Жизнь имеет удивительную привычку заканчиваться ровно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Не в глубокой старости, окруженная внуками и белыми простынями, а вот так — на пятьдесят четвертом километре трассы Екатеринбург — Тюмень, в визге тормозов и хрусте металла.
Арине было девять, когда её мир раскололся надвое. Скорлупа тонкого детского счастья разлетелась на осколки от удара многотонной фуры, которая вылетела на встречную полосу, словно огромный бездушный зверь. Отец даже не успел вывернуть руль — его пальцы так и застыли на баранке, сжимая её с той же силой, с какой он когда-то подбрасывал дочь к потолку по воскресеньям, ловя в последнюю секунду под её заливистый смех. Мать, сидевшая рядом, приняла удар на себя. Она всегда защищала Арину — от разбитых коленок, от школьных обидчиц, от ночных кошмаров. В тот миг она защитила её снова, заслонив собой дочь от летящего в салон двигателя.
Потом была тишина. Арина помнила запах бензина и чьи-то сильные руки, вытаскивающие её из этого ада. Она помнила, как оглянулась и увидела мамину руку, безвольно свесившуюся из смятой двери. Ту самую руку, которая пахла ванильным кремом, когда мама замешивала тесто для воскресных пирогов.
С той секунды жизнь разделилась на «до» и «после». «До» осталось в шкатулке памяти, где хранился папин смех и мамины объятия. А «после» началось здесь, в Каменске-Уральском, в детском доме с его бесконечными коридорами, где каждый шаг отдавался эхом, многократно усиленным казённым равнодушием. Железные кровати, выстроенные в ряд, как солдаты на плацу. Чужие лица воспитателей, которые сменялись каждые полгода, так и не удосужившись запомнить, как зовут девчонку из третьей палаты с испуганными глазами цвета осеннего неба.
Экономический колледж стал не выбором, а единственной дверью, которая приоткрылась перед ней после выпуска. Бесплатная специальность, общежитие — спасибо государству за эту иллюзию заботы. Бухгалтерия, дебет с кредитом, сухие столбцы цифр. Арина не мечтала о них, она просто училась выживать. Но даже с дипломом мир оказался негостеприимен. Работодатели пролистывали её анкету, цеплялись взглядом за строчку «воспитанница детского дома» и, вежливо улыбаясь, обещали перезвонить. Их глаза становились пустыми и скользкими, как зимний лед. Она никогда не дожидалась этих звонков.
Екатеринбург встретил её шумом проспектов и равнодушием каменных джунглей. Работа консультантом в бутике одежды в торговом центре стала её личной клеткой. Не пыльно, не тяжело, и зарплата — слезы. Но зато каждый день Арина дышала воздухом другой жизни, той, где люди не считают деньги, выбирая шёлковый шарф, где пахнет дорогим парфюмом, а не хлоркой. Она водила пальцем по прохладной ткани пиджаков, цена которых равнялась её трехмесячному окладу, и позволяла себе мечтать. Просто мечтать, как в детстве, когда веришь, что однажды судьба заметит твое усердие, заглянет в твои глаза и скажет: «Хватит, ты заслужила».
И судьба заметила. Вернее, она вошла в бутик в конце сентября, цокая начищенными туфлями по мраморному полу.
Арсений Росинский был из тех людей, чье присутствие заполняет собой все пространство. Не громким голосом или размашистыми жестами — нет. Той особой, породистой уверенностью, которая въедается в осанку, в поворот головы, во взгляд человека, никогда не знавшего, что такое пустой холодильник или страх перед коммунальными платежами. Он пришел выбрать подарок матери на юбилей. Долго, почти медитативно перебирал шарфы и палантины, откладывая то один, то другой. Арина наблюдала за ним со стороны, не навязываясь. В ней не было привычной угодливости — детдомовская закалка научила её держать дистанцию.
Она подошла, лишь, когда заметила его замешательство. Спокойно, без заискивания показала ему шёлковый платок с неброским, изысканным узором. Тот самый, который лежал чуть в стороне, не на виду. Арсений посмотрел на неё с неожиданным, острым интересом, задержав взгляд дольше, чем позволяли приличия.
— Вы всегда так спокойно разговариваете с клиентами? — спросил он, доставая из бумажника карту, которая не знала лимитов.
— А как надо? — удивилась Арина.
— Обычно либо лебезят, либо смотрят свысока. Вы — ни то, ни другое.
Он ушёл, но на следующий день вернулся. Спросил шарф, которого в ассортименте не было и никогда не будет. Арина вежливо ответила, извинилась. Он кивнул и ушёл. Пришёл снова через два дня — без повода. Просто стоял у прилавка, пока она раскладывала новую коллекцию, задавал пустые вопросы, смотрел на её руки.
Через месяц он пригласил её на ужин. Ресторан назывался «Лазурный берег» и находился в самом центре, в пяти минутах от её работы, но Арина ни разу не видела этой вывески. Для неё центр города был станцией метро «Площадь 1905 года» и переходом к торговому центру. Остальное — декорации из чужой жизни.
Она сидела напротив него, рассматривая меню без цен (их просто не было напечатано), и не понимала половины названий. Ей казалось, что она спит. Что это прекрасный нежный сон, в котором сирота из казенного дома вдруг оказалась за одним столом с принцем.
— Ты совсем одна? — спросил он тогда, накрывая её ладонь своей. Его пальцы были тёплыми и сухими.
— Никого из родных, — прошептала она. — Никого совсем.
— Это можно исправить, — улыбнулся он.
Свадьбу сыграли через полгода. Скромную, почти тайную, в захолустном ЗАГСе на окраине. Арсений сказал, что его мать не любит показухи и траты на «этот цирк». Арина согласилась, хотя в груди что-то ёкнуло, сжалось в тугой комочек. Она так мечтала о белом платье, о фате, о фотографиях, которые можно будет повесить на стену и показывать детям. Но главное — она получила семью. Свой дом. Человека, который обещал быть рядом всегда.
Пусть свекровь, Алла Михайловна, смотрела на неё так, будто Арина занесла в их стерильно-чистый дом грязь на подошвах. Пусть называла её «наша Золушка» с такой интонацией, от которой слово превращалось в пощечину. Пусть в элитном особняке Арина боялась лишний раз пройти по паркету или открыть холодильник. Всё это можно перетерпеть. Она привыкла заслуживать. Терпением, преданностью, улыбкой, когда хочется плакать. Она заслужит и эту любовь.
Два года она старалась изо всех сил. Готовила ужины по изысканным рецептам, но свекровь лишь морщилась и отодвигала тарелку, едва притронувшись к еде. Покупала подарки к праздникам — духи, шали, украшения, — которые бесследно исчезали в гардеробной и никогда больше не появлялись на свет. Арина улыбалась, когда Алла Михайловна при гостях называла её «находкой Арсения», и все понимали истинный смысл этих слов. Она стискивала зубы и ждала. Ждала чуда, которое должно было случиться, ведь не может же быть, чтобы весь этот фарш был просто игрой?
Чудо пришло в обличье диагноза. Хроническая почечная недостаточность. Диализ три раза в неделю. Сердце слабеет с каждым месяцем. Врачи в дорогих клиниках разводили руками. Очередь на донорскую почку из федерального листа ожидания растянется на годы, а время Аллы Михайловны уходило. Счёт шёл на месяцы. Может быть, на недели.
Арсений нашел её в больничном коридоре, у дверей палаты, за которыми его мать была подключена к аппарату «искусственная почка». Он опустился перед Ариной на колени. Прямо на холодный кафельный пол, равнодушный и грязный после сотен больничных бахил. Взял её руки в свои. Этот жест она видела только в кино. И не верила, что такое бывает на самом деле.
— Я знаю, о чём прошу, — голос его дрожал, глаза блестели. — Знаю, что это слишком много. Но ты — единственная, кто может её спасти. Единственная на всём свете.
— Я? — голос Арины сел. — Почему я?
— Твои анализы. Помнишь, полгода назад ты проходила обследование? Я попросил врачей заодно проверить совместимость. На всякий случай. Ты подходишь идеально, Арина. Один шанс на тысячу, и это ты.
Она молчала. Шум в ушах нарастал, заглушая больничную суету, писк аппаратов, чьи-то шаги. Отдать почку? Часть себя? Орган, без которого, говорят, можно жить. Она читала об этом. Искала информацию ночами, когда не могла заснуть от тоски по настоящей семье, по принятию. Теперь ей предлагали купить это принятие самой дорогой ценой.
— А ты? — спросила она, и собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Ты же ее сын, родная кровь? Почему не ты?
Арсений достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. Протянул ей. Медицинское заключение, испещрённое печатями. Несовместимость по системе HLA. Человеческие лейкоцитарные антигены. Латынь, цифры, аббревиатуры, которые ничего не значили для Арины.
— Я сдавал анализы первым, — голос его дрогнул. — Ещё, когда маме только поставили диагноз. Думаешь, я бы просил тебя, если бы мог сам? Думаешь, я не отдал бы ей обе почки, если бы это было возможно?
Она смотрела на бумагу и верила. Верила, потому что хотела верить. Потому что вся её жизнь была построена на вере в то, что люди, в глубине души, добры. Что они не способны на настоящее, хладнокровное зло. Арсений не стал бы просить её о таком, будь у него другой выход. Он же любит её. Два года нельзя притворяться. Нельзя.
Три дня он не отступал. Приносил кофе в постель, гладил по голове, обнимал так крепко, что она забывала о страхе, растворявшем внутренности ледяным киселем.
— Ты станешь частью семьи по-настоящему, — шептал он в темноте спальни. — Не просто штамп в паспорте, а кровь и плоть. Мама будет любить тебя как родную дочь. Я клянусь тебе.
— А после операции мы улетим на Мальдивы. Только ты и я. На целый месяц. Ты заслужила. Ты заслуживаешь всего самого лучшего.
Она представляла благодарную улыбку Аллы Михайловны. Представляла, как свекровь впервые обнимет её — не холодно, не напряженно, а по-настоящему. Скажет: «Спасибо, дочка». И страх перед скальпелем съеживался, становился маленьким и незначительным. Она так долго мечтала о семье. Так отчаянно хотела быть нужной. Принадлежать кому-то.
— Хорошо, — сказала она на третий день. Собственный голос показался чужим, далеким, будто говорил кто-то другой. — Я согласна.
Арсений прижал её к себе, зарылся лицом в волосы. Она не видела, как дрогнули его губы в короткой, торжествующей улыбке.
Накануне операции Арина подписывала документы в кабинете заведующего отделением. Стопка бумаг росла на столе, как снежный ком. Информированное согласие, отказ от претензий, протоколы, акты — каждый со своим номером и мокрой печатью. Голова гудела от бессонницы и вороха мыслей. Строчки расплывались перед глазами, сливаясь в серую, однородную массу.
— Вот здесь еще, — Арсений ткнул пальцем в очередной пункт. Голос его звучал буднично, деловито, как у риелтора, оформляющего сделку. — Стандартная формальность. На случай форс-мажора. Такое во всех больницах требуют.
Арина пробежала глазами текст. Что-то о возможности использования органа для другого пациента, если основной реципиент по медицинским показаниям окажется непригоден. «Форс-мажор». Какая разница, какой там форс-мажор? Мысли путались. Она хотела только одного — чтобы всё закончилось. Чтобы наступило завтра. Послезавтра. Через неделю, когда швы затянутся, боль уйдет, и свекровь посмотрит на нее новыми глазами.
Ручка скользнула по бумаге, оставляя размашистую подпись.
— Готово, — выдохнул Арсений, забирая листы.
Утром её везли по коридору на каталке. Лампы дневного света над головой слились в сплошную, пульсирующую белую полосу. Каждое мигание отдавалось в висках, вторило бешеному стуку сердца. Арсений шел рядом, сжимая её руку. Она вцепилась в него, как в спасательный круг.
— Я буду ждать, — сказал он у дверей операционной, наклоняясь для поцелуя. — Как только проснешься — я рядом. Первое, что ты увидишь — моё лицо. И потом — сразу Мальдивы, слышишь? Как только встанешь на ноги.
Она хотела ответить, сказать ему что-то очень важное, то, что давно носила в себе. Но санитар уже толкнул каталку вперед, и дверь операционной, тяжелая, герметичная, поползла, закрывая его лицо. Последнее, что она запомнила перед тем, как наркоз накрыл её своим ватным, беспощадным одеялом — это его лицо в проеме закрывающихся дверей. Такое родное. Такое любимое. Такое бесконечно дорогое.
Очнулась она в другом мире.
Потолок над головой был не белым, а грязно-серым, с разводами старой побелки и трещинами, напоминающими карту неизвестной страны. Вместо отдельной палаты с видом на сосны, которую обещал Арсений, — четыре кровати в ряд, железные, с панцирными сетками, как в детдоме. Вместо тишины и покоя — надрывный, лающий кашель соседки у окна, скрип пружин, бормотание телевизора, по которому шла дурацкая викторина.
Боль в левом боку накатывала волнами. Густая, тяжелая, она жила своей жизнью. С каждым вдохом разрасталась, заполняя собой всё тело, вытесняя мысли, чувства, саму реальность. Арина попыталась пошевелиться. Тело не слушалось. Мышцы отказывались повиноваться, превратившись в кисель. Рука нащупала под одеялом дренажную трубку — тонкого, безжалостного змея, уходящего куда-то под толстую марлевую повязку. От этого прикосновения к чужеродному предмету в собственном теле её затошнило, комок подкатил к горлу.
— Где Арсений? — прошептала она пересохшими губами.
Рядом никого не было. Только чужая старуха кашляла, не переставая, да телевизор вещал про выигрыш миллиона.
Он обещал. Обещал быть рядом. Обещал, что его лицо станет первым, что она увидит. Он обещал.
День сменялся ночью, ночь — днем. Арина теряла счет времени. Медсестры приходили делать уколы, проверять капельницы, равнодушно поправлять простыни. На её вопросы: «Когда меня переведут? Где мой муж?» — они пожимали плечами и советовали не волноваться. Волноваться ей было нельзя.
Дверь открылась на четвертый день.
Арина лежала под капельницей, когда в палату вошли. Первым — Арсений. В дорогом, с иголочки костюме, начисто выбритый, спокойный и собранный. Ни тени волнения на лице. За ним санитар катил инвалидное кресло с Аллой Михайловной, укутанной в кашемировый плед. А следом, взявшая Арсения под руку с той собственнической непринужденностью, с какой держат своё, законное, шла женщина, которую Арина никогда раньше не видела. Высокая, черноволосая, с фигурой модели. На ней было платье алого цвета, обтягивающее каждый изгиб.
Арсений подошёл к кровати. Не глядя Арине в глаза, не спрашивая, как она себя чувствует, он бросил ей на грудь коричневый конверт. Плотная бумага упала с глухим стуком, холодом ударив сквозь тонкую больничную рубашку.
— Это тебе.
Ни «солнышка», ни «родная». Ни «как ты себя чувствуешь, я так волновался». Голос звучал так, будто он разговаривал с официанткой, принесшей не тот заказ. Вежливо и бесконечно равнодушно.
Арина непослушными, ватными пальцами вскрыла конверт. Достала документы. Заголовок прыгал перед глазами, отказываясь складываться в слова. «Заявление о расторжении брака». Мировой суд. Дата подачи — три дня назад. Тот самый день, когда она лежала на операционном столе.
— Я не понимаю… — прошептала она. Голос прозвучал тонко, по-детски, жалобно. — Почему? Я же… Я сделала всё, что ты просил. Всё.
Алла Михайловна жестом остановила санитара и развернула кресло, чтобы видеть лицо невестки целиком. Не упустить ни одной эмоции.
— Сделала. Хотя бы на это сгодилась.
Её осунувшееся, бледное после процедур лицо исказилось гримасой брезгливого торжества. Маска светской львицы, которую она носила два года, наконец сползла. Она смотрела на Арину так, как смотрят на использованную салфетку — перед тем, как скомкать и выбросить.
— Ты ведь не думала всерьез, что мой сын женился на тебе по любви? На детдомовской нищенке, без гроша за душой, без образования, без единого родственника, который бы за тебя вступился? Спросил, куда ты пропала?
Монитор у кровати запищал тревожно, задергались цифры. Арина не слышала. В ушах нарастал гул, плотный и тяжелый, заглушающий все.
— Ты была нужна, потому что у тебя подходящая группа крови и никого, кто стал бы задавать вопросы. Только поэтому. А использованный товар в приличном доме не держат.
Женщина в красном выступила вперед. На её безымянном пальце сверкнуло кольцо — камень размером с ноготь мизинца, огромный, почти бутафорский.
— Меня зовут Яна, — улыбнулась она. От этой улыбки хотелось зажмуриться. — Яна Труникова. Мы с Арсением вместе со времен университета. С первого курса. Пока я строила карьеру в Милане, он нашел… временную замену. С нужными параметрами.
Она положила руку на живот. Жест, простой и чудовищный одновременно. Тот самый жест, который Арина столько раз представляла себе, мечтая о собственном ребёнке.
— Здесь будущий наследник семьи Росинских. Законный наследник, которого все так ждали.
— Весь этот фарс с женитьбой мы спланировали два года назад, — кивнул Арсений. — Как только маме поставили диагноз и стало ясно, что нужен донор.
Коротко, деловито. Маска окончательно сползла с его лица. Обнажилось то, что пряталось под ней все два года. Холодный, расчетливый механизм. Человек, привыкший получать желаемое любой ценой, не считаясь с чужой болью, чужой жизнью.
Яна смотрела на Арину. На её бледное, заострившееся лицо. На дренажные трубки, торчащие из-под одеяла. На руки, всё ещё сжимающие конверт с документами о разводе. В этом взгляде не было ни капли жалости. Только снисходительное презрение к наивной дурочке из детдома, которую оказалось так легко обвести вокруг пальца. И густое, тягучее удовольствие от чужого унижения, от своей окончательной победы.
Арина лежала неподвижно, глядя в серый потолок. Обломки её мира медленно, мучительно складывались в новую, чудовищную картину. Два года любви, которой никогда не существовало. Брак-ловушка, спланированный с первого дня. Жертва, которая для них ничего не значила, лишь облегчила задачу. Её нашли по анализам, приручили красивыми словами, использовали до последней капли, а теперь выбрасывали как расходный материал. Выполнивший свое назначение.
Арсений первым нарушил молчание. Полез во внутренний карман пиджака, достал тонкую пачку купюр, перетянутую банковской лентой. Положил на тумбочку рядом с графином воды.
— Сто пятьдесят тысяч, — произнес он тоном человека, закрывающего досадную формальность. — Хватит на комнату в коммуналке, пока будешь восстанавливаться. Подпиши согласие на развод без претензий и разойдемся по-хорошему.
Арина смотрела на деньги. На эту жалкую стопку бумажек, кинутую ей как подачка. И что-то внутри нее сдвинулось. Треснуло. Начало ломаться с противным, скрежещущим звуком.
Она попыталась приподняться на локтях. Боль в боку полоснула ножом, перехватила дыхание, но она заговорила. Хрипло, сквозь слезы, которые уже не могла сдерживать.
— Сто пятьдесят тысяч за мою почку? За два года жизни с вами? Я пойду в полицию! Я все расскажу!
— Расскажешь, что? — Арсений даже не повысил голос. От этого ледяного спокойствия становилось ещё страшнее. — Что ты добровольно подписала информированное согласие? Добровольно, Арина. Это ключевое слово. Никакого принуждения, никакого давления. Так скажет любой суд, любой следователь. У нас есть твоя подпись под каждым документом.
Алла Михайловна поморщилась и махнула рукой санитару.
— Поехали отсюда. Здесь воняет хлоркой и нищетой. Мне вредно волноваться.
Яна взяла Арсения под руку, и они двинулись к двери. Все трое, не оглядываясь. Уверенные в своей победе. Каждый их шаг отдавался в голове Арины гулким ударом, выбивающим остатки сил, остатки веры в справедливость, в людей, в саму возможность того, что добро когда-нибудь побеждает.
Арсений уже взялся за дверную ручку, когда дверь резко распахнулась снаружи, едва не ударив его по лицу.
В палату вошел высокий мужчина в белом халате. Седеющие виски, острый, пронизывающий взгляд человека, привыкшего принимать решения о жизни и смерти по нескольку раз на дню. За ним следовали две медсестры и молодой ординатор. Лица у всех были напряженные, сосредоточенные.
— Что здесь происходит? — голос врача резанул воздух, заставив Арсения отступить на шаг. — Кто разрешил подвергать пациентку такому стрессу? Она четвертые сутки после операции, еще под капельницей!
Он бросил короткий взгляд на монитор, на заплаканное лицо Арины, на троицу у двери. В его глазах мелькнуло плохо скрываемое отвращение.
— Доктор Ефимов, — попытался вернуть себе высокомерие Арсений. — Это семейное дело. Мы уже уходим.
— Семейное дело? — Ефимов повернулся к нему. Что-то в его взгляде заставило Арсения замолчать на полуслове. — Боюсь, у меня для вас новости, господин Росинский. Для всех вас.
Он сделал паузу. И в этой тишине Арина впервые за весь этот кошмарный день почувствовала нечто похожее на надежду. Крохотную, едва тлеющую искру.
— Трансплантация вашей матери была отменена.
Слова упали в тишину палаты, и несколько секунд никто не шевелился, не дышал.
— Что значит — отменена? — голос Аллы Михайловны сорвался на визг. — Я чувствую себя лучше! Мне делают капельницы!
— Вы чувствуете себя лучше благодаря обезболивающим и поддерживающей терапии, — Ефимов говорил спокойно, профессионально, излагая факты. — Непосредственно перед пересадкой, когда почка донора уже была извлечена и подготовлена к трансплантации, финальный экспресс-анализ вашей крови выявил острую фазу гепатита С и критическое ухудшение сердечной функции. Если бы мы продолжили операцию, вы бы с высокой вероятностью умерли на столе. Консилиум принял решение отменить пересадку.
Лицо Арсения посерело, приобретая оттенок больничных стен. Алла Михайловна схватилась за бок, под кашемировым пледом — там, где был только подготовительный разрез. Яна прикрыла рот ладонью, и бриллиант на её пальце тускло блеснул под казенными лампами.
— А почка? — выдавил Арсений. — Что с почкой?!
— Извлеченный орган может жить вне тела максимум четыре-шесть часов, — Ефимов сложил руки на груди. — Когда основной реципиент признан непригодным, орган по протоколу предлагают следующему по приоритету пациенту из федерального регистра с совместимыми параметрами. Благодаря пункту в согласии, которое подписала ваша жена, мы имели полное законное право распорядиться органом для спасения другой жизни.
— Это наша почка! — шагнул к врачу Арсений. — Мы оплатили операцию! Мы имеем право!
— Человеческий орган — не собственность, — оборвал его Ефимов. В голосе зазвенело нескрываемое презрение. — Это не товар, который можно положить в холодильник и использовать, когда вам удобно.
Арина лежала неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Документ, который Арсений заставил её подписать, чтобы обезопасить себя — теперь работал против него. Горькая, страшная ирония.
— Кому? — прошептала она. — Кому досталась моя почка?
Ефимов повернулся к ней. Его взгляд смягчился.
— Получатель дал разрешение раскрыть свою личность донору. Он хочет лично вас поблагодарить. Это Ярослав Николаевич Голицын.
Имя прозвучало в тесной палате, как гром среди ясного неба. Арина не знала этого человека лично, но слышала о нем, как и все в Екатеринбурге. Основатель строительного холдинга, владелец торговых центров и логистических комплексов по всему Уралу. Один из богатейших людей региона. Ходили слухи, что он исчез из публичного пространства из-за тяжёлой болезни. Теперь всё вставало на свои места.
У Арсения подкосились ноги. Он схватился за спинку кровати соседней пациентки, чтобы не упасть. Губы его шевелились беззвучно. Его швейная фабрика со всеми цехами была даже не подсобным помещением для человека уровня Голицына.
— Помощник Ярослава Николаевича просил передать, — продолжил Ефимов, обращаясь теперь только к Арине, — что он хотел бы перевести вас в палату повышенной комфортности. Голицын хочет лично поблагодарить женщину, которая спасла ему жизнь.
Арина перевела взгляд на троицу у двери. На людей, которые минуту назад излучали торжествующее высокомерие, а теперь стояли с вытянувшимися от ужаса лицами. Арсений мгновенно сменил тактику. Голос стал медовым, умоляющим — таким знакомым и таким отвратительным.
— Ариша, дорогая, забудь про эти бумаги. Это была шутка. Проверка. Мы погорячились…
Он потянулся к её руке. Арина отдёрнула её так резко, что боль в боку прошила тело раскаленной спицей. Но она не издала ни звука. Только повернулась к доктору и произнесла голосом, которого сама от себя не ожидала — твердым, спокойным, ледяным:
— Вызовите охрану. Здесь посторонние.
Охранники клиники появились через минуту. Они вывели сопротивляющегося Арсения, выкатили инвалидное кресло Аллы Михайловны, которая шипела проклятия и грозила судами. Яна плелась следом, её каблуки цокали по линолеуму, и бриллиантовое кольцо больше не казалось таким ослепительным. Дверь закрылась за ними. В палате стало тихо. Только капельница мерно отсчитывала секунды новой жизни.
Перевод в одноместную палату на верхнем этаже занял меньше часа. Контраст был настолько разительным, что Арина не сразу поверила в реальность происходящего. Широкое окно во всю стену с видом на город. Кожаный диван для посетителей. Отдельная душевая. Телевизор на стене. Тишина, уютная, исцеляющая.
Помощник Голицына, Платон Эдуардович Никифоров, подтянутый мужчина с внимательными серыми глазами, сообщил, что все расходы на лечение и восстановление покрывает холдинг.
— Почему? — спросила Арина. Слезы снова потекли по щекам, но другие. Не от боли или унижения. От невыносимого контраста между тем, что она пережила, и тем, что происходило сейчас.
— Для Ярослава Николаевича ваша почка — это второй шанс увидеть, как встает солнце над Уралом, — ответил Никифоров. — Он всегда платит по долгам. Всегда.
Через неделю, когда Арина смогла сидеть без острой боли, к ней пришел Роман Георгиевич Нестеров, глава юридического департамента холдинга. Пожилой человек с цепким взглядом судебного волка, повидавшего сотни дел и выигравшего большинство из них. Он разложил на прикроватном столике папку с документами и заговорил негромко, но весомо.
— Ваш муж допустил ошибку, Арина Кирилловна. За два года брака он регистрировал активы на ваше имя. Швейный цех на Уралмаше, долю на фабрике, коммерческие помещения в центре, загородный дом. Хотел защитить имущество от кредиторов и налоговой. Был уверен, что вы навсегда останетесь под его контролем.
Арина слушала, не веря собственным ушам.
— Теперь, подавая на развод без требования раздела имущества, он юридически отказывается от всего, что записано на вас. Мой совет: подпишите согласие молча, не упоминая активы, и дождитесь решения суда.
Человек, называвший её наивной дурочкой, сам попался в ловушку собственной самонадеянности.
Встреча с Голицыным состоялась через три недели. На крыше клиники, где была оборудована зона отдыха с видом на башню. Ярославу Николаевичу было около семидесяти. Даже ослабленный после операции, укутанный в плед в плетёном кресле, он излучал ту особую ауру власти, что отличает людей, привыкших превращать слова в реальность.
— Так вот ты какая, — произнес он, долго глядя на неё из-под седых бровей. — Женщина, которая отдала часть себя демону, а Бог перенаправил её дар ко мне.
Он говорил прямо, без светских любезностей. Рассказал, что изучил её историю — от детдома до предательства. Что видит в ней что-то, напоминающее ему погибшую десять лет назад внучку.
— Деньги от активов Росинского — это хорошо, — продолжил он. — Но без умения ими управлять они растают, как снег. Мир жесток, Арина. Хорошего человека без зубов сожрут заживо.
Он протянул ей морщинистую руку.
— Стань моей приёмной внучкой. Юридически это просто смена фамилии. Но фактически — семья. Войди в неё, пройди обучение. И превратись в женщину, способную смотреть на бывшего мужа и видеть не гиганта, а жалкого муравья.
Арина вспомнила насмешки Аллы Михайловны. Презрительную улыбку Яны. Холодные глаза Арсения. Если она вернется в мир просто Ариной, без связей, без поддержки — они найдут способ растоптать ее снова. Им нельзя этого позволить.
Она взяла руку Голицына. Ее хватка оказалась крепче, чем можно было ожидать от женщины, которая три недели назад лежала на операционном столе.
— Научите меня, — сказала она. — Научите уничтожить их.
Голицын улыбнулся. Широко, с хищным блеском в глазах.
Распорядок следующих месяцев был безжалостен.
В пять утра — восстановительная физкультура с инструктором. Тело, израненное, ослабленное, надо было заново учить слушаться, делать сильным, гибким, неуязвимым. В семь — завтрак с Ярославом Николаевичем за чтением деловых изданий.
— Почему упали акции металлургов? Как это отразится на строительной отрасли? Думай, Арина. Анализируй. Это теперь твоя жизнь.
С девяти до трех — частные уроки. Менеджмент, корпоративное право, бухучет, публичные выступления. Преподаватели — лучшие специалисты города, которых нанял Голицын. Арина впитывала знания как губка. Ее образование в экономическом колледже оказалось неплохим фундаментом. Просто раньше не было возможности его развить.
С четырех до семи — практика на реальных переговорах в офисах холдинга. Она сидела в углу переговорных, слушала, смотрела, запоминала. Как ведут себя люди с деньгами и властью. Какие слова говорят, а какие умалчивают. Как блефуют, как давят, как заключают сделки.
Арина погружалась в учебу с яростью человека, которому нечего терять и есть что доказать. Каждый урок становился кирпичиком в стене ее новой личности. Каждый навык вытеснял прежнюю неуверенность. Она училась читать финансовые отчеты, понимать рыночные механизмы, держать себя в любом обществе. По вечерам иногда плакала от усталости, шрам на боку заживал медленно, ныл перед дождем. Но утром она вставала и продолжала.
Внешние изменения отражали внутренние. Длинные волосы, за которыми она так долго ухаживала, уступили место элегантному каре — строгому, деловому. Мешковатая одежда, в которой она пыталась стать незаметной, сменилась дорогими костюмами от хороших портных, сидевшими идеально. Но главное изменилось в глазах. Исчезла мольба об одобрении, детдомовский страх оказаться ненужной, выброшенной. Остался только острый, аналитический взгляд человека, который точно знает себе цену.
Отчеты юриста Нестерова приходили каждую неделю. Аккуратно подшитые в папки с логотипом холдинга. Арина изучала их с тем же вниманием, с каким хирург изучает снимки перед сложной операцией.
Развод оформили четыре месяца назад. Мировой судья поставил штамп за одно заседание, даже не задавая лишних вопросов. Арсений тем временем готовил пышную свадьбу с Яной. Заказал ресторан на сто пятьдесят гостей. Платья из миланского ателье. Обручальные кольца от ювелира, который обслуживал половину екатеринбургской элиты.
Состояние Аллы Михайловны неуклонно ухудшалось. Диализ трижды в неделю в частной клинике. Кардиологические осложнения. Счета росли как снежный ком. Около двухсот тысяч рублей ежемесячно только на поддержание матери в относительно стабильном состоянии.
— Он начал распродавать машины, — сообщил Нестеров на очередной встрече, раскладывая документы на столе переговорной. — Сначала ушел «Порше», потом джип. На рынке ходят слухи, что «Росинский текстиль» ищет крупного инвестора для покрытия кассового разрыва. Отчаянно ищет.
Арина отвернулась к окну. За стеклом расстилался ночной Екатеринбург. Россыпь огней, уходящая к горизонту. Башни делового центра. Мерцающие рекламные экраны на крышах.
— Тогда мы дадим ему инвестора, — сказала она не оборачиваясь. — Создайте компанию без видимой связи с холдингом. Юридический адрес в Москве, номинальные директора, непрозрачная структура через офшоры. Назовем ее «Возрождение Инвест».
— Какова конечная цель? — Нестеров достал блокнот.
— Не покупать его компанию. Это слишком быстро. Слишком милосердно для человека, который бросил меня умирать. Нет. Повесить ему на шею золотую веревку. Которую он сам с радостью наденет, принимая за спасательный круг. И медленно, очень медленно затянуть.
Приглашение на закрытый прием для инвесторов холдинга Арсений получил курьером через две недели. Роскошный конверт с золотым тиснением, дорогая бумага ручной выделки. Намек на возможное партнерство с владельцем перспективного швейного производства. Он не задался вопросом, почему гигант уровня Голицына вдруг заинтересовался его тонущим бизнесом. Не проверил, кто стоит за «Возрождение Инвест». Видел только нули на потенциальном чеке и уже мысленно подсчитывал, сколько проблем сможет решить одним махом.
Ресторан «Вертикаль» на пятьдесят первом этаже сиял в тот вечер сотнями огней. Они отражались в хрустальных бокалах с шампанским и бриллиантах на шеях гостей, съехавшихся со всего Урала. Арсений стоял у барной стойки, поправляя запонки и оглядывая зал в поисках представителей инвестиционного фонда.
Ярослав Голицын поднялся на небольшую сцену у окна. Постучал по микрофону, привлекая внимание.
— Дамы и господа, позвольте представить вам нового директора «Возрождение Инвест», мою приемную внучку — Арину Голицыну.
Она спускалась по лестнице. В платье изумрудного цвета, струящемся, переливающемся, подчеркивающем фигуру. На шее — колье, подарок Голицына в честь окончания обучения, где десятки бриллиантов играли в свете софитов. Арина поймала взгляд Арсения, застывшего с бокалом в руке, и скользнула по нему равнодушно, как по предмету интерьера. Поднялась на сцену.
Ее голос, когда она заговорила о видении компании, ищущей честных партнеров с чистой репутацией и прозрачной отчетностью, звучал уверенно, твердо. Взгляд принадлежал человеку, привыкшему командовать и принимать решения.
Бокал выскользнул из пальцев Яны и разбился о паркет. Официант бросился с салфеткой, гости обернулись. Арсений стоял неподвижно, забыв дышать. Женщина, которую они бросили умирать в общей палате, теперь была наследницей крупнейшего холдинга, хозяйкой вечера, центром притяжения всех взглядов.
— Это невозможно… — пробормотала Яна, хватая его за рукав. — Нам нужно уходить. Немедленно.
— Подожди. — Арсений стряхнул ее руку. — Она же когда-то меня любила. Может, еще любит, где-то в глубине души. Это мой шанс, понимаешь? Наш шанс.
Он прорвался сквозь толпу гостей, расталкивая людей с бокалами, и окликнул ее по имени. Арина обернулась. На ее лице застыла вежливая пустота, какую обычно адресуют незнакомцам на улице.
— Простите, мы знакомы?
— Арина, это я, Арсений! Твой бывший муж!
Она слегка склонила голову, нахмурив брови.
— Ах да. Росинский, текстиль. Я читала ваше досье. Его готовили мои аналитики. Падающая выручка, просроченная кредиторка, кассовый разрыв в несколько миллионов. Интересно. Приходите в офис в понедельник, обсудим возможности. Но предупреждаю сразу — только бизнес. Никаких личных тем.
В понедельник Арсений сидел в дальнем конце длинного стола в переговорной, окруженный юристами и финансовыми аналитиками в дорогих костюмах. Они за минуту разнесли его поддельный финансовый отчет в клочья. Цифры не сходились с банковскими выписками. Контрагенты не существовали в реестрах. Выручка была нарисована ночью вместе с бухгалтером, который теперь нервно вытирал лоб платком.
Несмотря на это, Арина сделала паузу. Дала тишине повиснуть над столом, плотной, давящей.
— Мы готовы инвестировать сто миллионов рублей.
Арсений вскинул голову, не веря собственным ушам. Решил, что ослышался.
— Сто миллионов? — переспросил он.
— Конвертируемый заем под залог всех акций компании и личного имущества заемщика. Если целевые показатели продаж не будут достигнуты за три месяца — все переходит «Возрождение Инвест». Вы же профессионал, Арсений Викторович, человек с опытом и связями. Или вы не уверены в собственных способностях?
Он подписал, едва просмотрев документы. Торопясь закрепить удачу, пока она не ускользнула.
После его ухода Нестеров не скрывал хищной улыбки, собирая подписанные бумаги.
— Он только что взял заем под залог имущества, которое по решению суда о разводе является вашей собственностью, Арина Кирилловна. Цех на Уралмаше, помещения на Вайнера, загородный дом в поселке. Все это записано на вас. Предложить чужую собственность в качестве залога — это статья. Мошенничество в особо крупном размере. До десяти лет.
Арина кивнула, откидываясь в кресле.
— А показатели, которые мы установили, физически невыполнимы. Мы уже заблокировали его основные каналы сбыта, надавив на ключевых дистрибьюторов.
Досье на Яну Труникову Никифоров принес через неделю. Толстую папку с фотографиями, банковскими выписками, медицинскими заключениями. Яна на романтических ужинах с татуированным мужчиной по имени Тимур. Владелец сети автомоек, известный своими связями с криминалом. Регулярные переводы со счетов компании Арсения на счета любовника — сотни тысяч рублей ежемесячно. И главное: срок беременности, по данным женской консультации — двадцать недель.
Арина произвела простой расчет. Зачатие произошло около четырех с половиной месяцев назад. В этот период Арсений находился в командировке в Москве на текстильной выставке. Камеры отеля в Екатеринбурге зафиксировали Яну с Тимуром, входящих и выходящих из номера в течение нескольких дней. Группа крови Арсения — первая положительная, Яны — вторая положительная. У плода, согласно результатам скрининга — третья.
— Ребенок не его, — констатировала Арина, закрывая папку.
— Яна планировала обобрать его и сбежать с любовником, как только получит доступ к достаточной сумме, — подтвердил Никифоров. — Классическая схема.
Арсений, окрыленный подписанным контрактом, пригласил Арину на ужин — отпраздновать начало партнерства. Ресторан в историческом особняке XIX века в центре. Свечи в серебряных подсвечниках, белые скатерти, живая музыка из-за ширмы. Он включил обаяние на полную мощность. Признавался в раскаянии с видом человека, измученного совестью.
— Мать давила на меня, ты же понимаешь, она всегда была властной женщиной. А Яна — ошибка молодости, обуза, которую я готов сбросить. Я всегда любил только тебя, Арина. Готов бросить ее хоть завтра. Отправить мать в дом престарелых. Лишь бы вернуть тебя и начать все сначала.
Диктофон в ее сумочке записывал каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох.
— Я подумаю, — сказала она, вставая из-за стола и набрасывая пальто на плечи. — Наслаждайтесь ужином, Арсений Викторович. Возможно, это ваш последний ужин такого уровня.
Три месяца истекли в середине марта, когда снег на улицах Екатеринбурга лежал грязными, осевшими сугробами. Команда «Возрождение Инвест» приехала в офис Арсения с охраной и судебными приставами в форме. Он сидел за столом, уверенный в очередном поддельном отчете, показывающем рост продаж на двести процентов. Но внеплановая проверка на месте выявила пустые склады, простаивающее оборудование, фиктивных контрагентов.
— Полиция в приемной, — сообщил Нестеров, складывая документы в портфель. — Статья до десяти лет лишения свободы.
Арсений вскочил, опрокидывая стул. Выбежал через черный ход к машине и помчался в больницу — попрощаться с матерью до неминуемого ареста.
В палате Аллы Михайловны, заставленной медицинским оборудованием, он застал Яну. Она лихорадочно паковала его часы и золотые запонки в свою сумку.
— Ты… ты что делаешь?! — прохрипел он, хватаясь за дверной косяк.
— Ухожу, идиот. Пока не поздно, пока менты не приехали сюда.
Дверь открылась. Вошла Арина. В белом костюме, спокойная и холодная, как мартовский лед на Исети. Она молча бросила на пол папку. Фотографии разлетелись по линолеуму: Яна с Тимуром в ресторане, в машине, у подъезда его дома. Выписки о переводах украденных денег. Медицинское заключение о сроке беременности и группе крови плода.
Арсений схватил снимки. Его лицо исказилось, побагровело.
— Ребенок… не мой? — он переводил взгляд с фотографий на Яну. — Третья группа крови?
— У тебя первая, — произнесла Арина без выражения. — Элементарная генетика. Школьный курс биологии.
Он ударил Яну наотмашь по лицу с такой силой, что она отлетела к стене. Упала на пол, закричала, срываясь на визг:
— Ты идиот! Твоя мать — старая карга! Я ненавижу вас обоих! Всегда ненавидела!
Тогда Арина достала телефон и включила запись с того ужина. Голос Арсения заполнил палату, отражаясь от стен:
«Яна — ошибка молодости, обуза, которую я готов сбросить... Мать отправлю в дом престарелых, надоела со своими болячками...»
Алла Михайловна, прикованная к диализному аппарату, опутанная трубками, слышала каждое слово. Ее сын. Тот, ради которого она унижала Арину, требовала чужую почку, разрушала чужую жизнь — планировал сдать ее в богадельню. Избавиться, как от надоевшей мебели.
Мониторы начали тревожно пищать. Цифры на экранах заметались. Старуха захрипела, потянула костлявую руку к Арине, цепляясь за воздух:
— Помоги… дочка… умоляю…
Арина подошла к кровати. Посмотрела на эту руку. Ту самую, что махала презрительно, когда свекровь называла ее «детдомовской нищенкой» и «использованным товаром».
— Моя почка была даром любви, — тихо сказала она. — Я отдавала ее матери. Той матери, которую потеряла в девять лет на трассе под Тюменью. Вы мне не мать, Алла Михайловна. Вы — человек, который приказал сыну развестись со мной, пока я лежала в реанимации, истекая кровью и не зная, выживу ли.
Монитор взорвался истеричным писком, переходящим в сплошную линию. Арсений рыдал на полу, размазывая слезы по лицу. Сердце Аллы Михайловны остановилось. Не только от почечной недостаточности. От предательства собственного сына, услышанного ею в последние минуты жизни.
Арина развернулась и вышла из палаты. Не оглядываясь на крики и суету за спиной.
Арест произошел через два дня. На похоронах матери.
Церемония на Широкореченском кладбище была жалкой. Несколько дальних родственников, пришедших из чувства долга. Персонал ритуальной службы, равнодушно выполняющий свою работу. Новости о банкротстве и уголовном деле разлетелись по городу мгновенно, превратив Росинских в прокаженных. Яну задержали накануне в аэропорту Кольцово при попытке улететь в Дубай с чемоданом наличных. Статья — присвоение и растрата в особо крупном размере.
Когда батюшка закончил отпевание, и могильщики начали опускать гроб в мерзлую землю, к Арсению подошли двое в штатском. Наручники защелкнулись на запястьях прямо у свежей могилы. Его вели к служебной машине, когда он заметил черный «Мерседес» представительского класса на аллее, в тени старых берез. Тонированное окно опустилось на несколько сантиметров. Там, в солнцезащитных очках, несмотря на пасмурный день, сидела Арина. Она смотрела на него без злорадства, без торжества, без видимых эмоций. Просто смотрела, как на законченную картину. Как на закрытую главу.
Окно плавно поднялось. Машина тронулась и исчезла за поворотом аллеи.
Год спустя Арина стояла на Михайловском кладбище в Каменске-Уральском перед двумя скромными надгробиями из серого гранита. Она положила белые лилии на могилы родителей. Теперь здесь было ухожено, подстрижена трава, в вазах стояли свежие цветы. Она приходила сюда не плакать. Она приходила рассказать.
Рассказать о том, как изменилась ее жизнь за этот год. О том, что теперь она помогает людям, попавшим в похожую ситуацию. Оплачивает лечение тем, кто не может себе его позволить. Нанимает адвокатов для тех, кого пытаются обмануть так же, как обманули ее.
Шрам на левом боку давно превратился в бледную полоску, едва заметную под одеждой. Раньше она ненавидела его, видела в нем символ собственной наивности. Теперь смотрела иначе. Как на медаль. Доказательство того, что она прошла через ад, упала на самое дно — и поднялась. Стала сильнее. Умнее. Опаснее.
— Не помешаю? — раздалось за спиной.
Она обернулась на знакомый голос. Максим Ефимов стоял на аллее с двумя стаканчиками кофе в руках. В джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Без белого халата, в котором она привыкла его видеть.
— Ярослав Николаевич просил передать: «Не задерживайся, завтра совет директоров, важное решение». — Он помялся, переступая с ноги на ногу. — Передай ему спасибо за заботу. И… Арина, у тебя найдется время для ужина? Не делового. Просто ужина. Вдвоем, без протоколов и повесток дня.
Она посмотрела на него. На человека, который защитил её в тот страшный день в больничной палате. Который приходил проведывать ее каждый вечер, пока она лежала в клинике. Который терпеливо ждал целый год, пока она исцелится телом и душой. В его глазах не было расчета или корысти. Только искреннее восхищение. И робкая надежда.
— Ты как относишься к шашлыку в «Огоньке» на Вайнера? — улыбнулась она. — Или тебе нужны рестораны с видом на город и белыми скатертями?
Он рассмеялся. Легко, открыто. Протянул ей руку.
Они шли по аллее кладбища к машине вместе. Плечом к плечу. Их шаги звучали в унисон по гравийной дорожке. Солнце садилось над Уралом, окрашивая небо в золото, бросая длинные тени от старых деревьев. Оно сядет, погрузив землю в темноту. Но завтра обязательно поднимется снова.