### История первая: **Библиотека на Советской**
Анна Петровна работала в городской библиотеке имени Короленко уже тридцать лет. Она знала расположение каждой книги, каждой карточки в каталоге и каждого читателя, который переступал порог этого тихого царства. Библиотека располагалась в старом купеческом особняке на улице Советской, с высокими потолками и скрипучими половицами, и Анна Петровна считала себя не просто сотрудницей, а хранительницей этого места. Она носила строгие блузки с брошками, собирала волосы в тугой пучок и разговаривала всегда чуть слышно, даже за пределами библиотеки, словно боялась нарушить великое книжное безмолвие.
Её квартира находилась неподалеку, на улице Короленко, в старом кирпичном доме довоенной постройки. Это было её убежище, выверенное до миллиметра. В гостиной стоял полированный сервант «Гданьск», за стеклом которого теснились хрустальные салатницы, рюмки и фужеры, доставшиеся ещё от мамы. На стенах висели вышитые крестиком картины: «Три богатыря» и «Лебединое озеро». На подоконниках цвели герань и фиалки в глиняных горшочках. Каждую субботу Анна Петровна пекла пироги. Запах капусты, яблок или брусники разносился по всему подъезду, но соседи лишь вздыхали, проходя мимо её двери.
Сосед снизу, дядя Коля, был одиноким слесарем с завода «Чепецкмехан». Он носил промасленные телогрейки и громко топал, поднимаясь по лестнице. По вечерам у него гремел телевизор, и Анна Петровна, слыша сквозь стены звуки футбольных матчей, морщилась и поправляла занавески. Ей казалось, что настоящий мужчина должен быть другим — тихим, интеллигентным, ценящим покой. Она представляла, как они будут сидеть вечерами в её уютной гостиной, пить чай из чашек с золотым ободком и читать друг другу вслух Блока или Ахматову. Но дядя Коля явно не подходил на эту роль, да и она сама побаивалась его тяжелого взгляда.
В будни Анна Петровна возвращалась домой, переодевалась в домашнее платье, кормила кошку Маркизу и садилась в кресло с книгой. Иногда к ней забегала подруга Нина, учительница начальных классов, и они пили чай, обсуждая городские новости. Нина, полная и шумная, всегда говорила одно и то же: «Брось ты свои книги, Анна! Вон, в ДК „Россия“ танцы по субботам. Пойдем! Может, кого и встретишь». Но Анна Петровна только качала головой. Она была уверена, что её судьба придет сама, тихо, как читатель за редкой книгой.
И однажды это почти случилось. В библиотеку записался новый читатель — мужчина лет шестидесяти, в очках с тонкой оправой и в аккуратном, хотя и поношенном пальто. Его звали Борис Ильич. Он интересовался историей усадьбы Чайковского в Воткинске и попросил подобрать литературу о быте вятского купечества. Анна Петровна засуетилась, принесла ему редкие издания, краеведческие сборники. Он благодарил её таким тихим, интеллигентным голосом, что у неё дрогнуло сердце.
Борис Ильич приходил три раза. Аккуратно возвращал книги, делал пометки в блокнотике. На четвертый раз он принес ей цветок в горшке — герань, сказав: «Чтобы напоминала о лете, Анна Петровна. У вас тут так уютно, прямо как дома». Она покраснела, приняла цветок и поставила его на самое видное место. Весь день она ходила сама не своя, перебирая в голове возможное продолжение. Ей казалось, что вот оно — счастье, которое она так долго ждала.
Но Борис Ильич исчез так же внезапно, как и появился. Прошла неделя, другая. Анна Петровна дежурила у окна, выглядывая его фигуру. Читальный зал опустел, а его книги так и остались лежать на столе. Спустя месяц коллеги из библиотеки на улице Кирова, встретив её в очереди в «Молоке», сообщили: «Слышали, Анна? Борис Ильич-то, который к вам ходил, переехал к дочери в Нижний Новгород. Продал квартиру и уехал». Анна Петровна кивнула, купила молока и пошла домой.
Вечером она сидела на кухне, смотрела на герань на подоконнике и гладила кошку. За стеной, как обычно, гремел телевизор дяди Коли. Анна Петровна вздохнула и достала из серванта хрустальную салатницу. Она протерла её и поставила на место. В Глазове осталось много тихих женщин, готовых к домашнему счастью, и так мало мужчин, способных это счастье оценить. Герань цвела ярко-красным цветом, напоминая о надежде, которая уехала в Нижний Новгород.
### История вторая: **Парикмахерская «Локон»**
Лена Князева работала в парикмахерской «Локон», что находилась прямо напротив Дворца культуры «Россия». Окна зала выходили на площадь, и Лена часто поглядывала на прохожих, пока её клиентки сидели под феном. Ей было тридцать пять, и она давно смирилась со своей участью старой девы, хотя в душе всё ещё теплилась надежда. Лена была мастерицей своего дела — она умела делать такие стрижки, что женщины выходили от неё помолодевшими, и такие укладки, которые держались до следующего мытья головы. Она любила тишину и запах профессионального шампуня.
Дом Лены находился в пяти минутах ходьбы, в панельной пятиэтажке. Там её ждал рыжий кот Сема и огромная коллекция фарфоровых слоников. Слоники стояли на серванте, на книжной полке, на подоконнике и даже на кухонном шкафчике. Лена собирала их с детства, и каждый слоник имел имя и историю. По вечерам она включала телевизор, садилась в кресло с вязанием и коротала время в компании Семы и семидесяти трех слонов.
Мужчины попадали в её кресло редко, и это всегда было событием. Чаще всего это были занятые бизнесмены из местных ларьков или чиновники из администрации. Им нужна была быстрая стрижка «под ноль» — десять минут, и готово. Они сидели, уткнувшись в телефоны, и не замечали ни её нежных рук, ни её робких попыток завязать разговор. Пенсионеры, приходившие постричься, были вечно недовольны жизнью, ценами и молодежью. Они ворчали, и Лена молча подстригала их жидкие седые волосы, думая о своем.
Она мечтала о мужчине, которому можно было бы делать модную стрижку не торопясь, с которым можно было бы обсудить новый сериал или прочитанную книгу. Ей хотелось пригласить его на чай с мятой, показать своих слоников и услышать: «Какая у тебя уютная берлога, Лена». Но её тихая гавань была похожа на парикмахерскую в понедельник утром: пусто, тихо и ни одного клиента мужского пола.
В один из осенних дней, когда за окном моросил дождь и листья облепили тротуары, в «Локон» зашел молодой человек. Он оказался учителем истории из педагогического института — худой, высокий, в очках и с забавной нервозностью. Ему нужно было подстричься перед научной конференцией. Лена усадила его в кресло, накинула пеньюар и начала работу. Он сидел смирно, даже не листал журналы про прически, а просто смотрел в окно на серое глазовское небо.
Лена робко спросила: «Вам кофе?». Он вежливо отказался, поблагодарил. Она стригла его дольше обычного, стараясь продлить мгновение. Ей нравилось, как он сидит, как пахнет его одеколон — свежестью и чем-то книжным. Когда стрижка закончилась, он посмотрел в зеркало, улыбнулся и сказал: «Отлично. Спасибо». Расплатился и ушел.
Лена долго смотрела ему вслед. Вечером она перебирала своих слоников, гладила Сему и думала: «А вдруг?». Она ждала, что он вернется, но он не вернулся. Наверное, постригся в парикмахерской при институте, или уехал, или просто забыл про неё. Лена вздохнула и включила телевизор. Слоники стояли на полках, отражая свет лампы, и, казалось, тоже грустили. Им не хватало большой, надежной мужской руки, которая могла бы поставить их на новую, более красивую полку, которую кто-нибудь повесит для них.
### История третья: **Воспитательница в детском саду**
Светлана Сергеевна, для коллег просто Света, работала воспитателем в детском саду «Колокольчик» уже десять лет. Она обожала детей, но ещё больше она обожала порядок. В её группе всегда было идеально чисто, игрушки лежали по полочкам, а наглядные пособия висели ровно. Света придерживалась мнения, что хаос в комнате ведет к хаосу в голове, и этот принцип распространяла на всю свою жизнь.
Её однокомнатная квартира в новом районе за железной дорогой была похожа на картинку из скандинавского каталога мебели. Минимум вещей, светлые тона, функциональная мебель. Ничего лишнего. Ни пылинки. На кухне стояла кофемашина, на полке — книги по психологии, в шкафу — идеально выглаженная одежда. Света ждала мужчину, который органично впишется в этот интерьер, как идеально подобранный элемент декора: функциональный, красивый и не создающий беспорядка.
Мужчины, с которыми её знакомили подруги, приводили Свету в ужас. Они предлагали сходить на рыбалку, в гараж или в баню. Они громко смеялись, рассказывали сальные анекдоты и оставляли после себя грязную обувь. Света пыталась знакомиться на сайтах знакомств, но местные мужчины в анкетах писали «люблю активный отдых», что в их понимании означало палатки, костер и водку на природе. Для Светы же активный отдых заканчивался прогулкой по набережной реки Чепцы с последующим кофе в уютной кофейне.
Коллеги по садику, женщины попроще, советовали ей: «Света, будь проще, и люди к тебе потянутся». Но Света не умела быть проще. Для неё «проще» означало предать свои идеалы, позволить чужим носкам валяться под кроватью и мириться с запахом перегара по утрам.
Однажды в «Колокольчик» привели нового мальчика, и его отец задержался в раздевалке дольше обычного. Это был мужчина лет сорока, водитель автобуса, разведенный. Он неуклюже помогал сыну переобуться, то и дело поглядывая на Свету. Она заметила его взгляд, но сделала вид, что занята бумагами. Когда ребенок был готов, отец распрямился, посмотрел на неё и вдруг предложил: «Может, сходим куда-нибудь вечером? В кафе, посидим?».
Света представила кафе «Север» на площади, где по вечерам собирались шумные компании, пахло шашлыком и дешевым пивом. Она вежливо улыбнулась и ответила: «Извините, я очень занята. Подготовка к занятиям, отчёты. В другой раз». Он пожал плечами и ушел.
Дома Света долго сидела на идеально заправленной кровати и смотрела на белую стену. Она понимала, что, возможно, это был её шанс. Но её тихая пристань была настолько тиха, что разглядеть её с берега могли только те, кто и сам умел ходить бесшумно и ценить пустоту. Таких в городе почти не осталось. За окном шумели поезда, уходящие в Ижевск, увозящие мужчин туда, где больше денег, больше шума и меньше требований к идеальному порядку.
### История четвёртая: **Учительница музыки**
Марья Ивановна, которую все ученики и коллеги звали уважительно и сокращённо — МарьИванна, преподавала фортепиано в детской музыкальной школе №1 на улице Калинина. Всю свою жизнь она посвятила музыке. Её собственная карьера пианистки не сложилась — помешало замужество за военным и последующие переезды, но в Глазове она нашла своё призвание в обучении детей. Она была строгой, но справедливой, и из её класса выходили ученики, поступавшие в училища.
Её квартира в старом фонде, с высокими потолками и паркетом, была полна звуков даже в полной тишине. Старое фортепиано «Красный Октябрь» занимало полкомнаты. На этажерке лежали ноты, на стене висел портрет Чайковского. Казалось, в воздухе до сих пор витают отголоски этюдов Черни и сонат Моцарта, сыгранных её учениками за тридцать лет. Муж, полковник в отставке, умер пять лет назад, и МарьИванна наконец-то обрела долгожданный покой, который так ценила. Но вместе с покоем пришла и всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь боем курантов по телевизору да редкими звонками подруг.
Она мечтала о вечере, когда кто-то родной сядет рядом на вытертый диван, обнимет её за плечи и попросит: «Сыграй, Маша, „Лунную сонату“. Не для оценки, для души». Но вокруг были только ученики да их родители. Родители — вечно спешащие отцы, озабоченные ремонтом машин и добыванием денег. Им было не до Баха.
Однажды в школе появился новый настройщик пианино. Его звали Валентин Степанович, и он был пенсионером, подрабатывающим в свободное время. Худой, с длинными чуткими пальцами и внимательными глазами, он говорил так же тихо, как звучит флейта-пикколо. МарьИванна, услышав, как он настраивает рояль в актовом зале, замерла у двери. Ей показалось, что она слышит не просто подтягивание струн, а сам звук гармонии.
Она пригласила его в свой класс, чтобы он послушал её старенькое фортепиано. Валентин Степанович пришёл, долго и кропотливо работал, а МарьИванна, суетясь, напоила его чаем с мятой и вареньем из чёрной смородины. Он рассказал, что живёт один в частном доме на окраине, что каждое утро слушает пение птиц и что музыка — это единственное, что с ним осталось от покойной жены. На миг МарьИванне показалось, что это судьба. Два тихих человека, два одиночества, два музыканта в душе.
Он уходил, и она заметила, что его ботинки, хоть и чищеные, оставили на её только что вымытом полу несколько неярких следов. Она вздохнула и подумала: «Ничего страшного». Но Валентин Степанович больше не пришёл. Через неделю она узнала, что его вызвали настройщиком в районный центр, в Балезино, и он уехал. МарьИванна снова осталась одна с нотами и фортепиано. Следы на полу она стёрла, а след в душе остался — тихая грусть о том, что даже в маленьком городе так трудно встретить того, кто разделит твою тишину.
### История пятая: **Золотая швея**
Татьяна Михайловна, для своих просто Таня, была лучшей швеёй в ателье «Силуэт», которое находилось на первом этаже жилого дома на улице Кирова. К ней записывались за месяц, женщины приезжали из других районов, чтобы она сшила платье на выпускной или пальто на зиму. Таня чувствовала ткань кончиками пальцев, видела готовое изделие ещё на стадии раскроя и обладала удивительным терпением, переделывая примерки до бесконечности, пока клиентка не будет довольна на сто процентов.
Дома у Тани была своя маленькая мастерская. В двухкомнатной квартире одну комнату она отвела под работу. Там стоял профессиональный манекен, лежали рулоны тканей, коробки с фурнитурой, а в углу урчала старенькая, но надёжная машинка «Чайка». Пахло тканью, нитками и, почему-то, ванилью — Таня всегда заваривала себе чай с ванильным сахаром, когда работала допоздна.
Её мечтой был мужчина, которому можно было бы шить эксклюзивные рубашки из дорогого итальянского полотна. Мужчина, который бы терпеливо ждал её, пока она закончит строчку, который бы ценил тепло её рук, согревающее не только одежду, но и дом. Таня представляла, как он приходит вечером, а она отрывается от шитья, целует его и они вместе пьют чай с ванилью. Но мужчины в ателье заглядывали редко.
В основном клиентами были женщины. Они обсуждали фасоны, приносили фотографии из журналов, капризничали и радовались. Иногда заходили парни, чтобы укоротить джинсы или зашить куртку. Таня, глядя на них, с грустью понимала: им нужна только строчка. Они смотрели на неё как на функцию, а не как на женщину. Они были частью шумного мужского мира, где главное — скорость и результат.
Однажды в ателье вошёл мужчина с военной выправкой. Он был подтянут, седой, с волевым подбородком. Он заказал сшить костюм на заказ — строгий, классический, для особых случаев. Таня снимала мерки, касаясь его широких плеч, и чувствовала, как её пальцы слегка дрожат. Ей показалось, что она нашла того, ради кого стоит отложить выкройки и мечтать о будущем. Он приходил на примерки несколько раз. Был вежлив, внимателен, но немного отстранён. На третьей примерке, когда костюм сидел уже идеально, Таня, волнуясь, предложила: «Может, чаю? Я как раз заварила».
Он улыбнулся, но как-то грустно. «Спасибо, Татьяна Михайловна, но не могу. Спешу. Костюм, знаете, шью для важного дня». — «Для какого, если не секрет?» — спросила Таня. «Для свадьбы, — ответил он. — Я женюсь. Спасибо вам большое, вы настоящий мастер». Он расплатился, забрал костюм и ушёл.
Таня долго стояла у окна, глядя, как он садится в машину. Потом подошла к манекену, сняла с него недошитое платье и аккуратно сложила. Вечером она перебирала катушки с нитками, сортируя их по цветам, и думала: её тихая жизнь похожа на идеально сшитое платье от кутюр, которое так никто и не примерил. Мужчины в Глазове предпочитают готовое, массовое, купленное в магазине. Они не готовы ждать, пока созреет тихое счастье, им нужно всё и сразу. А она умела ждать и шить медленно, но качество её работы и её души оставалось невостребованным.
### История шестая: **Аптека на Парковой**
Лариса Викторовна работала фармацевтом в аптеке на улице Парковой. Это была небольшая аптека, затерянная между хрущёвками, но Лариса знала здесь каждый пузырёк и каждую коробочку. За двадцать пять лет работы она знала о жителях своего микрорайона всё: у кого давление, у кого бессонница, кто лечит сердце, а кто — нервы. Она умела не только подобрать лекарство, но и тихим, ровным голосом успокоить взволнованную бабушку или дать совет молодой маме.
Дома у Ларисы была настоящая оранжерея. Её двухкомнатная квартира на пятом этаже панельной девятиэтажки превратилась в тропический рай. Фикусы, пальмы, монстеры, лианы и орхидеи занимали все подоконники, специальные стеллажи и даже часть пола. Лариса разговаривала с цветами, опрыскивала их, подкармливала и пересаживала. Это было её хобби, её страсть и её отдушина. Она мечтала о мужчине, который разделит эту любовь к зелени и тишине. Который не будет против, что в спальне пахнет землёй и влажными листьями, и который, возможно, подарит ей новый редкий цветок вместо букета срезанных роз.
Но мужчины в аптеку приходили хмурые, скомканные жизнью. Им нужен был быстрый рецепт от головной боли или средство от похмелья. Они не замечали ни её лучистых глаз, ни заботливых рук. Для них она была лишь частью провизорского обслуживания. Лариса пыталась искать единомышленников в интернете, в ботанических сообществах. Но глазовские мужчины, интересующиеся цветами, были либо пенсионерами, выращивающими рассаду для дачи, либо женатыми эстетами, которые не искали знакомств.
Однажды в аптеку зашёл мужчина в рабочей спецовке, но с чистыми руками. Он долго ходил вдоль витрин, а потом подошёл и спросил: «Посоветуйте витамины для комнатных роз. Жена просила, а я не разбираюсь». Лариса оживилась. Она подробно, с воодушевлением рассказала о подкормках, о составе, о частоте применения. Мужчина слушал внимательно, кивал, а потом вдруг сказал: «Слушайте, вы так увлечённо рассказываете. У вас у самой, наверное, дома целый сад?». Лариса смутилась, но призналась: «Да, есть немного. Увлекаюсь». — «А можно как-нибудь зайти посмотреть? Я бы поучился у профессионала», — спросил он.
Лариса, чувствуя, как колотится сердце, назвала адрес. Он пришёл через неделю, с бутылкой хорошего вина и коробкой конфет. Его звали Сергей, он работал сварщиком на заводе, но, как выяснилось, тоже любил растения, хотя и не решался заводить. Они сидели на кухне, окружённые зеленью, пили вино и говорили о цветах. Лариса показывала ему свои орхидеи, рассказывала о каждой. Он смотрел на неё с таким интересом, что она чувствовала себя почти девчонкой.
Но когда он уходил, в прихожей он неловко повернулся и задел локтем самый редкий цветок на её любимой орхидее — фаленопсисе, который цвёл нежно-сиреневыми бабочками. Цветок сломался и упал на пол. Сергей ужасно смутился, покраснел, начал извиняться. Лариса, глядя на сломанное чудо, почувствовала не злость, а глубокую печаль. Она поняла: мужчины в её хрупком мире — как слоны в посудной лавке. Они слишком большие, слишком неуклюжие для такого аккуратного, выверенного счастья. Она простила его, успокоила, но больше не звала. Орхидея долго болела, а потом засохла. Лариса посадила на её место другое растение, но прежней красоты уже не было.
### История седьмая: **Смотрительница музея**
Вера Николаевна работала в Глазовском краеведческом музее имени Герда. Это была её стихия. Старинное здание в центре города, с толстыми стенами и скрипучими половицами, хранило историю края: от древних черепков и костей мамонтов до предметов быта вятских крестьян. Вера Николаевна знала каждый экспонат наперечёт, могла часами рассказывать о раскопках на Чепце и о купеческих династиях Глазова. Она жила в этом прошлом, и тишина музейных залов была для неё родной и желанной.
Дома она тоже жила прошлым. Её небольшая квартира в старом фонде была заставлена старыми вещами: комод с резными ножками, настенные часы с гирями, этажерка с книгами. Но главным сокровищем была коллекция старых открыток с видами дореволюционного Глазова. Вера Николаевна мечтала о мужчине, который разделит её страсть к истории, с которым можно ходить на археологические раскопки летом, а зимой сидеть у старинного стола и пить чай из подстаканников, рассматривая фотографии.
Мужчины в музее появлялись редко. Либо это были школьники на экскурсиях, которых приходилось урезонивать, либо редкие туристы, заезжие командировочные. Взрослые глазовские мужчины в музей не ходили. Их жизнь проходила в гаражах, на рыбалке или на диване перед телевизором. Вера Николаевна часто смотрела из окна музея на спешащих по улице мужчин и думала: как же они далеки от вечности, от тех тайн, что хранятся в её залах. Они живут сегодняшним днём, а она — тысячелетиями.
Однажды в музей зашёл посетитель, попросивший показать экспозицию, посвящённую Гражданской войне в Удмуртии. Он оказался историком-любителем из Ижевска, приехавшим в Глазов в командировку на завод. Его звали Алексей Петрович. Он слушал Веру Николаевну с таким неподдельным вниманием, задавал такие умные и точные вопросы, что она почувствовала себя не просто смотрительницей, а настоящим учёным, чей труд ценят.
После осмотра экспозиции они разговорились, и выяснилось, что у них много общего: оба любят старые фотографии, оба собирают книги по истории края, оба одиноки. Вечером они долго гуляли по набережной Чепцы, и Вера Николаевна впервые за долгое время чувствовала себя нужной и интересной не только как хранительница музейных ценностей, но и как женщина. Они обменялись номерами, и он пообещал приехать ещё.
Он уехал через три дня. Вера Николаевна ждала звонка, писала ему письма по электронной почте. Он отвечал сначала часто и подробно, потом реже, суше, а потом и вовсе перестал. Она нашла его страницу в социальной сети и увидела свежие фотографии с какой-то женщиной на фоне ижевского пруда. Вера Николаевна закрыла страницу и подошла к своей коллекции открыток. Мужчины, способные оценить тишину и глубину, либо уже живут в больших городах, где есть музеи и интеллектуальная жизнь, либо просто пролетают через Глазов, оставляя в душах местных женщин лишь лёгкую грусть, похожую на пыль на старых витринах.
### История восьмая: **Продавщица цветов**
Екатерина, для всех просто Катя, работала в цветочном ларьке прямо у железнодорожного вокзала Глазова. Маленькое стеклянное строение, продуваемое всеми ветрами, но такое уютное внутри. Катя каждый день составляла букеты, продавала розы, тюльпаны, хризантемы и провожала глазами покупателей. Цветы покупали по разным поводам: свидания, свадьбы, юбилеи, или просто так, чтобы порадовать. Катя видела радость и грусть, любовь и равнодушие в глазах тех, кто уносил её букеты.
Её дом находился неподалёку, в частном секторе за вокзалом. Небольшой домик с палисадником, где Катя сама выращивала цветы. Внутри было скромно, но уютно, и повсюду — засушенные бутоны, икебаны, книги по флористике. Катя мечтала о мужчине, который будет дарить ей цветы не по праздникам, а просто так. Который поймёт, что скромная ромашка из придорожной канавы, подаренная от души, может быть дороже ста магазинных роз.
Но мужчины, покупавшие у неё цветы, были либо взволнованными юнцами перед первым свиданием, либо уставшими мужьями, покупающими букет «для галочки», чтобы замолить какой-то грех. Они не замечали саму Катю — её светлые волосы, заплетённые в косу, её тонкие пальцы, умело перевязывающие стебли лентой, её тихую, немного грустную улыбку. Для них она была лишь функцией, придатком к цветам, механизмом по отпуску товара. Иногда Катя ловила на себе мимолетные взглялы, но они тут же упирались в ценники или в экран телефона. Она привыкла быть невидимой, привыкла провожать взглядом счастливых получательниц букетов и думать о том, что когда-нибудь и для нее найдется тот, кто войдет в ларек не за спешной покупкой, а за ней самой.
Особенно тяжело было в канун Восьмого марта или Дня всех влюбленных. Тогда ларек осаждала толпа мужчин, возбужденных, торопливых, хватающих первые попавшиеся цветы. Катя работала без передышки, составляла букеты, меняла воду, упаковывала в целлофан. Мужчины перекрикивались, толкались, требовали сдачу и тут же исчезали, оставляя после себя запах табака и улицы. Катя чувствовала себя в эти дни особенно одинокой. Миллионы цветов проходили через её руки, чтобы рассказать о чьей-то любви, но её собственная любовь оставалась безмолвной, как засохший бутон.
Однажды, поздним осенним вечером, когда дождь барабанил по стеклянной крыше ларька и на улице уже зажглись фонари, Катя собиралась закрываться. Она уже пересчитала выручку и убрала оставшиеся цветы в ведра, как вдруг в дверь постучали. На пороге стоял мужчина без зонта, в промокшем плаще. Он был не молод, но и не стар, с усталыми глазами и взъерошенными седеющими волосами.
«Извините, я понимаю, что уже поздно, — начал он, запыхавшись. — Мне нужны цветы. Самые простые. Полевые. Есть такие?» Катя удивилась. В ее ларьке, конечно, не было полевых цветов в октябре. Но она посмотрела на него, на его мокрые плечи и на что-то в его глазах, и сказала: «Подождите». Она быстро составила букет из тех цветов, что были в наличии: неброские хризантемы, несколько веток зелени, декоративные колосья. Получилось очень натурально, по-осеннему, как маленький луг.
Мужчина взял букет и долго рассматривал его. «Вы художник, — сказал он. — Я фотограф. Ищу натуру для съемок в стиле ретро, русский север, знаете, такая грустная красота. Вы очень подходите. Не хотите попробовать?» Катя растерялась, покраснела, но согласилась. Ей было страшно и любопытно. Она никогда не была моделью.
Они встретились через несколько дней. Его звали Игорь, он действительно был фотографом, приехавшим в Глазов из Кирова в творческую командировку. Они поехали на старые улицы за вокзал, где еще сохранились деревянные дома с резными наличниками. Игорь снимал Катю на фоне этих домов, в её собственном платье, с её собственными, немного испуганными глазами. Он говорил, что она идеальна, что в ней есть та самая русская тоска и свет, которые он ищет. Катя чувствовала себя музой.
Несколько вечеров подряд они проводили вместе. Гуляли по набережной Чепцы, пили кофе в единственной приличной кофейне, обсуждали искусство. Игорь рассказывал о своих путешествиях, о выставках, о планах. Катя слушала, затаив дыхание. Ей казалось, что её жизнь наконец-то началась. Она даже перестала замечать одиночество в своем маленьком домике, потому что теперь у неё были воспоминания.
Но командировка Игоря закончилась. Он уехал, пообещав вернуться, прислать фотографии, позвать на выставку. Катя ждала. Фотографии он прислал — красивые, профессиональные, на которых она была прекрасна и печальна. Но звонки становились все реже. Потом он написал, что проект закрыли, что он занят, что в Глазов в ближайшее время не планирует. Катя поняла, что для него она была лишь частью творческого процесса, красивым кадром, а не человеком, с которым можно разделить тихую домашнюю жизнь. Она осталась с фотографиями, на которых была чужой, незнакомой себе, и с горьким осознанием: мужчины в Глазове приходят за красотой, но редко готовы остаться, чтобы создавать её в тихом домашнем интерьере.
### История девятая: Кондитер на дому
Надежда, для всех Надя, была известна в Глазове как королева тортов. Она пекла на заказ у себя дома, в уютной двухкомнатной квартире на улице Мира. Сарафанное радио работало безотказно: торты Нади заказывали на свадьбы, юбилеи, дни рождения и корпоративы. Её квартира всегда пахла ванилью, шоколадом, корицей и свежей выпечкой. Этот запах въелся в шторы, в обивку дивана, в одежду.
Надя просыпалась рано утром, чтобы замесить тесто, испечь коржи, взбить крем. Она работала одна, но с огромной любовью. Каждый торт был произведением искусства: ровные слои, нежный крем, затейливый декор из мастики, ягод или шоколадных фигурок. Она могла создать копию машинки для мальчика, замок для принцессы или строгий элегантный торт для начальника.
Её собственная жизнь, однако, была далека от праздника. Муж ушел давно, не выдержав её занятости и того, что «дом пахнет работой». Дети выросли и разъехались. Надя осталась одна в компании миксеров, форм для выпечки и кондитерских мешков. Её мечтой был мужчина с большим сердцем и таким же большим аппетитом к её любви. Мужчина, готовый пить чай с её тортами каждый вечер и говорить ей спасибо просто за то, что она есть. Который не будет ревновать к духовке, а будет сидеть на кухне и рассказывать, как прошел его день, пока она украшает очередной шедевр.
Мужчины заказывали у Нади торты часто. Они приходили в назначенное время, с деньгами в руках, забирали коробку и исчезали. Иногда они задерживались на минуту, чтобы сказать: «Выглядит потрясающе, спасибо». Надя вглядывалась в их лица, в их руки — сильные, мужские руки — и представляла, как эти руки могли бы обнимать её. Но они лишь осторожно брали коробку, боясь раздавить розочку из крема, и уходили в свою жизнь, где её торт был лишь дополнением к празднику, а не главным блюдом.
Однажды заказчик, крупный мужчина с добрыми, немного усталыми глазами по имени Виктор, попросил испечь торт для его дочери на десятилетие. Он пришел обсудить детали и задержался дольше обычного. Надя, как всегда, предложила чай со свежей выпечкой (у неё всегда было что-то свежее). Он согласился. Они сидели на её маленькой кухне, пили чай с малиновым вареньем и ели только что испеченное печенье. Виктор рассказывал о дочке, о работе на заводе, о том, как тяжело одному тянуть ребенка.
Надя слушала, и ей казалось, что стены её кухни стали теплее, что запах ванили смешался с чем-то новым, живым. Он стал заходить чаще. То за печеньем к чаю, то за советом по поводу десерта для дочкиного дня рождения, то просто «на огонек», проходя мимо. Они подолгу разговаривали, смотрели телевизор, Надя угощала его новыми экспериментами. Ей казалось, что она нашла того, кто сможет оценить её не только как кондитера.
Но однажды он пришел не один, а с маленькой девочкой — своей дочерью Аней. Аня была милой, но настороженной. Она села в уголке и весь вечер молчала, исподлобья разглядывая Надю и её квартиру. Когда Надя предложила ей печенье, Аня отказалась, а когда Виктор обнял Надю за плечи, девочка нахмурилась и отвернулась. Они ушли рано. На следующий день Виктор позвонил и сказал, что Аня очень переживает, что она не готова к появлению новой женщины в их жизни, что ему нужно подождать. Он просил понять.
Надя поняла. Она поняла, что её тихая жизнь с тортами пугает людей своей цельностью и готовностью к счастью. Мужчины боятся вносить в неё хаос, боятся разбить идеальную глазурь своими проблемами. Особенно если у них уже есть своя, не всегда простая жизнь. Виктор больше не пришел. Надя продолжала печь торты, и запах ванили по-прежнему витал в её квартире, но теперь он казался ей запахом несбывшихся надежд.
### История десятая: Уборщица в театре
Тамара, для всех просто Тома, работала уборщицей в театре «Парафраз». Это был не просто театр, а настоящий храм искусства для Глазова. Небольшой, уютный, со своим особым миром. Тома любила свою работу. Она приходила, когда спектакль заканчивался, зрители расходились, а актеры уезжали. Опустевший зал, фойе, гримерки — всё это доставалось ей в полное распоряжение. Тишина здесь была особенной — пропитанной чужими страстями, сыгранными на сцене. Казалось, что воздух еще помнит реплики, аплодисменты, шепот.
Тома мыла полы длинным коричневым швабром, протирала кресла в зале, собирала забытые программки. Иногда она задерживалась в зрительном зале, садилась на последний ряд и смотрела на пустую сцену. Она представляла себе актеров, их жизнь, полную эмоций, и думала о своей жизни — тихой, ровной, как вымытый ею пол.
Дома у Томы было очень чисто и очень пусто. Однокомнатная квартира в хрущевке сияла стерильностью. Ни пылинки, ни соринки. На подоконниках — никаких цветов, на стенах — никаких картин. Только телевизор и диван. Тома жила одна с тех пор, как умерла мама, и её мир сузился до размеров этой квартиры и театральных залов. Она мечтала о мужчине, с которым можно было бы обсудить спектакль. Пусть даже она мыла полы, а он сидел бы в кресле и ждал, пока она закончит. Главное, чтобы было с кем разделить тишину.
Однажды после премьеры она мыла пол в фойе. Спектакль был тяжелый, драматический, зрители расходились молча, под впечатлением. Тома сосредоточенно водила шваброй, как вдруг рядом остановился пожилой мужчина в пальто и шляпе. Она подняла голову. «Какой чистый пол, — сказал он. — Вы настоящая хранительница этого храма». Тома растерялась, не зная, что ответить. А он улыбнулся и представился: Михаил Иванович, инженер, завсегдатай театра.
С этого вечера они стали встречаться после спектаклей. Михаил Иванович ждал Тому в фойе, пока она закончит уборку, и они шли пешком через ночной Глазов. Он рассказывал о своем впечатлении от игры актеров, о режиссерских находках, о смысле пьесы. Тома слушала и чувствовала себя причастной к чему-то великому. Впервые её работа и личная жизнь соединились. Ей казалось, что она нашла родственную душу.
Они стали видеться чаще. Иногда он заходил к ней домой на чай. Тома суетилась, накрывала на стол, доставала из серванта единственную красивую чашку. Михаил Иванович сидел на её кухне, оглядывал стерильную квартиру и хвалил её чистоту. Но через несколько месяцев он признался, что ему не хватает уюта, тепла, какой-то жизни. Что её квартира слишком стерильна, как больничная палата, и что ему хочется шума, гостей, беспорядка. Тома не понимала: как можно хотеть беспорядка? Она предлагала ему тишину и покой, а он хотел хаоса.
Он попытался пригласить её в гости к своим друзьям, но Тома чувствовала себя там чужой. Она не умела громко разговаривать, смеяться над анекдотами, сидеть в шумной компании. Ей было хорошо только вдвоем, в тишине. Их роман сошел на нет, как гаснет свет в зрительном зале после финальных аплодисментов. Михаил Иванович перестал приходить в театр, или приходил на другие спектакли, когда Тома уже не работала. Она осталась со своей шваброй и ведрами, понимая, что её счастье может разделить только тот, кто сам устал от шума так же, как она. Но такие мужчины либо уже умерли, либо сидели дома и никуда не выходили.
### История одиннадцатая: Домохозяйка поневоле
Екатерина, или просто Катя (не путать с продавщицей цветов), жила в старом деревянном доме с резными наличниками на окраине Глазова, в районе, который старожилы называли «Кожиль». Дом достался ей от бабушки, и Катя свято хранила этот уголок настоящей, неторопливой жизни. Она никогда не стремилась к карьере в городе, к офисной работе или к шумным компаниям. Её призванием был дом, хозяйство, уют.
Катя умела всё. Она консервировала огурцы и помидоры так, что банки взрывались ароматом укропа и чеснока, и зимой их можно было открывать и есть просто так, с картошкой. Она вязала носки и варежки с затейливыми узорами, которые выменивала у бабушек на рынке. Она топила печь по-черному, хотя могла бы поставить газ, но ей нравился запах дыма и треск поленьев. Её мир — это цветы в палисаднике, чисто выбеленная печь, полосатые половики, собственноручно сотканные, и варенье из лесной земляники, собранной в ближайшем перелеске.
Катя мечтала о мужчине, который оценит это рукотворное тепло. О настоящем хозяине, который будет колоть ей дрова на зиму, чинить покосившееся крыльцо и крыть крышу, когда прохудится. Который будет приходить с работы уставший, садиться за большой деревянный стол и ждать, пока Катя поставит перед ним чугунок со щами. А вечерами они будут пить чай с её вареньем, слушать треск поленьев в печке и молчать. Просто молчать вдвоем в тишине, которая не тяготит.
Но мужчины в Глазове теперь другие. Даже те, кто родился в частном секторе, стремились в благоустроенные квартиры с газом, центральным отоплением и канализацией. Им было проще купить варенье в магазине «Магнит», чем есть её, домашнее, с любовью сваренное. Они смотрели на её дом как на музейный экспонат: «Мило, старомодно, но жить тут? Слишком много хлопот. Печь топить, воду носить, туалет на улице. Нет, уж лучше в многоэтажку». Катя слушала это и грустила. Ей нужен был хозяин, а вокруг были только потребители, привыкшие к комфорту.
Однажды в очереди в местном продуктовом магазинчике она разговорилась с мужчиной, который нес тяжелую сетку картошки. Его звали Николай. Он оказался ровесником, работал на заводе слесарем, жил один в многоэтажке, но, как выяснилось, очень скучал по деревенскому быту, по своему детству в деревне. Катя, волнуясь, пригласила его в гости — посмотреть на дом, на печь, на палисадник.
Николай пришел и ахнул. Он ходил по дому, трогал руками резные наличники, заглядывал в печь, нюхал варенье. Он сказал: «Как у моей бабушки. Душевно-то как!» Катя накормила его щами из русской печи, напоила чаем с мятой и земляничным вареньем. А он, заметив покосившийся забор, тут же взял инструмент и починил его. Катя расцвела. Она думала: вот он, тот самый хозяин, который впишется в её мир, оценит его и останется.
Николай стал приходить часто. То дров наколет, то крыльцо подправит, то просто посидеть на завалинке. Катя строила планы, мечтала о совместной жизни. Но через месяц он пришел и сел за стол невеселый. «Катя, — сказал он, — у тебя тут рай, честное слово. Но я не могу. Каждое утро печь топить — это подвиг. Воды наносить — тоже. А я после смены устаю. Мне бы в душ, да на диван, да телевизор. А у тебя — туалет на улице, зимой холодно. Я не выдержу, прости. Старый я для такой жизни, хоть и скучаю по ней».
Он ушел в свою благоустроенную квартиру. Катя осталась одна. Она сидела за столом, смотрела на недопитый чай и думала: её тихая жизнь в старом доме — это не просто привычка, это подвиг, на который способны только женщины, которым больше ничего не нужно. Мужчины же, даже те, кто тоскует по настоящему, предпочитают комфорт, пусть и без души. Дом стоял, с чистыми окнами, цветущим палисадником и запасом варенья в погребе, ожидая того единственного, кто не побоится променять городской шум на тишину и запах печного дыма. Но в Глазове таких почти не осталось. А может, их и не было никогда.