65-летие Фёдор Михайлович праздновать не хотел. Единственный сельский фельдшер, 40 лет отдавший лечению односельчан, свой уход на пенсию переживал молча, но жена, Раиса Ивановна, видела, как ему тяжело принять и возраст, и закрытие ФАПа.
Праздник организовали во дворе, пригласив человек пятьдесят. Пришли не все, но и те, кто были, кисло улыбались, видя серое лицо бывшего фельдшера. Это страшное слово «бывший» впилось в кожу Фёдора, как слепень, и не давало спокойно спать с тех самых пор, как приехавшая из города комиссия сообщила о неизбежном.
— Фёдор Михайлович, ну вы же понимаете, оптимизация не нами придумана. Нам спустили постановление, и мы не имеем права противиться указу сверху, – говорила, не глядя в глаза, чиновница от медицины.
Фёдор молчал, играя желваками на скуластом лице, перебирал машинально вещи на столе и думал только о том, как не сорваться на крик. Как не начать обвинять, что оставляют его без смысла жизни, что прозябание в роли пенсионера с огородом и рыбалкой для него – смерти подобно.
Когда комиссия уехала, Фёдор Михайлович собрал свои вещи, разложил бумаги по полкам, и, глядя на кабинет, в котором он провёл почти 9 880 дней, запер дверь. Наклеенная на дверном полотне бумага с надписью «ФАП закрыт» напомнила ему о снимке времён Великой Отечественной Войны: «Райком закрыт. Все ушли на фронт». Только теперь его «фронтом» становились скука, пустота и бесцельное существование.
Первую неделю на пенсии Раиса, глядя на мужа, щебетала:
— Федя, наконец-то сможем ремонт сделать, а то дети приедут, а у нас разруха! А, если останутся деньги, на море съездим, в кои-то веки! Ха-ха-ха! Танька недавно фотки показывала, как они отдохнули в Крыму, умора! С обезьянкой хотели сфотографироваться, а она как дёрнет телефон из рук и бежать, представляешь? Еле успели поймать хулиганку…
Фёдор потихоньку вышел на крыльцо, слушая голос супруги. Опустился на ступеньки, глядя, как ноябрьский закат золотит голые ветки яблонь, и вздохнул. Рая продолжала что-то рассказывать, но он слышал только шум ветра, а голос ушёл на второй план, стал глухим и тихим.
Что ему это море, если смысл жизни потерян? Он всю жизнь помогал людям, к пенсии был не готов, и даже не думал, что способен на что-то другое. Ему казалось, что мир, состоявший раньше из жалоб и благодарностей людей, схлопнулся до этого небольшого дома с садом и грядками.
Он вдруг резко встал, сдёрнул полотенце с крючка в прихожей. Ноги сами понесли его к озеру на окраине Ивановки.
Нырнул в стылую воду, почувствовав, как по телу пробежала привычная мелкая дрожь. Потом поднялся на поверхность и, умело раскидывая руки, поплыл на середину.
Моржевать Фёдор начал ещё в армии. Суровая природа Кольского полуострова не предполагала расслабленной службы, постоянно испытывая солдат на прочность, и он, молодой и азартный, однажды на спор выиграл заплыв в Баренцевом море.
Раиса его увлечения не разделяла. Как-то по молодости, когда они только поженились, он уговорил её окунуться. Но то ли неудачно выбрали время, то ли Рая просто не настроилась, а свалилась она с воспалением лёгких на два месяца. Больше Фёдор не рисковал, но и не препятствовал – она лишь изредка приходила посмотреть и поёжиться от одного только вида крепких мужниных плеч в ледяной воде.
В этот раз купание не принесло ему былого восторга. Он стоял на берегу, натираясь жёстким махровым полотном, и думал, что ему делать, и как жить дальше. Ради чего? Словно злой волшебник, природа решила добавить тоски – небо потемнело, и из туч посыпались крупные хлопья снега. Поднялся ветер, он дёргал и поднимал в воздух снежные комья, обрушивая на землю целые белые снопы.
Ночью Фёдор Михайлович не спал. Лежал на спине, глядя в потолок, и считал трещинки на брёвнах. Раньше он в такие ночи или проваливался в сон после трудного дня, либо собирал сумку и бежал к больному. Сейчас саквояж стоял в шкафу, собранный, готовый ко всему – руки так и не дошли разобрать.
Стук в окно раздался глухо, будто птица ударилась о стекло. Фёдор вскочил, не понимая спросонья, где он. Раиса заворочалась:
— Кого там носит в такой час?
— Фёдор Михалыч! – голос с улицы был чужим, срывался. — Там бабе Зое плохо! Я сразу к вам, скорую вызвала, но она пока доедет...
Дальше Фёдор не слушал. Он уже натягивал штаны, одной рукой хватая сумку, другой – фонарик со стола. Тело работало само, как заведённый механизм. Сердце колотилось, но не от страха – от знакомого, но почти забытого чувства. Он снова был нужен.
У двери стояла девчонка – мелкая, лет четырнадцати, в растянутом свитере и резиновых сапогах на босу ногу. Глаза круглые, зрачки во всю радужку, руки трясутся.
— Дядь Федь, я к ней пришла, а она… она дышит странно и не встаёт, я побоялась трогать…
Фёдор уже не слушал, только рванул в сторону дома Зои. Девчонка бежала впереди, потом открыла дверь своим ключом. Он протиснулся мимо неё в сени, нашарил выключатель. Лампочка под потолком зажглась нехотя, жёлтым, больным светом.
Баба Зоя лежала на полу у печки. Лицом вниз.
Сердце ёкнуло и забилось громче, но руки уже делали своё дело – перевернули на бок, подложили под голову свёрнутую фуфайку, нащупали пульс. Жива. Пульс частый, едва заметный, но есть. Лицо перекошено на сторону, левый угол рта опущен, глаз не закрывается.
— Скорую точно вызвала? – крикнул он в сторону двери, где маячила девчонка.
— Ага, сразу, как увидела, сказали – ждать, дороги заметает…
Фёдор скрипнул зубами. Ждать. Сколько? Пока она тут Богу душу отдаст? Он рванул замок на своей сумке – руки слушались плохо, пальцы, ещё не отошедшие ото сна, не гнулись.
— Тащи воду, быстро. И свет поярче, настольную лампу давай, что есть.
Девчонка метнулась, он даже имени её не спросил. Соседская, внучка чья-то, сейчас неважно.
Зоя застонала, попыталась повернуть голову и – не смогла. В глазах, мутных, старческих, плескался такой ужас, что Фёдора продрало от затылка до копчика. Она понимала, что с ней. И понимала, что одна.
— Тихо, Зоя, тихо, – он говорил, не думая, как говорят с детьми и с теми, кто уже на грани. — Я здесь. Сейчас поможем.
Он вколол магнезию – из тех запасов, что Рая велела выкинуть ещё в сентябре. Хорошо, что не выкинул.
Девчонка притащила лампу, воткнула в розетку, и в комнате стало чуть светлее. Фёдор увидел то, отчего обычно опускаются руки: пустой дом, немытая посуда на столе, остывшая печь, икона в углу с тёмным ликом. Одна. Совсем одна.
Он сел на корточки, взял Зою за руку. Ладонь сухая, горячая, кожа как пергамент.
— Слышь, Зоя, ты давай не раскисай. Я рядом. Посижу с тобой. Скажи что-нибудь. Сможешь?
Она замычала, попыталась что-то сказать, но язык не слушался.
— Понятно, – он поправил под ней фуфайку. — Я сам поговорю. А ты слушай. Ты ж у нас кто? Ты у нас боец. Помнишь, как ты в том году своего козла отбивала, когда он к чужим козам убежал? Ты ж его за рога из крапивы тащила, а он брыкался. А тебе тогда, почитай, восемьдесят было.
Зоя моргнула. В глазах, кажется, мелькнуло что-то живое.
— Вот. А теперь вдруг сдаться решила. Давление у неё, видите ли. А кто таблетки пить будет? Ты когда последний раз в аптеку ездила?
Она снова замычала, и он понял: давно. Месяц, два. А может, и полгода. Всё надеялась, что само пройдёт. Что обойдётся.
Время тянулось как в замедленной съёмке. Девчонка принесла кипятку, Фёдор заварил чай, крепкий, почти чёрный, и поил Зою с ложки. Та глотала с трудом, давилась, но пила. Хороший знак. Глотательный рефлекс работал.
Где-то за окном завыла метель. Скорой всё не было.
Фёдор сидел на табуретке, держал Зою за руку и смотрел, как на стенах от огня в печи шевелятся тени. И вдруг подумал: а ведь Рая права. Море, окна, ремонт – это всё правильно. Это всё надо. Но если он сейчас уйдёт, ляжет в тёплую постель и будет ждать, когда его позовут на тот свет, – кто тогда останется с людьми? С Зоей? С этой девчонкой, у которой глаза от страха квадратные?
Зоя заснула. Дыхание выровнялось, пульс стал реже, лицо немного отпустило. Фёдор выдохнул. Минул кризис. Пронесло.
Девчонка подсела рядом на корточки, заглянула в лицо:
— Дядь Федь, а она… она не умрёт?
— Нет, – ответил он и вдруг понял, что говорит это не столько ей, сколько себе. — Живая будет, никуда не денется.
— А я так испугалась, – у девчонки задрожали губы. — Зашла, а она лежит, я думала, всё… А вы пришли. Хорошо, что вы есть.
Фёдор промолчал. Хорошо, что он есть. А ведь ещё утром он думал, что его нет. Что он никто. Бывший фельдшер. Пенсионер с грядками.
Скорая приехала через пару часов. Два фельдшера, молодые, заспанные, влетели в дом с мороза, топая сапогами.
— Вы кто? – спросил один, увидев Фёдора у кровати.
— Я – Ветров Фёдор Михайлович, – ответил тот, и фамилия прозвучала так, как не звучала уже давно. — Фельдшер. Бывший.
— Бывший, а всё сделал, – медик глянул на тонометр, на пустые ампулы, на ровное дыхание бабки и присвистнул. — Ну, дед, ты даёшь. Ещё б полчаса – и каюк. А так – выкарабкается.
Они забрали Зою, укутав в три одеяла, увезли в райцентр. Фёдор вышел на крыльцо, проводил глазами жёлтые фары, скрывшиеся за снежной пеленой.
Руки дрожали. Он посмотрел на них – старые, в набухших венах, с запахом спирта и лекарства. А ведь не дрогнули, когда укол ставил. Когда пульс считал. Когда Зою с того света вытаскивали.
Не дрожали. Работали.
Он медленно побрёл домой. В голове было пусто и чисто, как после хорошей бани. Рая, конечно, ругаться будет. Чайник, небось, несколько раз ставила.
Ну и пусть.
Утром Раиса Ивановна наполнила ему чашку, подвинула тарелку с пирожками и спросила тихо:
— Жива?
— Жива, – ответил Фёдор и впервые за две недели улыбнулся. Уголками губ, но глаза уже не были пустыми. — Давление зашкалило, скорая через два часа только приехала.
Он помолчал, размешивая сахар в кружке.
— Рая, а что, если я аптеку здесь открою?
Ложка звякнула о край чашки. Раиса замерла.
— Какую аптеку?
— Социальную. Для таких, как Зоя. Чтоб не ездили за пятьдесят вёрст. Чтоб таблетки под рукой были.
— А деньги? – голос Раисы стал тихим, она уже знала ответ.
— Деньги? Наши. Которые на ремонт. И на отдых.
В кухне повисла тишина. Фёдор смотрел в кружку, Раиса – в окно, где за стеклом кружился снег.
— А как же Крым? – спросила она наконец обиженно.
— Подождёт, – кивнул Фёдор. — Море – оно никуда не денется. Люди важнее.
Раиса вздохнула, поднялась, подлила ему чаю. И ничего не сказала больше. Но Фёдор знал эту её молчаливую войну. Она ещё не сдалась. Просто выбирала момент для следующего удара.
Уже вечером, когда Рая смотрела телевизор, а он проверял саквояж, ему вспомнились слова супруги: «Вот всегда ты так, Федя! Хоть бы раз о нас подумал, обо мне. Всю жизнь – пациенты, вызовы, тревога. А я? Чего хочу я, ты знаешь?» Он знал. Конечно, знал – жена напоминала об этом всегда, как только появлялась возможность. Но сейчас, глядя, как она уткнулась в экран, поджав губы, Фёдор вдруг понял: он знает только слова. Море, окна, Крым, обезьянка. А что за ними – не знает.
— Рая, – позвал он.
Она не обернулась.
— Рай, чего ты на самом деле хочешь? Не море это, не окна. Чего?
Рая замерла. Телевизор продолжал орать про пальмы. Она медленно повернула голову, посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты правда хочешь знать?
— Правда.
Она встала, подошла к столу, села напротив. Помолчала. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Я хочу, Федя, чтобы однажды ты проснулся и не побежал. Чтобы ты спросил у меня, что мне снилось. Чтобы мы позавтракали вместе, не торопясь. Чтобы ты посмотрел на меня и увидел не соседку, не доярку, не «жену врача», а меня. Раю. Которая тебя ждёт сорок лет.
Фёдор молчал. Саквояж лежал на столе раскрытый, как разинутый рот.
— А море... – Рая махнула рукой. — Море – оно само меня найдёт. Было бы с кем.
Она снова ушла к телевизору. А Фёдор всё сидел и смотрел на свои руки. На руки, которые 40 лет лечили других, но так и не научились держать её.
Утром Фёдор проснулся рано. Рая ещё спала – отвернулась к стене, накрылась одеялом с головой, только чёлка торчала из-под края. Он посмотрел на неё и вдруг подумал: а ведь она красивая. И всегда была. Только он привык. Как к стенам привыкаешь, к крыльцу, к тропинке до ФАПа.
Осторожно встал, натянул валенки, вышел на крыльцо. Мороз куснул за щёки, заставил поёжиться. Озеро вдалеке уже затянуло льдом – скоро можно будет рубить прорубь по-настоящему.
Мысли путались. С одной стороны – баба Зоя, её перекошенное лицо, благодарные глаза девчонки, фельдшер со скорой: «Ну, дед, ты даёшь». С другой – Рая. Её тихий голос вчера: «Я хочу, чтобы ты увидел меня».
Он увидел. И теперь не знал, что с этим делать.
Вернулся в дом, поставил чайник. Рая уже не спала – сидела на кровати, кутаясь в старенький фланелевый халат с синими цветами.
— Чай будешь? – спросил Фёдор.
— Буду.
Она вышла на кухню, села за стол. Молчала. Фёдор налил ей кружку, подвинул сахарницу. Сел напротив.
— Рая, – начал он. И осекся. Слова не шли. Сорок лет находил слова для чужих, а для неё – не находил.
— Чего? – Она подняла глаза. В них не было злости. Только усталость.
— Я вчера... про аптеку. Это не просто так.
— Я знаю, – она отхлебнула чай. — Ты без этого не можешь.
— Могу, – сказал он вдруг. — Могу, Рая. Я же не обязан. Зоя выжила, скорая приехала, всё нормально. Могу просто сидеть дома, окна вставить, в Крым съездить. Я ж понимаю, ты намаялась.
Рая поставила кружку. Посмотрела на него долго, пристально, будто видела впервые.
— Федя, ты сейчас чего говоришь?
— Правду говорю. И я выбираю. Тебя.
Она не ответила. Отвернулась к окну, за которым кружил редкий снег. Молчала долго. Так долго, что Фёдор забеспокоился – не обидел ли ещё сильнее.
— Знаешь, – сказала она наконец. — Я вчера тебе тоже правду сказала. Всю жизнь ждала, чтобы ты меня выбирал, а не своих больных. А сейчас...
Она замолчала, подбирая слова.
— А сейчас, когда ты сказал «Выбираю»… – она подняла на него глаза. — Не надо, Федя. Я прожила с тобой столько лет, и прекрасно знаю, что ты хочешь.
— Что? – Фёдор удивлённо поднял брови.
— Чтобы ты был нужен. Не только мне. Всем. От этого ты чувствуешь вкус к жизни. Потому что есть цель и смысл.
— Рая...
— Я не договорила. Открывай свою аптеку. На наши деньги. Потому что, если ты этого не сделаешь, то просто погаснешь. Не перебивай, я знаю, Федя! – она протянула руку перед собой, останавливая мужа. — Только пообещай мне, пожалуйста.
Она повернулась, посмотрела на него – и в глазах блестело, но голос держался ровно.
— Обещай видеть меня. Хоть иногда. Не когда я помру, как бабка Агафья, а сейчас. Я тут. Я есть. Я сорок лет с тобой. Это тоже, знаешь, подвиг.
Фёдор поднялся, подошёл к ней. Обнял – неуклюже, по-мужски, как обнимают, когда руки привыкли к инструментам, а не к ласке. Рая уткнулась ему в грудь, и он почувствовал, как она вздрагивает.
— Буду видеть, – сказал он в родную макушку. — Обещаю.
Через три дня Фёдор Михайлович стоял перед дверью сельской администрации. На двери висела табличка «Глава поселения Кочкин И.С. Приём по вторникам и четвергам с 14 до 17». Была среда, половина одиннадцатого.
Он всё равно постучал и вошёл.
Глава, Иван Степанович, мужик лет пятидесяти с лицом человека, который уже всё видел и ничему не удивляется, поднял голову от бумаг.
— Фёдор Михалыч, ты чего? Приём же завтра.
— Я по делу, Иван Степанович. На пять минут.
Глава вздохнул, отложил ручку, кивнул на стул.
— Садись. Что стряслось?
— Ничего не стряслось. Открыть кое-что хочу.
— Чего открыть?
— Аптеку.
Кочкин посмотрел на него долгим взглядом. Потом откинулся на спинку стула и засмеялся – не зло, скорее растерянно.
— Фёдор Михалыч, ты с дуба рухнул? Какая аптека? Ты на пенсии, денег нет, лицензия нужна, ремонт, оборудование, фармацевт с высшим образованием... Ты хоть представляешь, что это за геморрой?
— Представляю, – Фёдор положил на стол бумажку. — Я всё посчитал. Помещение нужно. У тебя в старом ДК половина пустует. Отдай в аренду. Недорого.
Кочкин перестал смеяться. Взял бумажку, пробежал глазами. Цифры, расчёты, список необходимого. Всё аккуратно, по-медицински, без лишних слов.
— Это ты сам написал? – спросил он.
— Сам. Три ночи не спал.
Глава посмотрел на него внимательно, будто видел впервые.
— Слушай, Михалыч, – сказал он тихо. — А тебе оно надо? На старости лет? Сидел бы дома, рыбачил, нянчил внуков.
Фёдор помолчал. Вспомнил Зою на полу. Вспомнил Раю у плиты. Вспомнил свои руки, которые не дрожали, когда надо было спасать.
— Надо, – ответил он просто.
Кочкин вздохнул, почесал затылок.
— Помещение – это не ко мне. Там частник, Глеб Корешков, арендует под склад. К нему иди. Если договоритесь – я не против.
— Глеб? – переспросил Фёдор. — Торгаш, что ли?
— Он самый. Только ты это... не называй его торгашом при нём. Он теперь официально индивидуальный предприниматель, имидж бережёт.
Фёдор кивнул, поднялся. У двери остановился.
— Иван Степанович, а ты сам-то как думаешь – получится?
Кочкин посмотрел на него, на его седой затылок, на руки, сжимающие шапку, и вдруг ответил серьёзно, без обычной своей усталости:
— Знаешь, Михалыч, если у кого и получится – то у тебя. Потому что дурак ты. В хорошем смысле, без обид. Дуракам везёт.
Фёдор вышел на крыльцо администрации, нахлобучил шапку. Ветер дул в лицо, колючий, зимний. А ему вдруг стало жарко.
Глеб Корешков. Фёдор лечил его сына лет десять назад. Сына звали Колька, мелкий был, сопливый, с двухсторонним воспалением лёгких. Фёдор тогда три ночи у его постели просидел, пока скорая из города прорывалась через весеннюю распутицу. Колька выжил. Глеб деньги совал – не взял Фёдор. Не положено.
Теперь пришло время Глеба отдавать долг.
Он достал телефон, нашёл номер. Нажал вызов.
— Глеб Борисович? Это Ветров, фельдшер. Поговорить надо. По делу.
В трубке помолчали, потом ответили коротко:
— Приходи.
Глеб Корешков встретил его на пороге своего магазина – единственного в Ивановке, где можно было купить и хлеб, и гвозди, и резиновые сапоги, и, если очень попросить, даже коньяк, хотя алкоголь официально в ассортименте не значился.
— Проходи, Михалыч, – Глеб кивнул в сторону подсобки. — Чай будешь?
— Буду.
Зашли. Подсобка была завалена коробками, пахло картоном и ещё чем-то сладковатым. Глеб подвинул ящик, освободил место за столом, поставил чайник.
— Рассказывай, что за дело.
Фёдор рассказывал. Коротко, без воды. Про Зою, про пустой дом, про стариков, про пятьдесят вёрст до аптеки. Про помещение в ДК. Про лицензию, про ремонт, про то, что денег своих в обрез.
Глеб слушал молча, крутил в пальцах сигарету и зажигалку, не закуривал. Когда Фёдор закончил, помолчал ещё с минуту.
— А мне-то что с этого? – спросил он наконец. — Бизнес, Михалыч, штука такая. Я вкладываю – я получаю прибыль. А тут ты со своей социальной историей. Какая мне выгода?
— Выгода, – Фёдор усмехнулся. — Про Кольку своего помнишь?
Глеб поперхнулся чаем.
— При чём тут Колька?
— При том. Десять лет назад я три ночи у его кровати просидел. Деньги не взял. Сейчас прошу – помоги. Не мне – селу. Колька твой вырос, небось, в город подался? А бабка его, мать твоя, тут живёт. И ей тоже таблетки нужны.
Глеб отставил кружку. Посмотрел на Фёдора долго, тяжело.
— Это ты сейчас так мне на совесть давишь?
— Давлю, – кивнул Фёдор. — Дело-то сто́ящее, нужное.
Тишина повисла в подсобке, густая, как кисель. Глеб сопел, барабанил пальцами по столу. Фёдор ждал.
— Ладно, – сказал Глеб наконец. — Пошли, глянем твоё будущее помещение.
ДК стоял на окраине, около фермы, которая давно не работала. В советское время тут танцы были, кино крутили, а теперь – только ветер гулял по фойе да голуби под крышей гнездились.
Крыло, которое когда-то занимала библиотека, встретило их запахом сырости и мышей. Обои клочьями, пол местами провалился, окна забиты фанерой.
— Ну, вот тебе и хоромы, – присвистнул Глеб. — Смотри сам. Тут ремонта на полжизни.
Фёдор прошёл внутрь, остановился посередине. Огляделся. Представил.
— Тут прилавок можно будет поставить, – показал он рукой. — Тут стеллажи под лекарства. Тут стулья для стариков, чтоб садились, пока давление меряю. Тут...
— Стоп, – Глеб поднял руку. — Какое давление? Ты ж аптеку открываешь, а не медпункт.
— Аптеку, – согласился Фёдор. — Но не простую. Старики будут приходить не только за таблетками. Им поговорить надо, поделиться, что болит, давление померить. Я ж фельдшер, Глеб. Могу и померить. По закону уж точно.
— По закону, – хмыкнул Глеб. — С законом мы ещё наплачемся.
Он прошёлся по комнате, потрогал стену – штукатурка посыпалась.
— Слушай, Михалыч. Я тебе вот что скажу. Вкладываться не хочу. Дорого. И мороки много. Но... – он запнулся, поморщился. — Кольку ты правда откачал тогда. Я не забыл. Давай так: я даю треть. А дальше – сам. Идёт?
Фёдор посмотрел на него. Глеб отвёл глаза.
— Идёт, – сказал Фёдор. — Спасибо.
— Не благодари. Рано. Намаешься ещё.
Через неделю Фёдор уже сидел над бумагами. Оказывается, чтобы открыть аптеку, мало простого желания. Это кипа документов, согласований, разрешений, справок. Он ездил в район, стоял в очередях, объяснял чиновникам, зачем ему это надо. Чиновники смотрели на него как на сумасшедшего.
— Социальная аптека, – повторял он как мантру. — Для пенсионеров. В Ивановке. Пятьдесят километров до города.
— Понимаете, Фёдор Михайлович, – отвечала молодая женщина в окошке, не глядя на него. — Требования к помещению, к оборудованию, к образованию. Вам нужен сертификат фармацевта. А у вас – фельдшерский.
— Я могу доучиться.
— Можете. Но это время. И деньги.
Он возвращался домой поздно, валился на стул, и Рая молча ставила перед ним тарелку супа. Она не спрашивала. Ждала.
А через две недели в Ивановку приехала она.
Вера Павловна Сомова была женщиной под пятьдесят, с модной причёской и глазами, которые с одного взгляда умели пересчитать стопку купюр. Она заведовала районными аптеками двадцать лет и не привыкла, чтобы кто-то лез на её территорию.
В сельсовете ей сказали, что какой-то старик собирается открывать аптеку в старом ДК. Она приехала посмотреть.
Фёдор как раз загружал в машину мешки со строительным мусором – начал потихоньку разбирать завалы. Увидел незнакомую иномарку с городскими номерами, выпрямился, вытер руки.
— Вы Ветров? – спросила она, выходя из машины.
— Я.
— Сомова Вера Павловна. Владею сетью районных аптек.
Она оглядела его, мешки с мусором, облезлое крыльцо. Усмехнулась.
— Серьёзно? Здесь хотите аптеку открыть?
— Хочу.
— А разрешение есть? Лицензия? Образование?
— Будут.
— Значит, нет. Отлично, – отрезала она. Развернулась, пошла к машине. Потом обернулась. — Знаете, Ветров, я такие истории уже видела. Приходит какой-нибудь энтузиаст, хочет людям помочь, облагораживает территорию. А потом выясняется, что лекарства просроченные, условия не те, и закрывают всё к чёртовой матери. Нервы себе портите, людям напрасную надежду даёте. Не надо.
Фёдор молчал. Смотрел, как она садится в машину, как заводит мотор.
— Я всё равно открою, – сказал он негромко.
Она его услышала. Сквозь стекло посмотрела долгим, цепким взглядом.
— Посмотрим, – сказали её губы. И машина уехала.
Через месяц Сомова приехала снова. К тому времени Фёдор уже выбил предварительное согласование в районе, нашёл бригаду, которая за копейки согласилась сделать минимальный ремонт, и записался на повышение квалификации в городе.
Она обошла помещение. Придирчиво осмотрела стены, потрогала подоконники. Фёдор стоял рядом, не мешал.
— Хорошо, – сказала она наконец. — Допустим, ремонт вы сделаете. А холодильник для термолабильных препаратов? А сигнализация? А влагомеры? Вы хоть представляете, сколько это стоит?
— Представляю.
— И где деньги?
— Найду.
Она усмехнулась. Подошла ближе, понизила голос:
— Слушайте, Ветров. По-хорошему говорю. Не лезьте в это дело. Сидите спокойно, наслаждайтесь заслуженным отдыхом. А это – волчий бизнес. Я свои точки двадцать лет держу. И никого сюда не пущу. Понял, старик?
Фёдор посмотрел ей в глаза. Спокойно. Тяжело.
— Понял, – сказал он. — А вы меня поняли? Я не отступлю.
Она покачала головой, будто глядя на безнадёжно больного, и ушла. А вечером Фёдору позвонил Глеб.
— Ты чего там намутил? Мне какие-то люди звонят, спрашивают, зачем я в это ввязался. Грозят разобраться.
— Не обращай внимания, – сказал Фёдор. — Конкуренция.
— Какая, к чертям, конкуренция? Ты аптеку ещё не открыл, а нам уже угрожают?
— Это Вера Павловна, владелец районной сети аптек. Боится, что выручку ей сломаем.
Глеб помолчал, потом выругался длинно и затейливо.
— Ладно, Михалыч. Втянул ты меня в историю. Но назад дороги нет. Помню твою помощь, будь она не ладна. Так что давай, додавим это дело.
В тот вечер Фёдор пришёл домой поздно. Рая не спала – сидела на кухне, смотрела в одну точку. На столе остывал ужин.
— Раечка, ты чего?
Она подняла глаза. В них было что-то, отчего у Фёдора заныло под ложечкой.
— Федя, – сказала она тихо. — А может, не надо?
— Чего не надо?
— Всего этого. Аптеки. Бумаг. Сомовой этой. Я сегодня слышала, как она с главой разговаривала. Случайно. В сельсовет заходила, а они дверь не закрыли. Она сказала: «Ваш Ветров – покойник. Я его закопаю».
Фёдор сел напротив. Взял её руки в свои – холодные, сухие, с остатками шпатлёвки.
— Рая, она не закопает. Я никому не мешаю. Я просто хочу, чтоб старики не умирали на полу.
— А я боюсь, Федя. – голос Раи дрогнул. — Ты там с ней воюешь, а я здесь одна сижу и думаю: а вдруг что? Вдруг она правда что-то сделает с тобой? Она – страшный человек, я узнавала.
— Она не страшная. Она просто жадная.
— Для меня – страшная.
Фёдор молчал. Сжимал её руки, гладил костяшки пальцев.
— Рая, я не могу отступить. Ты же знаешь.
— Знаю, – она выдохнула, будто сбрасывая тяжесть. — Упёртый ты у меня. Иди уже. Я постелила.
Она поднялась, ушла в спальню. А Фёдор всё сидел на кухне, смотрел на остывший ужин и думал: какой ценой даётся это дело. И хватит ли у них обоих сил дойти до конца.
Неделю спустя вечером Фёдор сидел за столом, разложив перед собой бумаги. Раиса поставила чай, заглянула через плечо.
— Чего считаешь?
— Деньги считаю, – он потёр переносицу, глаза были красными. — Глеб дал треть. Наши я вложил. Осталось на стеллажи и холодильник. А ещё сигнализация, влагомеры, обучение...
— Сколько не хватает?
Он назвал сумму. Раиса молчала, потом села напротив.
— Федя, а может, правда хватит? Ну сколько можно? Ты уже как неживой ходишь.
— Я как раз живой, Рая, – он поднял на неё глаза. — Впервые за полгода живой. Только вот...
Он замолчал, отодвинул бумаги.
— Ладно, завтра ещё позвоню. Может, в другом банке кредит дадут.
Ночью он спал беспокойно, ворочался. Раиса лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок.
Утром Фёдор ушёл в аптеку – там уже шёл ремонт, надо было встречать рабочих. Раиса, проводив его взглядом, взяла телефон.
— Глеб Борисович? Это Раиса, жена Фёдора Ветрова. К вам подойти можно? Да, важное. Спасибо.
Раиса оделась, долго смотрелась в зеркало. Вздохнула и пошла.
Глеб встретил её настороженно – видно, думал, жаловаться пришла, что мужа дома нет.
— Вы не думайте, я не ругаться, – сказала Раиса, садясь напротив. — Вот скажите, Глеб Борисович, вы человек верующий?
Глеб растерялся.
— Ну... крещёный.
— Знаете, я тоже не особо верю. Но, когда ваш Коля заболел, даже мне захотелось вспомнить молитвы. Уж очень плохо ему было. Я тогда Фёдора дома три дня не видела, даже ему туда, в ФАП, еду носила. А он всё сидел над Колей, то уколы ставил, то капельницу, то пульс проверял… Когда Коля уснул, наконец, крепко, Федя сказал: «Всё, что мог, я сделал. Теперь только ждать. Или молиться. Кому что ближе».
Глеб молчал. В глазах появилось недоверие и раздражение.
— Что вы от меня-то ещё хотите? Я третью часть дал? Дал. Больше он не просил.
— Я знаю. И спасибо вам за это. Но нужно ещё столько всего купить, а у него больше нет денег. Банк кредит не дал. Мне больше не к кому обратиться, понимаете?
Глеб молчал, вертя ручку в пальцах. Думал.
Раиса вздохнула, восприняв молчание за отказ, и пошла к двери. У порога обернулась:
— Я не за себя прошу, Глеб Борисович. За Федю. И за село. Не мне это нужно. Ему. Чтобы жить. Я всю жизнь за ним, как за стеной. А стена, какая бы крепкая ни была, тоже подпорки иногда требует.
Она ушла. Глеб смотрел ей вслед, тёр подбородок.
Вечером у Фёдора зазвонил телефон.
— Михалыч, это Корешков. Слушай, я тут подумал... Давай остальное я закрою. В долг. Отдашь, когда пойдёт торговля. И сигнализацию я поставлю, у меня знакомые есть. А то ты со своей социальностью разоришься, не начав.
Фёдор долго молчал. Потом сказал тихо:
— Спасибо, Глеб.
— Не мне спасибо. Жене своей скажи. Она приходила ко мне.
Вечером Фёдор обнял Раю, уткнулся носом в её плечо. Она гладила его по седой голове, а он шепнул: «Спасибо».
— Какой же ты у меня упрямый, Федька.
— Знаю.
— Иди ложись. Завтра аптеку открывать.
Утро выдалось морозным. Солнце поднималось над Ивановкой, снег скрипел под ногами. У крыльца аптеки собрались старики – человек двадцать, не меньше. Пришёл даже девяностолетний дед Афанасий Егорыч, опираясь на палку. Пришла баба Зоя – улыбчивая, в новом платке, с красными от волнения щеками. Пришла та самая девчонка, Анька, в куртке поверх того же растянутого свитера.
Фёдор перерезал ленточку – обычную бечёвку, которую Раиса принесла из дома. Люди захлопали. Зашли внутрь.
Аптека была маленькой, но уютной. Пахло краской и лекарствами. На стене висели свежевывешенные документы, лицензия, сертификаты. Фёдор надел белый халат – старенький, но выстиранный, наглаженный до хруста.
— Проходите, дорогие посетители, не стесняйтесь. Сегодня витамины бесплатно, в честь открытия! И давление померить – милости прошу.
Очередь выстроилась к прилавку. Кто за аспирином, кто за валидолом, а кто просто так – посмотреть, поговорить. Фёдор шутил, подавал лекарства, записывал в тетрадку, кому в долг, кому так. Раиса стояла в уголке, смотрела и улыбалась.
И тут дверь открылась.
Вошли двое: форма, корочки, лица казённые.
— Ветров Фёдор Михайлович? Пожарный надзор. Проверка.
Фёдор побледнел. Раиса схватилась за сердце. Старики замолчали, расступились.
Пожарные ходили по аптеке, тыкали в стены, в потолок, в проводку. Один записывал в блокнот. Второй подошёл к Фёдору.
— У вас, гражданин Ветров, огнетушители где? А план эвакуации? А запасной выход? А пропитка стен? Не положено так.
— Ребята, я только открылся, всё сделаю, дайте срок...
— Срок? – пожарный усмехнулся. — Неделя вам, Ветров. Устраните нарушения – работайте. Не устраните – закроем.
Они ушли. Фёдор вышел на крыльцо, провёл рукой по лицу. И увидел: на другой стороне улицы, у забора, стояла знакомая «Мазда». Сомова. Она опиралась на капот, смотрела прямо на него. Улыбнулась. И медленно, смакуя, провела ребром ладони по горлу. Потом села в машину и уехала.
Фёдор вернулся в аптеку. Старики молчали, смотрели на него с тревогой.
— Ничего, – сказал он громко. — Прорвёмся. Кому давление мерить? Давай, Афанасий Егорыч, садись.
Но руки у него дрожали.
Вечером у Фёдора в доме собрались Глеб, Раиса и баба Зоя – прибежала узнать, как дела. Сидели, думали.
— Она меня закопает, – сказал Фёдор глухо. — Будет по каждому пункту долбить, пока не сдамся.
— А мы не сдадимся, – Глеб нахмурился. — Надо её переиграть. У неё рычаги, у нас – люди.
— Какие люди? – Фёдор горько усмехнулся. — Старики немощные?
— Старики, Фёдор, – кивнул Глеб, — самые лучшие люди. Их тронуть – себе дороже.
Наутро случилось неожиданное. К администрации, где сидел глава, пришла делегация. Баба Зоя, Егорыч, ещё человек десять самых старых жителей Ивановки. Встали у крыльца. Молчали.
Глава вышел, посмотрел.
— Вы чего, товарищи?
— А ничего, – сказала Зоя. — Мы тут постоим. Пока нашему доктору житья не дают.
— При чём тут я?
— При том, Иван Степанович, – Егорыч вышел вперёд. — Ты глава или где? Тут аптеку открыли, людям хорошо сделали, а какая-то городская стерва Фёдора травит. Разберись, милок. Мы тебя выбирали, чтобы ты помогал, а не сиднем сидел.
Глава покряхтел, почесал затылок. Позвонил кому-то. Ещё кому-то. К вечеру выяснилось: Сомова уже не первый год так конкурентов давила. Жалобы на неё были, но лежали под сукном. А тут – старики на крыльце, не разгонишь. А разгонишь, они снова придут. Главе сверху позвонили: «Ты чего там, Иван Степанович, воду мутишь? Что за социальный протест? Вы ещё на митинг выйдите!»
Через три дня Сомовой позвонили из района. Голос был холодный, казённый:
— Вера Павловна, прекратите самодеятельность. Ветров работает законно. Если ещё одна жалоба от вас поступит без основания – лично проверять будем всю вашу сеть.
Она бросила трубку. Впервые в жизни у неё не получилось уничтожить конкурента.
А в Ивановку приехали те же пожарные. Не злые уже, с улыбками.
— Фёдор Михалыч, извините, вышло недоразумение. Мы проверили – у вас всё в порядке. Вот вам огнетушители – повесьте на видное место и работайте.
Фёдор кивнул, пожал руки. А сам думал: Сомова не отстанет. Но теперь хотя бы понятно – одолеть её можно. Только вместе.
Прошло две недели. Аптека работала. Фёдор уже привык к новому ритму: утром – приём, днём – учёт, вечером – опять приём, потому что старики приходили не только за лекарствами, но и поговорить, и по недугам советовались, как обычно.
Анька теперь забегала часто. То чаю попросит, то просто посидеть в тепле. Выяснилось: она жила с бабушкой, мать в городе, отец неизвестно где. Фёдор поначалу стеснялся, а потом привык – помогал девчонке с уроками, кормил иногда пирожками, которые Раиса передавала.
В тот день Анька влетела в аптеку, даже дверь не закрыв.
— Дядь Федь! Там Егорыч! Я мимо шла, а он на крыльце сидит, белый весь, дышит тяжело! Я окликнула, а он упал!
Фёдор схватил саквояж – он теперь всегда лежал под рукой, собранный, полный.
— Анютка! – крикнул он Аньке. — Закройся и сиди тут! Никого не пускай!
— А если придут?
— Скажи – вернусь через час!
Он побежал. Егорыч жил через три дома. Влетел во двор, увидел: лежит дед на холодных досках крыльца, глаза закрыл, лицо серое.
— Егорыч! – Фёдор упал рядом на колени, пощупал пульс. — Ты чего, друг, вздумал?
— Федя... – Егорыч открыл глаза, силился улыбнуться. — Закурить дай. Напоследок.
— Какой курить, с ума сошёл?! – Фёдор уже колдовал с тонометром, доставал ампулы. — Плохо ему, а он – закурить...
Руки делали своё дело. Укол. Ещё один. Пульс выровнялся. Афанасий Егорович открыл глаза уже осмысленно.
— Чегой-то? — спросил.
— Того. Молчи, – Фёдор сел на лавку, вытер пот. — Скорая едет. Полежи пока.
— Федь, – Егорыч посмотрел на него мутными глазами. — А я ведь испугался. Думал – всё. Один я. Бабка померла, дети в городе... А ты прибежал.
— Прибежал, – Фёдор погладил его по руке. — Не один ты. Мы все тут, рядом.
Скорая приехала, забрала деда. Фёдор вернулся в аптеку. Анька сидела за прилавком, важная, как наседка.
— Никого не пустила, – доложила. — Марь Иванна приходила, за сиропом от кашля, я сказала – после трёх, у нас обед.
— Молодец, – Фёдор потрепал её по голове. — Спасибо.
Вечером он пошёл к озеру. Лёд уже окреп, но у берега ещё был тонким. Он разделся, вошёл в воду. Холод обжёг, перехватил дыхание. Он нырнул – с головой, в темноту. Вынырнул, фыркнул, как морж. И вдруг – засмеялся. Громко, радостно, на всё озеро.
Вышел на берег, растёрся полотенцем. Неподалёку кто-то махал рукой. Он вгляделся – Анька. Прибежала посмотреть.
— Дядь Федь, не замёрзнете?
— А ты за меня не бойся, – крикнул он в ответ. — Я привычный!
***
Воскресное крещенское утро выдалось солнечным, морозным. Фёдор собрался к озеру – и застал там толпу. Человек двадцать. Анька, баба Зоя (в валенках и платке), дед Егорыч (с палкой, но живой, улыбался), даже Глеб стоял в стороне, мялся.
— Вы чего? – Фёдор остановился.
— А чего? – Егорыч кряхтел. — Ты тут моржуешь, здоровье крепишь, а мы всё хворые. Давай, учи, дохтур.
Фёдор смотрел на них. Потом перевёл взгляд на Раю. Она стояла чуть поодаль, с улыбкой куталась в пуховый платок. Поймала его взгляд и... кивнула.
— И ты, Рая? – он не поверил.
— А что Рая? – она решительно скинула пальто. Под ним оказался смешной старомодный купальник с юбочкой. — Давай, Федя. Учи нас.
Он подошёл к проруби, показал, как дышать, как заходить. Анька нырнула первой – с визгом, с брызгами. За ней – Егорыч, кряхтя и матерясь сквозь зубы, но полез. Глеб, выругавшись, окунулся по пояс и с криком вылетел обратно.
Раиса подошла к краю. Зажмурилась. Перекрестилась. И – шагнула.
Вода приняла её. Она вынырнула, хватанула ртом воздух, и вдруг – засмеялась. Громко, заливисто, как девчонка.
Фёдор подхватил её, завернул в полотенце.
— Ну как?
— Ты... ты... – стучала зубами Рая. — Холодно же!
— А внутри жарко, – он прижал её к себе. — Говорил же тебе.
Она смотрела на него, на озеро, на людей, которые вылезали из проруби, красные, счастливые, и вдруг сказала тихо:
— Федь, а ведь это оно.
— Что – оно?
— Море. Наше море.
Фёдор улыбнулся, погладил её по мокрым волосам.
— Море, говоришь? У нас в каждом водоёме с тобой теперь море. И зимой, и летом.
На берегу уже развели костёр, грели чай. Анька бегала с полотенцем, дразнила Глеба. Старики сидели на лавках, смеялись.
Фёдор смотрел на всё это и чувствовал: вот то, ради чего стоило просыпаться по ночам, воевать с чиновниками, тратить пенсию и мерзнуть в проруби.
Он не один. Он нужен.
И главное, Рая – с ним.
А мы же так много с тобой не успели...
Стираются планы, стираются цели,
А мы же так много с тобой не успели.
Казалось, там в будущем времени горы.
Но эти надежды в реальности – воры...
И время неслось, не стояло на месте,
Как будто по встречной, и скорость под двести.
Сегодня ты с мамой за ручку из сада,
А завтра звонок от детей, как награда...
Причудлива жизнь, как погода в апреле.
А мы же так много с тобой не успели.
Вчера расцветали в саду абрикосы,
Сегодня же снегом присыпаны косы.
А что это значит? Что всё повторится,
Но только не мы и не близкие лица.
И пусть нам до финиша капля осталась,
Хочу, чтобы сердце твоё улыбалось.
А жизнь – за падением взлёт, как качели...
Но мы же так много с тобой не успели.
И мирное время привычным казалось.
Теперь от него ничего не осталось...
Потушены окна, надежды и души.
Но веру, что в сердце, никто не разрушит.
Давай помечтаем, на самом-то деле,
Мы много успеем и много успели!
© Copyright: Ирина Самарина-Лабиринт, автор стихотворения