– Он на три дня, Нин. Максимум.
Андрей стоял в коридоре с телефоном в руке. Только что повесил трубку — разговаривал с матерью. Валентина Павловна просила приютить Родиона, двоюродного брата Андрея. Родион то ли попал под сокращение, то ли сам ушёл — версии менялись. Ему нужно было «перекантоваться» пару дней, пока он решит какие-то вопросы в нашем городе.
Три дня. Я согласилась.
Родион приехал в среду вечером. С чемоданом, рюкзаком и холщовой сумкой, из которой торчал угол ноутбука. Бородка клинышком, мятая льняная рубашка, сандалии на босу ногу в апреле. Ему тридцать четыре года, но выглядел он как студент, который прогулял диплом.
– Нина, спасибо огромное! – Он обнял меня так, будто мы родные, хотя виделись три раза в жизни. – Я вообще не помешаю. Вы меня не заметите.
Мы его заметили в первый же вечер.
Родион принял душ. Сорок минут. Я засекла, потому что мне нужно было умыться перед сном. Когда он вышел, в ванной было как после наводнения. Полотенце на полу — не наше гостевое, которое я положила ему на диван, а моё, с крючка. Мокрое насквозь. Зеркало в брызгах. На раковине — волоски от его бородки, он, видимо, подравнивал. И тюбик моего крема для лица с открытой крышкой.
Я вытерла зеркало. Подняла полотенце. Закрыла крем. Протёрла раковину.
Восемь минут. Я считала.
Утром Родион встал в одиннадцать. Я к тому моменту уже четыре часа работала — я бухгалтер, удалёнка, сижу за ноутбуком на кухне с семи утра. Андрей уехал в офис в восемь.
Родион вышел из гостиной в трусах и футболке. Сел за стол — за мой рабочий стол, где лежали мои бумаги.
– Доброе утро! Кофе есть?
– В шкафчике над плитой. Кружки справа.
Он сделал себе кофе. Поставил кружку на столешницу. Без подставки. Я увидела, как тёмное кольцо расплывается на светлом дереве. Эту столешницу мы поставили четыре месяца назад, восемнадцать тысяч за два метра.
Я взяла тряпку и протёрла. Кольцо осталось — бледное, но видное.
– Родион, тут подставки есть, – я показала на стопку пробковых кружков у солонки.
– А, точно, извини!
Не взял.
На обед он съел полкастрюли борща, который я варила на три дня. Три литра борща — за один присест. С половиной батона. Потом лёг на диван в гостиной с ноутбуком. Я слышала через стену, как он смотрит что-то с громким смехом — подкаст или стрим, не разобрать.
Кастрюлю он оставил на плите, открытую. Тарелку — на столе. Ложку — рядом. Хлебные крошки — везде.
Вечером я сказала Андрею:
– Он ни разу за собой не убрал.
Андрей вздохнул.
– Нин, он только приехал. Он в стрессе. Давай дадим ему пару дней, обживётся.
– Он обживётся — а убирать буду я.
– Я поговорю с ним.
Андрей не поговорил.
Три дня прошли. Родион не уехал. Я спросила Андрея вечером, когда Родион ушёл в магазин — за нашими деньгами, кстати, потому что Андрей дал ему карту «купи себе что надо».
– Он когда уезжает?
– Ему ещё пара дней нужна. Какие-то встречи.
– Какие встречи?
– По работе. Он ищет работу.
– Андрей, он лежит на диване с девяти утра до часу ночи. Я это вижу. Я работаю в той же квартире.
– Он ищет в интернете.
Я посмотрела на мужа. Он отвёл глаза. Ему было неудобно. Не за Родиона — за то, что я задаю вопросы.
– Ладно, – сказала я. – Пара дней.
Прошла неделя. Семь дней. Родион жил на нашем диване, ел нашу еду, мылся нашим шампунем и ни разу — ни одного раза — не помыл за собой тарелку.
Я считала. Не специально — просто заметила. За семь дней он оставил на мойке двадцать одну тарелку, четырнадцать кружек, семь ложек, три вилки и одну сковородку, на которой жарил себе яичницу в час дня, когда я была на созвоне с клиентом. Плита была в масляных брызгах. Он вытер одно пятно — бумажной салфеткой, которую бросил тут же на столешницу. Мокрую, масляную.
Я подошла к нему в гостиную. Он лежал на диване, ноутбук на животе, наушник в одном ухе.
– Родион, можешь помыть за собой посуду?
Он поднял голову. Посмотрел на меня с таким выражением, будто я попросила его покрасить фасад дома.
– Сейчас? Я занят.
– Чем?
– Ищу вакансии.
Я заглянула в экран. Открыт был ютуб.
– Хорошо, – сказала я. – Когда закончишь.
Он не закончил. Посуда стояла в мойке до вечера. Я помыла сама — перед ужином, потому что готовить в грязной кухне не могла.
Я села считать расходы. За неделю на продукты ушло на четыре тысячи больше обычного. Родион ел много — завтрак, обед, ужин, плюс перекусы. Хлеб, сыр, колбаса, йогурты — всё улетало. Я покупала на двоих, а заканчивалось на следующий день.
За две недели набежит восемь тысяч. Это моя зарплата за два рабочих дня.
Вечером я перестала готовить на троих. Сварила суп — ровно две порции. Поставила две тарелки.
Родион вышел из гостиной, посмотрел на стол.
– А мне?
– В холодильнике есть яйца и хлеб, – сказала я. – Можешь сделать яичницу.
Андрей поднял на меня глаза. Я ответила ему взглядом. Он промолчал.
Родион постоял, потом пожал плечами и полез в холодильник. Сделал себе бутерброд с сыром — с нашим сыром, который я покупала к завтраку. Съел, оставил нож с маслом на столе и ушёл.
Я убрала нож. Протёрла стол.
Андрей сказал:
– Нин, ну не надо так. Он же видит.
– Что видит?
– Что ты его не кормишь.
– Я его не кормлю? Я его неделю кормила. Три раза в день. Борщ, котлеты, плов, суп. Он хоть раз спасибо сказал?
Андрей потёр переносицу.
– Он не привык.
– К чему не привык? К вежливости?
– Он один жил. У него квартира в Самаре.
Я остановилась.
– У него есть квартира?
– Ну да. Однушка.
– И он живёт у нас почему?
– Потому что вопросы тут. Встречи.
– Какие встречи, Андрей? Он лежит на диване. Я это вижу каждый день. Он никуда не ходит. Ни на какие встречи.
Андрей молчал.
– Мама попросила, – сказал он наконец. – Ей Родиона жалко. Он после увольнения не в себе.
– Его сократили или он сам ушёл?
Пауза.
– Сам. Но у него были причины.
Я крутила часы на запястье. Привычка — когда нервничаю, верчу застёжку.
– Андрей, он сам уволился. У него есть квартира в Самаре. И он живёт у нас вторую неделю бесплатно, ест нашу еду, не моет посуду и лежит на диване. А ты просишь меня потерпеть.
– Ещё немного. Я поговорю.
Он не поговорил.
В субботу к нам приехала Соня — дочка Андрея от первого брака. Ей девять лет, она приезжает каждые вторые выходные. Я готовила блины — Соня их обожает. Застелила ей кровать в детской, положила чистое бельё.
Вечером мы сидели с Соней и Андреем, смотрели мультик. Родион ушёл «по делам» — в первый раз за десять дней реально вышел из дома. Я обрадовалась. Может, и правда встреча.
В одиннадцать мы уложили Соню. Сами легли в двенадцать. В половине первого я услышала дверь.
Голоса. Два. Родион и кто-то ещё. Мужской, незнакомый. Смех. Звон стекла.
Я вышла на кухню. Родион сидел за столом с каким-то парнем в кожаной куртке. На столе — две бутылки вина, открытые. Нарезка из холодильника — та самая, которую я покупала для Сониных завтраков. Сырная тарелка, которую я собирала утром.
– О, Нина! – Родион улыбнулся. – Это Стас. Мой друг. Мы немножко посидим.
Стас кивнул, не вставая.
– Родион. Полпервого ночи. У нас ребёнок спит.
– Мы тихо!
– Ты привёл чужого человека в мой дом без спроса. Ночью. Когда у нас ребёнок.
Стас поставил бокал.
– Я, наверное, пойду, – сказал он.
– Да, – сказала я. – Вы пойдёте.
Родион посмотрел на меня с обидой. Театральной, показной — бровки домиком.
– Нина, ну ты что? Мы просто сидели.
Я подождала, пока Стас обулся и вышел. Потом повернулась к Родиону. Андрей уже стоял в коридоре — проснулся от голосов.
– Ещё раз, – сказала я, глядя на Родиона, – и твой чемодан будет в коридоре.
– Нин, – начал Андрей.
– Нет. – Я подняла руку. – Нет, Андрей. Он привёл постороннего человека ночью. Соня спит за стеной. Это мой дом тоже.
Родион побурчал что-то, забрал бутылку и ушёл в гостиную. Вторую бутылку — недопитую — оставил на столе. Вместе с грязными бокалами, обёрткой от сыра и крошками.
Я убрала. В час двадцать ночи. Пока Андрей стоял в коридоре и молчал.
Ночью не спала. Лежала, слушала, как Родион ворочается на диване. Через стену доносился запах вина — или мне казалось.
Андрей лежал рядом, тоже не спал. Я чувствовала — он не спит.
– Я поговорю с ним завтра, – шепнул он.
Я ничего не ответила.
Утром Соня нашла на кухонном столе пустую бутылку из-под вина. Подняла, покрутила в руках.
– А кто пил вино? – спросила она.
Я забрала бутылку.
– Никто, Сонь. Дядя Родион. Он уже убрал.
Он не убрал. Я убрала. Как всегда.
Андрей поговорил с Родионом после обеда. Я слышала через дверь — обрывки. «Нин расстроилась», «ты бы поаккуратнее», «тут ребёнок». Родион отвечал что-то примирительное. «Да я понял, понял, извини, бро».
Ничего не изменилось.
В понедельник Родион занял ванную на пятьдесят минут. Вышел — зеркало в пятнах, волоски в раковине, моё полотенце мокрое. Гостевое — сухое, на том же месте, где я его положила две недели назад.
Во вторник я услышала, как он разговаривает по телефону в гостиной. Дверь была приоткрыта, а я шла мимо.
– Не, ну тут нормально. Кормят, диван мягкий. Я пока тут побуду, подумаю, чем заняться. Может, вдохновение поймаю. Начну блог вести или подкаст.
Я остановилась в коридоре. Вдохновение. Он ловит вдохновение. На моём диване. За мои деньги.
Я пошла к себе. Открыла браузер и загуглила расписание поездов до Самары. Ближайший — завтра, семь сорок утра. Билет — тысяча восемьсот рублей.
Сохранила страницу.
В среду утром — четырнадцатый день — я встала в шесть. Вышла на кухню. И увидела.
Раковина. Гора посуды. Три тарелки, две кружки, сковородка с присохшей яичницей, три вилки и нож в масле. На столе — хлебные крошки, открытая пачка масла, пустая банка из-под огурцов. Стул отодвинут, на спинке — его мятая льняная рубашка, та самая, единственная. На полу под стулом — носок. Один.
Родион ел ночью. После того как мы легли. Достал из холодильника всё, что нашёл, и пировал.
Я стояла посреди кухни. Часы показывали шесть двенадцать. За окном серело апрельское утро. Капало с карниза — ночью шёл дождь.
Я повернула запястье. Застёжка часов упёрлась в кожу. Я крутила её, крутила, пока не стало больно.
Четырнадцать дней. Три обещанных — четырнадцать реальных. Ноль вымытых тарелок. Ноль предложений скинуться на продукты. Ноль «спасибо». Восемь тысяч на еду. Моё полотенце, мой крем, моя столешница с кольцом от кружки. Чужой мужик в моём доме ночью. Дочка мужа с бутылкой в руках. И вдохновение на моём диване.
Я достала телефон. Открыла сохранённое расписание. Поезд в семь сорок. Ещё есть время.
Потом позвонила Валентина Павловна. Семь утра. Она звонила рано — привычка.
– Нина, доброе утро. Как Родион?
– Доброе. Живёт.
– Ниночка, ты уж потерпи. Он мальчик хороший, просто растерялся. Ему сейчас тяжело. Без работы, один.
– Валентина Павловна, он живёт у нас две недели. Обещал три дня.
– Ну что ты, какие три дня. Ему же некуда. Андрюша понимает.
– У него квартира в Самаре.
– Там же ремонт!
– Какой ремонт?
– Ну, он говорил, что-то с трубами.
Я молчала. С трубами. Две недели — из-за труб.
– Валентина Павловна, он не моет посуду. Не убирает за собой. Привёл ночью чужого человека, когда у нас Соня. Я не могу больше.
– Ниночка, ну он же мальчик, он не привык. Ты бы ему подсказала.
– Я подсказывала. Четырнадцать дней подсказывала.
– Ну не выгонять же его! Он же родня! Андрюша не одобрит.
Я повесила трубку. Руки были холодные, а лицо горело — как бывает, когда долго молчишь, а потом понимаешь, что молчать уже нечем.
Я пошла в гостиную. Родион спал. На спине, рот открыт, одна нога свисает с дивана. Ноутбук на полу — не закрытый, экран светился.
Я открыла его чемодан. Он стоял в углу, даже не разобранный — две недели. Вещи лежали скомканные, перемешанные. Я достала из ванной его зубную щётку, его бритву, его шампунь — который оказался моим, он просто переставил его к своим вещам. Положила всё в чемодан. Застегнула.
Рюкзак стоял у дивана. Я положила в него ноутбук и зарядку. Холщовая сумка висела на крючке в коридоре. Я повесила её на ручку чемодана.
Потом открыла браузер, нашла расписание, нажала «печать». Принтер жужжал в тишине. Вышел один лист. Я положила его поверх чемодана.
Расписание поездов до Самары. Ближайший — девять пятнадцать. Тысяча восемьсот рублей.
Я вызвала такси. До вокзала — двадцать минут.
Потом вернулась в гостиную и включила свет.
– Родион. Вставай.
Он замычал, перевернулся.
– Родион.
Он открыл один глаз.
– А? Который час?
– Семь тридцать. Вставай. Такси через пятнадцать минут.
Он сел. Посмотрел на меня, потом — на чемодан у двери. На рюкзак. На листок с расписанием.
– Это что?
– Расписание до Самары. Поезд в девять пятнадцать. Такси я вызвала.
Он моргнул.
– Нина, ты чего?
– Я собрала твои вещи. Проверь, всё ли на месте.
– Подожди. Ты меня выгоняешь?
– Я тебя отправляю домой. Ты приехал на три дня. Прошло четырнадцать.
Он встал. Бородка смятая, глаза сонные.
– Нина, я не могу сейчас. У меня тут дела.
– Какие дела? Ты лежишь на диване, смотришь ютуб и ловишь вдохновение. Я слышала твой разговор.
Он покраснел. Впервые за две недели на его лице появилась хоть какая-то эмоция, кроме скуки.
– Ты подслушивала?
– Дверь была открыта. Родион, у тебя есть квартира. Ты здоровый мужчина. Тебе тридцать четыре года. Ты две недели жил за наш счёт, не вымыл ни одной тарелки и вчера ночью сожрал полхолодильника.
– Я не сожрал! Я поел!
– Три тарелки, сковородка, банка огурцов. Это не «поел». И ты ни разу за две недели не предложил денег на продукты.
Он открыл рот. Закрыл.
– Я же гость, – сказал он. – Я не буду убирать за собой. Я гость.
Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Как застёжка на часах, когда перекручиваешь слишком сильно.
– Гости приезжают на три дня, – сказала я. – И привозят тортик. Ты живёшь здесь вторую неделю, ешь мою еду, пользуешься моим полотенцем, моим кремом, занимаешь мою ванную на час и не удосужился даже крошки со стола смахнуть. Ты не гость, Родион. Ты нахлебник. И сегодня ты уезжаешь.
Он стоял и смотрел на меня. Потом сказал:
– Андрей в курсе?
– Андрей на работе. Я — дома. Это мой дом. Такси через десять минут.
– Я позвоню тёте Вале.
– Звони. Только из такси.
Он схватил телефон. Я вышла на кухню. Достала из сумки тысячу восемьсот рублей — отсчитала заранее. Положила в конверт. Вернулась в гостиную и положила конверт на чемодан.
– Это на билет, – сказала я. – Чтобы ты не говорил, что я выгнала тебя без копейки.
Он посмотрел на конверт. На меня.
– Нина, это перебор.
– Перебор — это когда гость две недели не моет за собой тарелку и считает это нормальным. Одевайся.
Он оделся. Медленно, демонстративно. Натянул ту самую льняную рубашку — грязную, мятую. Я не предложила постирать.
Такси приехало в семь пятьдесят. Я вынесла чемодан на лестничную площадку. Родион вышел следом с рюкзаком. Обернулся.
– Ты пожалеешь, – сказал он. – Андрей узнает.
– Андрей знает, что ты не моешь посуду. Четырнадцать дней. Он просто вежливый. А я — нет.
Он взял чемодан и пошёл к лифту. Не обернулся. Лифт загудел и повёз его вниз.
Я зашла в квартиру. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
Тихо. Впервые за две недели — тихо. Ни подкастов, ни храпа, ни звона посуды, которую кто-то оставляет, а я мою.
Я прошла в гостиную. Диван был смят, подушки раскиданы. Я собрала постельное бельё, запихнула в стиральную машину. Поставила на девяносто градусов. Протёрла диван, открыла окно. Воздух ворвался — апрельский, мокрый после дождя.
Потом пошла на кухню и перемыла всю его ночную посуду. Три тарелки, две кружки, сковородку. Протёрла стол, плиту, столешницу. Кольцо от кружки на светлом дереве — бледное, но не стёрлось. Наверное, останется.
Потом сварила себе кофе. Поставила кружку на подставку. Пила мелкими глотками и смотрела в окно. Двор был пустой. Такси уехало.
Я перестала крутить застёжку на часах. Пальцы расслабились сами.
Андрей позвонил в обед.
– Нин, мне Родион написал.
– Я знаю.
– Ты его выгнала?
– Я отправила его домой. В его квартиру. На его диван.
Молчание.
– Нин, он мне брат.
– Двоюродный. Который две недели жил у нас бесплатно, ни разу не помыл тарелку и сказал мне «я гость, я не буду убирать за собой».
– Он так сказал?
– Слово в слово.
Андрей вздохнул. Длинный, тяжёлый выдох.
– Мама расстроится.
– Мама позвонила мне в семь утра и сказала потерпеть. Я терпела четырнадцать дней. Больше не буду.
– Ты могла бы со мной сначала поговорить.
– Я говорила. Каждый вечер. Ты обещал «поговорить с ним». Ты не поговорил. Ни разу. За две недели.
Он промолчал. Потом сказал:
– Я приеду вечером. Обсудим.
– Хорошо.
Вечером он пришёл. Сел на кухне. Я поставила перед ним ужин — две порции. Две тарелки. Как раньше.
Он посмотрел на стол. На два прибора. На чистую кухню, на пустую мойку, на столешницу без крошек.
– Тихо как, – сказал он.
Я кивнула.
Мы поели молча. Он помыл посуду сам. Впервые не потому, что я попросила, а потому что увидел, как это выглядит, когда чисто и когда некому за тобой убирать.
Потом позвонила Валентина Павловна. Андрей взял трубку. Я слышала, как она говорила — быстро, напористо. «Как она могла», «родного человека», «на улицу». Андрей слушал, потирая переносицу.
– Мам, у него квартира в Самаре. Он не на улице.
– Он расстроен! Нина унизила его!
Андрей посмотрел на меня. Я покачала головой — нет, я не буду разговаривать.
– Мам, мы разберёмся, – сказал он и положил трубку.
Ночью он лежал рядом, молчал. Потом сказал в темноту:
– Ты могла помягче.
– Могла, – согласилась я. – Но мягко я просила четырнадцать дней. Не услышали.
Он повернулся на бок. Я лежала и смотрела в потолок. Не жалела. Не радовалась. Просто чувствовала, как квартира вокруг — моя квартира — снова стала моей.
Прошёл месяц. Валентина Павловна не звонит — ни мне, ни Андрею. При встрече на дне рождения у общих знакомых поздоровалась сквозь зубы, села на другом конце стола. Андрей три дня после отъезда Родиона молчал, потом сказал: «Наверное, ты была права. Но могла бы помягче». С тех пор тему не поднимает.
Родион, как рассказала Андрею другая родня, устроился на работу в Самаре. Грузчиком на склад. Мне не позвонил ни разу. Конверт с деньгами на билет, говорят, вернул через Валентину Павловну — та передала Андрею. Тысяча восемьсот. Андрей положил их на полку. Я не трогаю.
Кольцо от кружки на столешнице так и осталось. Бледное, почти незаметное. Но я знаю, что оно там. Каждое утро ставлю кофе на подставку и вижу его краем глаза.
Перегнула я с этим вокзалом — или по-другому с такими нельзя?