– Вер, а правда, что ты шестьдесят семь получаешь?
Оксана из маркетинга стояла у кулера с пластиковым стаканчиком. Глаза — любопытные, голос — приглушённый, как будто спрашивает что-то запретное. Как дети в саду, когда тянут за рукав и шёпотом: «А правда, что Дед Мороз ненастоящий?»
Я поставила стакан. Вода булькнула.
– Откуда ты знаешь?
– Лена сказала.
Лена. Конечно. Лена.
Я работаю бухгалтером в строительной компании «ГрадСтрой». Восемь лет. С две тысячи восемнадцатого. Пришла — рядовой бухгалтер, тихая, в очках для чтения, с аккуратным каре. Не карьеристка, не интриганка. Просто — работаю. Цифры, отчёты, ведомости, сверки. Восемь лет — ни одного выговора, ни одного просроченного отчёта, ни одной ошибки в налоговой. Ни одной.
Лена пришла в двадцать первом. Пять лет назад. На вторую ставку в наш отдел — нас двое, один кабинет, два стола, один принтер. Лена — громкая. Голос — слышно через два кабинета. Губы — ярко-красные, каждый день, как на праздник. Энергичная, общительная, со всеми на «ты» через пятнадцать минут знакомства.
Первый год — нормально. Второй — терпимо. На третий я начала замечать.
Зарплатные ведомости лежат у меня на столе. Я — бухгалтер, это моя работа. Документы — в папках, папки — в шкафу, но когда я обрабатываю — на столе. Открытые. С цифрами. Лена сидит в двух метрах.
Я заметила в марте двадцать третьего. Встала за чаем, вернулась — Лена сидела на моём месте. «Ой, мне принтер был нужен, твой ближе». Принтер — справа от моего стола. А ведомость — прямо перед монитором. Открытая. С фамилиями и суммами.
Я ничего не сказала. Закрыла папку. Убрала в шкаф.
А через два дня — Оксана у кулера. «Правда, что шестьдесят семь?»
Шестьдесят семь тысяч. Оклад — пятьдесят две. Премия — пятнадцать. За перевыполнение плана. План — сто процентов, у меня — сто двенадцать. Каждый месяц. Восемь лет. Сто двенадцать процентов — потому что я делаю свою работу и часть Лениной. Когда она болеет, опаздывает или просто «не успевает».
У Лены — сорок восемь тысяч. Оклад — тот же, пятьдесят две. Но премия — срезана. За невыполнение плана. План у неё — семьдесят четыре процента. Четыре больничных за год. Шесть-восемь опозданий в месяц. Отчёты — с ошибками, которые я нахожу и исправляю молча.
Разница — девятнадцать тысяч.
И вот эти девятнадцать тысяч Лена обсуждает с тремя отделами.
Я подошла к ней в тот же день. После обеда. Она красила губы — ярко-красная помада, зеркальце на столе, уверенные движения. Как будто рисовала.
– Лен, зачем ты рассказала Оксане мою зарплату?
Зеркальце щёлкнуло.
– Я? Ничего я не рассказывала! Она сама спросила.
– Она сказала — ты.
– Ну, мы разговаривали про работу, и как-то... зашла тема. Я ничего такого не сказала. Просто — в контексте.
– В каком контексте?
– Ну, что несправедливо. Мы же одинаковую работу делаем, Вер. А тебе на девятнадцать тысяч больше. Я не к тебе претензии — к системе.
К системе. Одинаковую работу. Я — сто двенадцать процентов, она — семьдесят четыре. Одинаковую.
Я не стала спорить. Сказала только:
– Лен, не обсуждай мою зарплату с другими. Это мои личные данные.
– Да ладно тебе, Вер. Подумаешь, секрет. Все всё равно знают.
Не знали. До неё — не знали.
Я надела очки. Открыла отчёт. Продолжила работать. В тишине. Лена — тоже, но минут через десять уже звонила кому-то из логистики и смеялась в трубку. Голос — через два кабинета.
Через неделю — вторая волна. Логистика. Потом — кадры. Три отдела за месяц.
Я шла по коридору второго этажа — мимо переговорной, дверь приоткрыта — и услышала свою фамилию. Мужской голос, логистика, кажется Виталий:
– А Верка-то шестьдесят семь получает! За что? Мы тут за сорок пять горбатимся!
Женский голос — Наташа из кадров:
– Серьёзно? Откуда знаешь?
– Лена сказала. В столовой. При всех.
– Ну ничего себе. За те же функции?
– Ну типа да. Бухгалтерия — одинаковая.
Я остановилась у двери. Стояла. Папка с отчётом в руках. Очки на носу. Каре — аккуратное, стриженое. Серьги — маленькие гвоздики, серебро, ничего лишнего. Стояла и слушала, как обсуждают мои деньги. Мои — заработанные, за восемь лет, за сто двенадцать процентов, за тридцать раз в год, когда я делаю Ленину работу, пока она болеет или «задерживается» на сорок минут.
Вечером дома. Муж Серёжа — слесарь, руки золотые, зарплата — сорок. Сын Дима — четырнадцать, растёт, ест за двоих, кроссовки — каждые три месяца.
– Серёж, Лена опять мою зарплату обсуждает.
– Скажи начальнику.
– Скажу.
Я подошла к Лене ещё раз. Пятый. Пятый раз за три года.
– Лен, прекрати обсуждать мою зарплату. Пожалуйста. Я серьёзно.
Лена посмотрела на меня. Красные губы. Улыбка — чуть снисходительная. Как у человека, который привык, что ему всё сходит с рук.
– Вер, ну ты преувеличиваешь. Я просто сказала, что система несправедливая. Ничего личного.
– Ты назвала мою сумму. С точностью до тысячи. Трём отделам.
– Ну и что? Это же не секретные данные.
Секретные. По трудовому договору — конфиденциальные. Но Лена договор читала, как инструкцию к микроволновке — пролистала и забыла.
Я пошла к Игорю Палычу. Начальник отдела. Пятьдесят шесть лет, тихий, кабинет с фикусом, чашка «Лучший босс» — подарок на двадцать третье февраля. Конфликтов боится как огня.
– Игорь Палыч, Лена обсуждает мою зарплату с другими отделами. Три раза за месяц. Это нарушение.
Он вздохнул. Снял очки — протёр — надел.
– Ну Вер, ну поговори с ней. Разберитесь сами. Мне бы ваши проблемы.
– Я пять раз говорила.
– Ну... поговори шестой. Я что — нянька? Вы взрослые люди.
Я вышла. Дверь закрыла аккуратно. Не хлопнула. Я не хлопаю. Никогда.
«Разберитесь сами». Восемь лет я разбираюсь сама. С отчётами, с налоговой, с Лениными ошибками, с Лениными больничными. Сама. Молча. В очках, за столом, с калькулятором.
Через два дня — снова столовая. Обед. Я стояла с подносом у раздачи — котлета, пюре, компот, сто двадцать рублей. Ждала сдачу. И услышала — через три стола. Голос Лены. На всю столовую. Через два кабинета слышно — а тут вообще без стен.
– Нет, ну а что — Верке ещё и квартальную дали! Пятнадцать тысяч! За что — непонятно! Мы же вместе сидим! Одинаковые функции! Только ей — шестьдесят семь, а мне — сорок восемь! Вот где справедливость?
Оксана — рядом, кивала. Двое из логистики. Наташа из кадров — с борщом, слушала. Пять человек. Столовая. Обеденный перерыв. Публично.
Я стояла с подносом. Котлета остывала. Пальцы на пластиковом подносе — побелели. Не от злости. От того, что три года. Пять раз по-хорошему. Один раз — к начальнику. Ноль результата. И она — опять. При людях. Мои деньги, мои цифры, мои данные — на весь зал.
Компот в стаканчике дрожал. Или руки.
Я взяла сдачу. Двадцать рублей. Убрала в карман. Подняла поднос.
И пошла к их столу.
Не к своему — я обычно сижу у окна, одна, с книгой. А тут — к их. Поставила поднос рядом с Лениным. Котлета к котлете. Пюре к пюре.
– Можно? – спросила я.
Лена замолчала на полуслове. Посмотрела на меня. Красные губы чуть приоткрылись.
– Конечно, Вер, садись.
Я села. Очки сняла — когда говорю, снимаю. Привычка. Положила на стол, рядом с подносом.
– Я слышала, – сказала я. – То, что ты сейчас рассказывала. И до этого слышала. И до того. Три года, Лен. Три отдела. Пять раз я просила — по-хорошему. Один раз ходила к Игорю Палычу. Он сказал — разберитесь сами. Вот — разбираюсь.
Лена моргнула. Оксана замерла с вилкой.
– Раз ты уже рассказала всем мою зарплату — давай я расскажу, почему она такая. И почему твоя — другая. Всё по-честному. Ты же за прозрачность, правда, Лен?
Тишина. Столовая — большая, но наш угол услышал. Человек восемь вокруг.
Я говорила спокойно. Как на работе — когда объясняю аудитору расхождение в цифрах. Факты. Столбиком.
– Мой план — сто двенадцать процентов. Каждый месяц. Восемь лет. Ни одного месяца ниже ста. Поэтому — премия. Пятнадцать тысяч.
Пауза. Лена сидела. Губы — красные, сжатые.
– Твой план, Лен, — семьдесят четыре процента. За последний квартал — семьдесят один. Поэтому — премия срезана. У тебя оклад — такой же, как у меня. Пятьдесят две тысячи. Один в один. Но премия — ноль. Потому что план — не выполнен.
Оксана положила вилку.
– Больничных за год у тебя — четыре. Каждый раз — от недели до двух. Кто делает твою работу, пока ты болеешь? Я. Отчёты, сверки, акты — всё на мне. Тридцать раз за последний год я закрывала за тебя. Тридцать.
– Вера! – Лена. Тихо. Непривычно тихо.
– Опозданий — шесть-восемь в месяц. Каждый раз — двадцать минут, полчаса, сорок. Каждый раз — я открываю кабинет, включаю твой компьютер, принимаю твои звонки и отвечаю на твои письма. Потому что клиенты не ждут.
Я не повышала голоса. Ни разу. Ровный тон. Как цифры в ведомости — без эмоций.
– Вот и разница, Лен. Девятнадцать тысяч. Не несправедливость. Арифметика. Сто двенадцать минус семьдесят четыре. Восемь лет минус четыре больничных. Тридцать раз за тебя — минус ноль раз за меня.
Тишина. Столовая гудела вокруг — другие столы, другие разговоры. Но наш угол — как в вакууме.
Лена сидела. Красные губы побелели. Руки — на коленях. Не на столе, не на вилке — на коленях. Спрятала.
Наташа из кадров смотрела в борщ. Двое из логистики переглянулись. Оксана — на меня. Без осуждения. Но и без одобрения. Скорее — с растерянностью.
Я надела очки. Взяла вилку. Съела котлету. Молча. Пюре — тёплое, нормальное. Компот — кислый, из сухофруктов, столовский. Сто двадцать рублей. Доела. Встала. Забрала поднос.
– Приятного аппетита, – сказала я.
И ушла. К своему столу. У окна. С книгой.
Руки не дрожали. Или дрожали — но я держала книгу крепко, и было не видно.
За окном — парковка, тополя, апрель. Воробьи на подоконнике. Всё как обычно. Всё — как три года, пока она обсуждала мои деньги. Только сегодня я обсудила её.
И от этого было не хорошо и не плохо. Просто — пусто. Как после отчёта в налоговую. Сдала — и выдохнула. Только выдох — тяжёлый.
Вечером Серёжа спросил:
– Как на работе?
– Разобралась.
– С Леной?
– С Леной.
Он кивнул. Не спросил как. Серёжа вообще не спрашивает «как» — принимает «что». Золотые руки, простые слова.
Дима за стеной играл в компьютер. Стучал по клавишам. Как я — по калькулятору. Яблоко от яблони.
Прошёл месяц. Лена неделю со мной не разговаривала. Совсем. Ни слова. Ходила мимо — как мимо шкафа. Я не навязывалась. Работала. Очки — надела, работаю. Сняла — молчу.
Потом заговорила. Но только по работе. «Вера, отчёт готов?» «Вера, подпиши акт». Коротко, сухо. Без улыбки, без красных губ — нет, губы красила, но улыбка пропала.
Зарплату мою больше не обсуждает. По крайней мере — мне не передают. Может, обсуждает. Но тихо. И не в столовой. Если так — я могу с этим жить.
Оксана написала в мессенджер через три дня: «Вера, ты жёстко. Но справедливо. Я бы не смогла». Я ответила: «Я тоже не могла. Три года».
Наташа из кадров — промолчала. До сих пор при встрече отводит глаза. Не знаю почему — может, стыдно, что слушала сплетни. А может — осуждает. Кадровик — они про этику знают. Публично перечислить чужие показатели — это, наверное, не по этике.
Игорь Палыч вызвал через неделю. Фикус в углу, чашка «Лучший босс».
– Вер, ты бы потише. Мне тут Лена заявление чуть не написала.
– Вы сказали — разберитесь сами. Я разобралась.
Он замолчал. Очки снял, протёр, надел. Ничего не ответил. Я вышла.
Лена заявление не написала. Сидим в одном кабинете. Два стола, один принтер. Работаем. Молча. План — у меня сто четырнадцать в этом месяце. У неё — семьдесят девять. Чуть подросла. Может, совпадение. Может — нет.
Опаздывать стала реже. Четыре раза за месяц вместо восьми. Прогресс.
А может — просто боится, что я снова посчитаю вслух.
Тихо стало в кабинете. Очки надеваю — экран, цифры, отчёт. Снимаю — тишина. Лена стучит по клавишам. Я стучу. Принтер жужжит.
Только непонятно — это тишина. Или пустота. С виду — одинаково. А по ощущению — разные вещи.
Перегнула я в столовой? Публично перечислять чужие показатели — это буллинг? Или если три года обсуждают твою зарплату за спиной — имеешь право ответить фактами?