– Мам, познакомься. Это Жанна. Моя невеста.
Я стояла в прихожей с пакетом из «Пятёрочки». В пакете — курица, картошка, сметана. Обычный вечер пятницы. Я пришла с работы, сняла туфли, накинула тапочки. И тут — Дима. С женщиной.
Женщина стояла рядом с ним. Каблуки, платье, духи — густые, сладкие, от них сразу защекотало в носу. Кольца на каждом пальце — золото, серебро, какие-то камни. Волосы уложены, ногти длинные, наращённые. Лицо ухоженное, но — возрастное. Морщины у глаз, складка на шее. Шея не врёт никогда, какой бы ни был крем.
Ей было за пятьдесят. Это я увидела сразу.
Мне сорок шесть. Этой женщине — больше, чем мне. Я мать жениха, а невеста старше меня.
– Очень приятно, – сказала я. Голос не дрогнул. Двадцать лет в бухгалтерии приучили держать лицо.
Жанна улыбнулась. Зубы белые — виниры или свои, не поняла сразу. Протянула руку — кольца звякнули.
– Галина, да? Дима столько рассказывал! Вы замечательно выглядите.
Комплимент от женщины, которая старше тебя и собирается стать твоей невесткой. Я пожала ей руку. Ладонь мягкая, без единой мозоли. Ногти упёрлись мне в кожу.
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник. Дима сиял. В двадцать четыре года он выглядел, как мальчишка, который принёс из школы пятёрку и ждёт похвалы. Высокий, худой, уши торчат — от отца достались. Глаза — мои, серые, доверчивые. Слишком доверчивые для двадцати четырёх.
Жанна села за стол. Осмотрела кухню — медленно, цепко, как оценщик в ломбарде. Шкафчики, плитка, холодильник. Я видела этот взгляд. Двадцать лет считаю чужие активы — привыкла замечать, когда человек считает чужое.
– Уютно, – сказала Жанна. – А квартира ваша или ипотека?
Первый вопрос. Не «чем занимаетесь», не «как здоровье». Квартира — ваша или ипотека.
– Наша, – сказал Дима. – Мамина. Без ипотеки.
Жанна кивнула. Улыбнулась чуть шире.
Я заваривала чай и молчала. Курица и картошка лежали в пакете на полу. Обычный вечер. Был обычный.
Жанна рассказывала о себе. Легко, весело, как будто на собеседовании, где уже точно возьмут. Пятьдесят два года — «но все дают сорок, правда, Димочка?». Дима кивал, как болванчик. Работа — «сейчас на фрилансе, маникюр на дому, но это временно». Была замужем — «давно, в другой жизни». Живёт на съёмной — «однушка в Бирюлёве, ничего, но тесновато».
Я слушала. Считала. Профессиональная привычка — слышу слова, а в голове столбики цифр. Маникюр на дому — это пятнадцать-двадцать тысяч, если повезёт. Аренда однушки в Бирюлёве — тридцать. Не сходится.
Дима вышел в ванную. Жанна допила чай. Посмотрела на меня.
– Вы не одобряете, – сказала она. Не вопрос. Утверждение.
– Я вас не знаю.
– Узнаете. Я люблю вашего сына.
Я сняла очки. Потёрла переносицу. Привычка — когда нервничаю. Надела обратно.
– Жанна, вам пятьдесят два. Моему сыну двадцать четыре. Вы старше его на двадцать восемь лет. Вы старше меня, его матери, на шесть лет.
– Любви все возрасты покорны, – сказала Жанна. И улыбнулась. Виниры блеснули.
Дима вернулся. Жанна встала, взяла его под руку. Они ушли. Духи остались — сладкие, удушливые. Я открыла окно. Ноябрь, холод, но лучше холод, чем этот запах.
Я сидела на кухне. Курица оттаивала в пакете. Картошка раскатилась по полу — пакет упал, я не заметила когда. Собрала. Положила в раковину. Руки действовали, а голова считала.
Двадцать четыре года я растила этого мальчика. Считай — одна. Муж Володя ушёл четыре года назад, но и до этого от него толку было, как от козла молока. Я работала, готовила, возила в школу, проверяла уроки, копила на репетиторов. Дима поступил в институт, закончил, устроился программистом. Сто двадцать тысяч в месяц — хорошо для двадцати четырёх. Я гордилась. Думала — вот, выбрался. Нормальная жизнь. Встретит девушку, свадьба, дети.
Встретил. Пятьдесят два года, маникюр на дому, кольца на каждом пальце.
Вечером я позвонила Свете. Сестра — старше на два года, учительница, трое детей, голова на плечах.
– Свет, Дима привёл невесту.
– Ну и хорошо. Наконец-то. Какая?
– Ей пятьдесят два.
Пауза. Длинная, секунд на пять.
– Сколько?
– Пятьдесят два. Старше меня на шесть лет.
– Ты шутишь.
– Мне не до шуток.
Света помолчала.
– Может, просто встречаются? Не женится же он на ней.
– Он сказал «невеста». Именно так. «Моя невеста».
– Поговори с ним.
– Попробую.
Я попробовала. На следующий день, когда Дима вернулся с работы. Сидели на кухне. Я поставила перед ним борщ — его любимый, с чесночными пампушками.
– Дим.
– М?
– Я хочу поговорить про Жанну.
Он положил ложку. Не отодвинул тарелку — просто положил ложку. И посмотрел на меня. Глаза серые, мои. Но в них — стена. Заранее. Он знал, о чём я буду говорить, и уже выстроил оборону.
– Ей пятьдесят два, Дима. Тебе двадцать четыре. Это двадцать восемь лет разницы.
– Я знаю, сколько ей лет.
– Она старше твоей матери.
– И что?
– И то, что это ненормально.
Дима взял ложку обратно. Зачерпнул борщ. Поднёс ко рту. Проглотил. Спокойно, показательно — мол, я ем, а твои слова мимо.
– Мам, я взрослый человек. Мне двадцать четыре. Я зарабатываю. Я имею право выбирать, с кем мне быть.
– Имеешь. Но я имею право сказать, что вижу.
– А что ты видишь?
– Женщину без работы, без жилья, на двадцать восемь лет старше тебя. Которая первым делом спросила, наша квартира или ипотечная.
Дима поставил ложку. На этот раз с грохотом.
– Ты просто ревнуешь.
– Я не ревную. Я считаю.
– Что ты считаешь?
– Деньги. Я бухгалтер, Дима, я всю жизнь считаю чужие деньги. И я вижу, когда цифры не сходятся. Маникюр на дому — это максимум двадцать тысяч. Аренда в Бирюлёве — тридцать. Она одета на сто. Кто-то платит. И мне кажется — этот кто-то сидит сейчас передо мной и ест мой борщ.
Дима встал.
– Я плачу за её аренду. Да. Временно. Пока она не найдёт нормальную работу. Это мои деньги, и я решаю, куда их тратить.
– Сколько?
– Что — сколько?
– Сколько ты уже на неё потратил?
– Не твоё дело.
– Дима.
– Не твоё дело, мам!
Он вышел из кухни. Дверь его комнаты хлопнула. Борщ остывал в тарелке. Пампушки лежали на блюдце — ни одной не тронул.
Я сидела и считала. Не в столбик — в голове. Аренда — тридцать тысяч в месяц. Три месяца — девяносто. Плюс рестораны, подарки, такси — Дима всегда вызывал ей такси, я слышала через стенку. Ещё тысяч восемьдесят-девяносто за три месяца. Итого — под сто восемьдесят тысяч. Полторы его зарплаты. За три месяца знакомства. На женщину, которая старше его матери.
Я сняла очки. Потёрла переносицу. Надела.
На следующей неделе я позвонила Ларисе — бывшей однокласснице, она работала в паспортном столе. Попросила пробить Жанну Валерьевну Хомякову. Не по базе — по знакомым. Лариса обещала.
Через три дня перезвонила.
– Галь, держись. Хомякова Жанна Валерьевна, пятьдесят два года. Два брака. Первый — с девяносто шестого по две тысячи пятый. Развод. Второй — с две тысячи девятого по две тысячи семнадцатый. Развод. Оба мужа — предприниматели. Оба после развода — в долгах. Имущество делила через суд, оба раза забирала квартиру.
Я записывала на обороте квитанции. Рука не дрожала. Цифры — они не врут. Два мужа, два развода, два раза — квартира. И теперь — мой сын. Двадцать четыре года, сто двадцать тысяч зарплата, квартира матери без ипотеки.
– Спасибо, Лариса.
– Береги парня, Галь.
Я положила трубку. Посмотрела на квитанцию. Два брака. Два развода. Два раза квартиру забрала.
Вечером я снова попробовала поговорить с Димой. Показала цифры.
– Два развода. Оба бывших мужа — в долгах. Оба раза она забирала квартиру. Дима, это паттерн. Она профессионал.
Дима читал. Я видела — он читает. Глаза бегали по строчкам. Но потом он положил квитанцию на стол и сказал:
– Ты копаешься в чужом прошлом. Это мерзко.
– Я спасаю тебя.
– От чего? От любви?
– От женщины, которая разорила двух мужей и сейчас тратит твои деньги.
– Она не тратит мои деньги. Я ей помогаю. Это разные вещи.
– Дима, восемьдесят тысяч за три месяца — это не помощь. Это содержание.
Он забрал квитанцию. Порвал. Бросил в мусорное ведро.
– Не лезь в мою жизнь, мам. Я тебя предупреждаю.
Предупреждаю. Мой сын, которого я родила, кормила, лечила, учила — предупреждает меня. Потому что женщина, старше меня, научила его этому за три месяца.
Через неделю Жанна пришла снова. Без приглашения. Просто — позвонила в домофон, поднялась, вошла. Дима был на работе. Я — дома, выходной.
– Галиночка, можно? Я думала, мы могли бы пообщаться. Без Димы. По-женски.
Она прошла в квартиру. Каблуки, духи, кольца. Тот же запах — сладкий, удушливый. Она оставляла его за собой, как след.
Я пустила. Не знаю, зачем. Может, хотела посмотреть ближе. Может, надеялась, что ошибаюсь.
Не ошиблась.
Жанна осмотрелась в зале. Потрогала шторы — «милые, но ткань дешёвая, линяет». Заглянула в мой книжный шкаф — «ой, сколько книг, пылесборники». Прошла на кухню. Открыла шкафчик. Достала мою кружку — большую, синюю, подарок от Димы на Восьмое марта.
– Симпатичная, – сказала она. И налила себе чай.
Потом пошла в ванную. Я услышала, как открылась дверца шкафчика. Вышла — в моём халате. Махровый, бордовый, я купила его себе два года назад. Жанна запахнула его на себе и прошлась по коридору.
– У вас хороший халат, Галина. Тёплый. А мой совсем износился.
Я стояла в коридоре. Смотрела на эту женщину — пятьдесят два года, в моём халате, в моей квартире, пьёт из моей кружки. И через полгода она станет «невесткой». Въедет сюда. Переставит мебель. Выбросит мои шторы и мой книжный шкаф. И мой сын будет оплачивать это всё.
– Снимите халат, Жанна, – сказала я. – Это мой дом и мои вещи.
Она посмотрела на меня. Улыбка не исчезла, но стала другой — холодной, оценивающей. Как в тот первый вечер, когда она оглядывала кухню.
– Конечно, – сказала она. Сняла халат. Аккуратно повесила на крючок. – Пока — ваш.
Пока. Она сказала «пока».
Вечером Дима пришёл с работы. Жанна уже ушла. Духи остались.
– Мам, Жанна звонила. Сказала, ты её из дома выставила.
– Я попросила снять мой халат.
– Халат? Ты из-за халата устроила скандал?
– Она пришла без приглашения, надела мой халат, пила из моей кружки и сказала «пока — ваш». Про мой дом, Дима. Пока — мой.
– Она пошутила!
– Нет. Она не шутила.
Дима посмотрел на меня. И сказал:
– Ты грубая. Ты была грубая с ней с самого начала. Она старается, пытается тебе понравиться, а ты смотришь на неё, как на преступницу.
Я преступница. Я — которая двадцать четыре года кормила, стирала, копила на репетиторов, которая после развода одна тянула эту квартиру, которая каждый декабрь ходила в школу на ёлку с кульком конфет, потому что Володя «занят». Я — грубая. А женщина, которая забрала квартиры у двух бывших мужей — она «старается понравиться».
– Дима, – сказала я. – Я молчу. Делай, как знаешь.
Он ушёл в комнату. Дверь закрылась. Тихо в этот раз — не хлопнул.
Я сидела на кухне до полуночи. Считала. Не деньги — варианты. Разговоры не работают. Факты — порвал и выбросил. Запрещать — взрослый, имеет право. Ждать — пока он женится, и она заберёт квартиру? Мою квартиру, в которой я живу двадцать лет?
Я думала всю ночь. К утру решение было.
Я позвонила Жанне. Номер был в телефоне — Дима записал его туда сам, «на всякий случай». Жанна взяла трубку после второго гудка.
– Галина? Что-то случилось?
– Нет. Я хочу с вами встретиться. Без Димы.
Пауза.
– Хорошо, – сказала она. – Где?
Мы встретились в кафе у метро. Дешёвое, шумное — пластиковые столы, кофе из автомата. Я выбрала специально. Не ресторан, не кофейня — забегаловка. Чтобы без лишнего антуража.
Жанна пришла при параде. Каблуки, платье, кольца. Духи — те самые. Я сидела уже десять минут, пила чай из бумажного стаканчика.
– Галина, вы хотели поговорить? – Она села напротив. Достала зеркальце, проверила помаду.
– Жанна Валерьевна, – сказала я. – Я буду прямо.
– Давайте.
– Я знаю про два ваших брака. Знаю про два развода. Знаю, что оба раза вы забирали квартиру бывшего мужа. Знаю, что у вас нет стабильного дохода. Знаю, что мой сын оплачивает вам аренду, рестораны и такси.
Жанна закрыла зеркальце. Положила на стол. Посмотрела на меня. Улыбка ушла. Осталось лицо — без маски, без виниров, без комплиментов. Обычная женщина, уставшая, с морщинами у глаз.
– И что? – спросила она.
– Я предлагаю сделку.
– Какую?
– Сто тысяч рублей. Наличными. Прямо сейчас. Вы берёте деньги и исчезаете из жизни моего сына. Без звонков, без сообщений, без объяснений. Просто исчезаете.
Жанна смотрела на меня. Три секунды. Пять.
Я ждала торговли. Ждала возмущения — «как вы смеете», «я люблю вашего сына», «деньги — это оскорбление». Ждала хотя бы паузы. Нормальной человеческой паузы, которая означает: мне надо подумать, это сложно, это больно.
– Двести, – сказала Жанна.
Даже не торговалась по-настоящему. Просто подняла цену. Рефлекс.
– Сто, – сказала я. – Это всё, что у меня есть. Половина накоплений за два года.
Жанна постучала ногтями по столу. Кольца звякнули.
– Сто, – повторила она. – Ладно. Когда?
– Сейчас.
Я достала из сумки конверт. Белый, плотный. Десять пачек по десять тысяч. Я сняла их утром — в отделении банка, отстояла очередь двадцать минут. Кассирша спросила: «На что снимаете?» Я сказала: «На ремонт». Соврала. На ремонт жизни моего сына.
Жанна взяла конверт. Открыла. Пересчитала. Быстро, профессионально — как человек, который не первый раз считает чужие деньги. Кольца мелькали над купюрами.
– Всё верно, – сказала она. Положила конверт в сумку.
Встала. Надела пальто. Посмотрела на меня сверху вниз.
– Галина, вы жёсткая женщина.
– Я мать.
– Это одно и то же, – сказала Жанна. И ушла.
Духи остались. Сладкие, удушливые. Я сидела за пластиковым столом с пустым стаканчиком из-под чая. Руки лежали на коленях. Они не дрожали. Вообще ничего не дрожало. Внутри было тихо. Как в пустой квартире, из которой вынесли мебель.
Сто тысяч. Два года накоплений. Я копила на отпуск — хотела в Калининград, на море, впервые за пять лет. Не поеду. Ладно. Море подождёт. Мой сын — нет.
Она даже не торговалась. Даже не сделала вид, что ей тяжело. Сказала «двести», услышала «сто» — и согласилась. За секунду. Может, за две. Любовь. Любви все возрасты покорны.
Я вышла из кафе. Ноябрь, холод. Втянула воздух — чистый, без духов. Надела очки. Потёрла переносицу. Пошла к машине.
Дима узнал через неделю. Не от меня.
Жанна ему позвонила. Сама. Я слышала через стенку — тонкие стены, панельный дом. Слышала его голос — сначала удивлённый, потом тихий, потом мёртвый.
Он вышел из комнаты. Стоял в дверях кухни. Я резала лук для супа. Нож в руке. Лук — кольцами, как учила мать.
– Она позвонила, – сказал Дима.
Я не обернулась.
– Сказала, что ты заплатила ей сто тысяч. Чтобы она от меня ушла.
Я положила нож. Обернулась. Он стоял в дверях — худой, бледный, уши торчат. Двадцать четыре года, а выглядел как мальчишка, у которого отняли игрушку. Нет — хуже. Как мальчишка, который узнал, что игрушка была ненастоящая.
– Это правда? – спросил он.
– Да.
– Ты заплатила ей деньги, чтобы она ушла?
– Да.
– И она взяла?
– За секунду.
Дима стоял. Смотрел на меня. И я видела, как в его глазах — моих глазах, серых, доверчивых — что-то гаснет. Не злость. Не обида. Вера. Вера в то, что его любили. Вера в то, что он кому-то нужен не за деньги.
– Она даже не торговалась, Дима, – сказала я. – Я предложила сто тысяч. Она сказала «двести». Я сказала «сто». Она согласилась. Вот и вся любовь.
Он не ответил. Развернулся. Ушёл в комнату. Дверь закрылась. Тихо. Без хлопка.
Я стояла с ножом в руке, над разрезанным луком. Глаза щипало. Наверное, от лука. Наверное.
Прошло два месяца. Дима живёт дома. В той же комнате. Ходит на работу. Возвращается. Ест, если я готовлю. Но со мной не разговаривает. Третья неделя — ни слова. Проходит мимо меня, как мимо мебели. Утром не говорит «доброе утро». Вечером не говорит «спокойной ночи». Просто — мимо.
Жанна исчезла. Номер сменила. Соцсети удалила. Сто тысяч — и как не бывало. Была «невеста» — и нет «невесты». Любовь всей жизни за пятьсот рублей в день, если разложить на три месяца знакомства.
Новых отношений у Димы нет. Он не ходит никуда. Из дома — на работу, с работы — домой, в комнату, дверь закрыта. Я слышу по ночам, как он не спит. Ворочается. Иногда включает свет — полоска под дверью видна из коридора. Один раз я стояла у его двери в три ночи. Слушала. Тишина. Потом — вздох. Длинный, тяжёлый, взрослый. Не мальчишеский.
Света звонит. Спрашивает: «Как Димка?» Я говорю: «Молчит». Света говорит: «Дай время. Он поймёт». Может, поймёт. А может — нет.
Я сижу на кухне вечерами. Одна. Чай в синей кружке — той самой, из которой Жанна пила. Я не выбросила кружку. Это подарок сына. Сына, который со мной не разговаривает.
Духи выветрились. Полностью, до конца. Но иногда я захожу в его комнату, когда он на работе. Подушка лежит криво. Одеяло скомкано. И мне кажется — он нюхает подушку. Ищет этот запах. Сладкий, удушливый. Запах женщины, которая любила его за сто двадцать тысяч в месяц и ушла за сто тысяч разовых.
Отпуска у меня не будет. Калининград подождёт. Море никуда не денется. А мой сын сидит через стенку и молчит.