Будильник прозвенел в семь утра, как обычно. Я потянулась в кровати и прислушалась – в детской было тихо, значит, Егорка еще спал. Вчера мы допоздна читали книжку про динозавров, и сын уснул только после одиннадцати. Я накинула халат и пошла на кухню ставить чайник.
Квартира встречала меня утренним светом. Трехкомнатная, с высокими потолками и большими окнами. Я до сих пор иногда просыпалась и не верила, что это все мое. Вернее, наше с Егоркой. Куплена она была два года назад, еще до знакомства с Димой. Тогда бабушка оставила мне свою двушку в старом фонде, я ее продала, добавила накопления и взяла эту. Немного страшно было влезать в ипотеку, но я хотела, чтобы у моего будущего ребенка была своя комната. С Димой мы встретились, когда ремонт уже шел к концу. Он тогда помогал с мебелью, что-то подкручивал, за что-то платил. Я была благодарна, но никогда не просила денег. Даже когда мы поженились, я настояла, чтобы все расходы по этой квартире мы делили пополам, а лучше, чтобы я тянула сама. Не люблю быть должной.
Чайник закипел. Я насыпала кофе в турку и поставила на медленный огонь. За окном шумел просыпающийся город, где-то внизу завелась машина. Идиллия.
Звонок в домофон прозвучал резко и требовательно. Я вздрогнула. В семь тридцать утра субботы ко мне никто не мог прийти. Подружки спят, Дима должен быть только вечером – он уезжал к матери на дачу помогать с рассадой.
Алло? – сказала я в трубку.
Открывай, это мы, – раздался скрипучий голос свекрови.
Я нажала кнопку, чувствуя, как внутри зашевелилось неприятное предчувствие. Раиса Ивановна никогда не приезжала просто так. Всегда с поводом. И всегда с проверкой.
Через минуту в дверь уже колотили. Я открыла. На пороге стояла свекровь – полная, с крашеными в рыжий цвет волосами и сумкой-тележкой, которую она всегда таскала с собой. За ее спиной маячила золовка Инна, Димина сестра. Худая, с вечно недовольным лицом, она держала в руках пакет с пирожками, от которого пахло подгоревшим маслом.
Ой, а вы чего так рано? – я попыталась изобразить радушие. – Проходите. Что-то случилось?
Случилось, не случилось... – свекровь уже втиснулась в прихожую, сдирая с ног туфли. – По родственникам теперь просто так не походишь, только по поводу? Инна, раздевайся, чего встала.
Инна прошла внутрь, брезгливо оглядывая обувную полку. Она сбросила балетки прямо на мой коврик, даже не нагнувшись, чтобы поставить их ровно.
Проходите на кухню, – предложила я. – Я как раз кофе сварила. Егорку только не разбудите, он спит еще.
А мы и не в детсад пришли, будить никого не собираемся, – свекровь уже шла по коридору, заглядывая во все двери. – Ой, а што это у вас тут? – она остановилась у спальни. – Шторы новые? Итальянские, поди?
Французские, – машинально поправила я. – Я же показывала вам, Раиса Ивановна, на фотографиях. Еще месяц назад.
Ну месяц назад одно было, а сейчас глянь-ка, – она уже стояла посреди спальни и трогала покрывало. – Мяконькое-то как. Инна, иди сюда, пощупай. Шелк, небось?
Инна подошла, нехотя провела рукой. Хорошая вещь, – процедила она.
Я стояла в дверях, чувствуя себя экскурсоводом в чужом музее. Раиса Ивановна тем временем вышла из спальни и направилась в зал. Там она принялась изучать стенку, открывать дверцы, заглядывать внутрь.
А это что за техника? – она ткнула пальцем в посудомойку, встроенную в гарнитур. – Мы такую в магазине видели, двести тысяч стоит. Димка говорил, что вы копили. Ну надо же. Двести тысяч – и просто так, чтоб тарелки мыла.
Я молчала. Мне было неловко, но и злиться пока было не на что – формально она просто интересовалась. Хотя внутри уже все кипело. Это был не просто интерес, это была инвентаризация.
Наконец свекровь добралась до кухни. Она плюхнулась на стул, поставила тележку рядом. Инна села напротив.
Ну, наливай свой кофе, – скомандовала свекровь.
Я разлила кофе по чашкам. Поставила перед ними сахарницу, сливки. Инна взяла чашку, отпила и поморщилась. Кислый какой-то. Пережаренный, наверное.
Я промолчала. Свекровь тоже пила и сверлила меня глазами.
Ну и как живется-то в хоромах? – спросила она, отставляя чашку. – Не тесно? А то гляжу, комнат много, а толку?
Раиса Ивановна, все хорошо, – ответила я, присаживаясь напротив. – Егорке нравится, мне удобно.
А Димке? – вскинула бровь свекровь. – Димке тут удобно? Или он как квартирант?
Я вздохнула. Мы с Димой были женаты полтора года, и этот разговор возникал регулярно. Дима тут живет, это его дом, – ровным голосом сказала я.
Ага, его дом, – усмехнулась Инна. – А чья квартира-то? Твоя.
Моя, – кивнула я. – Но это ничего не меняет.
Еще как меняет, – свекровь подалась вперед. – Ты вот скажи, Аня, по-человечески. Вот у меня сестра, тетка родная Димкина, из деревни приезжает в город лечиться. В больницу ей надо, в областную. Месяц, может, два. Квартиру снимать – денег нет. Пенсия у нее маленькая. А тут у тебя, я слышала, однушка есть. Та, что ты сдаешь.
Студия, – поправила я. – Да, есть. Я ее сдаю, Раиса Ивановна. На эти деньги мы ипотеку закрываем.
Ну так освободи на пару месяцев, – просто сказала свекровь. – Пусть тетка поживет. По-родственному. А квартирантам своим скажешь, что ремонт или еще что. Месяц-два потерпят.
Я чуть кофе не поперхнулась. Раиса Ивановна, там договор аренды. Люди заплатили вперед. Я не могу их просто выселить.
А ты не выселяй, ты договорись, – Инна вмешалась с ядовитой улыбкой. – Или для тебя родная семья мужа – пустое место? Ты вон в трешке сидишь, как аристократка, а тетка в деревне грядки полет, потому что в городе угла нет.
Я сжала кружку так, что побелели костяшки. Инна, при чем здесь тетка? Я ее даже не видела ни разу. Я понимаю, ей помощь нужна, но пусть Дима сам подойдет и поговорит со мной.
А Дима тут при чем? – свекровь повысила голос. – Дима – мой сын. Он обязан мне помогать. И тетке своей обязан. А ты, значит, его жена, должна поддерживать. Ан нет, тебе свою халупу жалко.
Это не халупа, – тихо сказала я. – Это мои вложения. И это единственное, что у меня есть, кроме этой квартиры. Если я перестану сдавать студию, я не потяну ипотеку.
Так продай трешку, – ляпнула Инна. – Купи однушку, и живите. А деньги останутся. Димка мой, кстати, в этот ремонт знаешь сколько вбухал?
В этот момент из детской послышался топот маленьких ног. Егорка проснулся и шлепал босиком по коридору. Мама? – позвал он сонно.
Я встала. Идите умойся, сынок, – крикнула я. – Я сейчас приду.
Но Егорка уже стоял на пороге кухни, протирая глаза. Он был в пижаме с динозаврами, лохматый и смешной. Увидев гостей, он смутился и спрятался за мою ногу.
О, а вот и наследник, – свекровь скривилась в подобии улыбки. – Иди сюда, Егор, покажись бабушке.
Егорка не шел. Он вообще побаивался Раису Ивановну – та всегда говорила громко и пыталась его тискать, когда он не хотел.
Ой, какой дикий ребенок, – фыркнула Инна. – Вечно эти дети грязь разносят. Иди, иди отсюда, не стой.
Я почувствовала, как внутри закипает злость. Егорка мой, и никто не смеет так говорить при нем. Ладно, про меня – переживу, но про сына...
Иди, Егор, я сейчас приду, – сказала я, мягко подталкивая его к выходу. – Мультик включи пока.
Егорка убежал. Я повернулась к родственницам.
Раиса Ивановна, Инна, давайте так, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Я не могу сейчас выселить людей. Это незаконно и просто непорядочно. Когда Дима вернется, мы поговорим втроем. Если он считает нужным помочь тете, мы что-нибудь придумаем. Может, скинемся на съем жилья.
Скинемся, – передразнила свекровь. – Скинемся они. У тебя вон посудомойка за двести тыщ, а на тетку скидываться надо. А скажи-ка мне, Аня, – она вдруг прищурилась, – а ты Димке квартиру эту не оформляла? Ну, долю там какую? Или все на себе тянешь?
Это моя квартира, Раиса Ивановна. Куплена до брака. Доля там только моя.
Ну-ну, – свекровь достала телефон. – А ну-ка встань, не загораживай. Я фотку сделаю, интерьер посмотрю. Людям покажу, как невестка моя живет.
Она навела камеру на кухню, потом вышла в коридор и сфоткала прихожую. Я слышала, как щелкает затвор.
Инна тоже встала, взяла свой пакет с пирожками и вдруг, проходя мимо комода в прихожей, задела рукой мою сумку. Сумка упала, содержимое рассыпалось. Из сумки вылетел флакон духов – мои любимые, подарок на день рождения.
Ой, прости, – Инна нагнулась, чтобы собрать вещи. Но я заметила, как ее рука на секунду замерла над флаконом. Она быстро сунула его обратно в сумку, но я успела заметить, что она держала его так, будто проверяла, не разбился ли. Или не он ли это?
Я подошла ближе. Инна, дай сюда.
Что? – она выпрямилась.
Духи. Ты их в руку взяла. Дай посмотреть.
Инна покраснела. С чего ты взяла? Ничего я не брала.
Я открыла сумку. Флакон лежал сверху, хотя до падения лежал в боковом кармашке. Я достала его. Интересно, – сказала я спокойно. – А почему он мокрый? Он же запечатан, я даже не открывала еще.
Инна побелела, потом побагровела. Ты что, обвиняешь меня в воровстве? Да ты...
А что тут происходит? – свекровь вышла из зала, убирая телефон.
Да так, ничего, – я убрала флакон обратно. – Инна просто сумку мою уронила.
Инна зло зыркнула на меня, схватила свои балетки и принялась натягивать их, не садясь на корточки, чуть не падая.
Мы пойдем, – заявила свекровь. – Вижу, не рада ты нам. Ну ничего, дочка, еще свидимся. Димке привет передавай. И про тетку подумай. Совесть имей.
Они вышли в подъезд. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В голове шумело. Егорка уже орал из комнаты: Мама, включи! Я пошла к нему, стараясь успокоиться.
Через час, когда я кормила сына завтраком, в телефоне зажужжал уведомлениями семейный чат. Я открыла – там было фото моей прихожей, которое сделала свекровь. И подпись: А у нас тут родственница богатая. В трехкомнатной сидит, как аристократка, а на родню мужа ей плевать. Посмотрите, люди, какая у нас невестка.
Я пролистнула вниз. Чат мужа, его родственников, дальних тетушек. Уже посыпались смайлики, кто-то написал: «Позор», кто-то: «Надо с этим разбираться».
Я отложила телефон. Егорка жевал кашу и смотрел мультик. Я смотрела на него и думала: а что, собственно, происходит? Почему я должна оправдываться за то, что заработала сама? И почему моя студия, моя единственная страховка, вдруг стала общественным фондом?
Вечером должен был приехать Дима. Я решила поговорить с ним спокойно, без криков. Рассказать про визит, про духи, про тетку. Он поймет. Он же мой муж.
Я очень хотела в это верить.
Дима приехал поздно, около одиннадцати. Я уже уложила Егорку и сидела на кухне с ноутбуком, делала вид, что работаю, хотя на самом деле просто пялилась в экран и прокручивала в голове утренний визит.
Хлопнула входная дверь. В коридоре послышались тяжелые шаги, стук ключей о тумбочку. Дима прошел на кухню, чмокнул меня в макушку и рухнул на стул.
Устал как собака, – сказал он, стягивая куртку. – Мать загоняла с этой рассадой. С утра до вечера в парнике, спина теперь не разгибается.
Я закрыла ноутбук. Налить чаю?
Ага. Покрепче.
Я встала, поставила чайник. Дима сидел, уткнувшись в телефон, листал ленту. Я ждала, когда он сам заговорит про мать, но он молчал.
Дим, – начала я осторожно, – твои сегодня приезжали.
Ага, знаю, – буркнул он, не отрываясь от телефона. – Мать звонила, сказала, что заезжали проведать.
Проведать? – я обернулась. – Дима, они в семь утра заявились. Я в халате была, Егорка спал. Они по комнатам ходили, шкафы открывали, фоткали все.
Дима пожал плечами. Ну мать, она такая. Любопытная. Ты же знаешь.
Я знаю. Но она еще и пост в чат выложила. Фото нашей прихожей и подпись про аристократку. Там уже вся родня пишет, какая я плохая.
Дима наконец отложил телефон и посмотрел на меня. Ну и что ты хочешь? Чтобы я с ней поругался? Она старая женщина, ей внимание нужно. Вот она и привлекает.
Мне не нужно, чтобы ты ругался. Мне нужно, чтобы ты понимал: мне это неприятно. И еще про тетку она говорила. Про свою сестру, которая приезжает лечиться. Ты в курсе?
Дима отвел глаза. В курсе. Мать говорила.
И что ты думаешь? – я поставила перед ним кружку с чаем. – Она предлагает освободить студию для тетки. Выселить квартирантов.
Дима молча размешивал сахар. Ложка звенела о стенки кружки.
Дима.
А что я думаю? – он поднял голову. – Я думаю, что тетка действительно старая, больная. Ей помочь надо. А у тебя квартира стоит, люди там живут. Ну подумаешь, съедут. Найдешь других.
Я опешила. Ты серьезно? Там договор аренды на год. Люди заплатили вперед. Я не могу их просто выставить.
Могут они пару месяцев в другом месте пожить, – уперся Дима. – Или ты не хочешь помогать моей семье?
Твоя семья – это я и Егор, – сказала я жестко. – А тетка – это твоя родня, да. Но я ее в глаза не видела. И моя студия – это не проходной двор.
Она замолчала и моя тоже, – вдруг сказал Дима.
Я замерла. В каком смысле?
В прямом. Ты замужем. Все, что у тебя есть, – оно теперь наше. Общее. Я тоже в эту семью вкладываюсь. Имею право голоса.
Я смотрела на него и не узнавала. Он никогда так не говорил. Обычно Дима был спокойным, даже флегматичным, избегал конфликтов. А тут сидел передо мной с каким-то новым, жестким выражением лица.
Дима, давай по фактам, – я села напротив. – Студия куплена на деньги от продажи бабушкиной квартиры. Это было до тебя. У меня есть брачный договор, который ты подписывал. Помнишь?
Дима дернул щекой. Помню. Мало ли что подписывал. Я тогда не читал толком. Ты сказала, для ипотеки нужно. А теперь выясняется, что я вообще никто в этом доме. Живу на птичьих правах.
Тебя кто-то обидел? – спросила я тихо. – Мать что-то сказала?
А что она скажет? – Дима встал, заходил по кухне. – Она правду говорит. Ты тут хозяйка, я так, приживала. Даже ремонт делал – и то за спасибо.
Я делала ремонт до тебя, – напомнила я. – Ты помогал с мелочами, я тебе спасибо говорила. Деньги ты вкладывал? Помнишь, я предлагала все посчитать, отдать, но ты отказался.
Ага, посчитать, – Дима усмехнулся. – Ты бы посчитала. У тебя каждая копейка на учете.
Это неправда, – я тоже встала. – И ты это знаешь. Мы живем нормально, я никогда тебе не тыкала, что квартира моя. Это вообще не обсуждалось.
Не обсуждалось, потому что ты не давала, – отрезал Дима. – А сейчас мать просит помощи – ты нос воротишь. Ладно, тетка. Но она же не просто так просит. Она помочь хочет.
Чем помочь? – не поняла я. – Кому?
Мне, – выдохнул Дима. – Чтобы я не как нищий себя чувствовал. Чтобы у меня тоже что-то было. Ты вон трешку имеешь, студию имеешь. А у меня ничего. Даже машина – и та на тебя записана, потому что ты в салоне оформляла, а я тогда с правами не разобрался.
Я молчала. Это был какой-то бред. Машина была куплена в первый год брака, я внесла половину, Дима – половину. Просто в салоне сказали, что быстрее оформить на того, у кого паспорт российский, а у Димы тогда была временная регистрация, пока он прописку менял. Я оформила на себя, но мы оба считали машину общей.
Хочешь, переоформим? – спросила я. – Завтра же поедем, сделаем.
Поздно, – Дима махнул рукой. – Не в машине дело. Дело в том, что ты меня не уважаешь. Мать права: ты как аристократка, а мы все вокруг холопы.
Я почувствовала, как глаза начинает жечь от слез. Дима, перестань. Ты наговорил сгоряча. Давай остынем и поговорим завтра.
Завтра, – он криво усмехнулся. – Ты всегда так. Завтра, потом, когда удобно. А сейчас – дай ключи от студии. Мать просила. Тетка приезжает через неделю.
Нет, – твердо сказала я. – Ключи я не дам. И прошу тебя больше не поднимать эту тему. Студия сдается, договор есть. Если тетке так нужно, я могу помочь деньгами на съем, но не выселять людей.
Дима посмотрел на меня долгим взглядом, потом резко развернулся и вышел из кухни. Я слышала, как он прошел в спальню, хлопнул дверью.
Я осталась одна. В голове гудело. Я налила себе воды, выпила залпом. Потом села и уставилась в окно. За стеклом была черная ночь, редкие огни в соседних домах.
Я думала о том, что сказал Дима. Откуда это все? Раньше он никогда не жаловался на неравенство. Мы жили спокойно, я не считала его деньги, он не считал мои. Да, я зарабатывала больше, но это было нормально. Я тянула ипотеку, он платил за коммуналку и продукты. Мы не делили.
А сейчас – будто подменили человека. И эти разговоры про мать, про тетку, про то, что он никто. Чувствовалось, что за этим кто-то стоит. Кто-то накручивает.
Я вспомнила, как свекровь фотографировала квартиру. Зачем? Кому она показывала? И Инна с этими духами – не случайно она их схватила. Может, хотела прикарманить, может, проверяла что-то. Но ощущение осталось гадкое.
Я подошла к двери спальни, прислушалась. Тишина. Дима не спал, я знала, но заходить не хотелось. Я пошла в детскую, поправила одеяло у Егорки, поцеловала его в теплую макушку. Потом вернулась на кухню и долго сидела, глядя в темноту.
Около часа ночи я все же пошла в спальню. Дима лежал на спине, уставившись в потолок. Я легла на свой край, отвернулась к стене. Он молчал. Я молчала.
Под утро я провалилась в тревожный сон, полный обрывков разговоров и чужих лиц.
Проснулась я от того, что в комнате было слишком светло. Часы показывали десять. Димы рядом не было. Я встала, накинула халат, вышла в коридор. Дверь в детскую открыта – Егорки там нет. На кухне пусто, посуда не тронута.
Я заглянула в гостиную – никого. Телефон Димы лежал на тумбочке в прихожей. Значит, он дома. Я позвала: Дима? Егор?
Из зала донеслось: Мама, мы тут.
Я пошла на голос. В зале, на диване, сидел Егорка с планшетом, а в кресле напротив – Дима. Он был уже одет, в джинсах и футболке, и смотрел на меня странно, будто изучал.
Доброе утро, – сказала я осторожно.
Привет, – ответил Дима. – Выспалась?
Ага. Ты чего не разбудил?
А смысл? – он пожал плечами. – Ты вчера устала. Я Егору завтрак сделал, сейчас мультики смотрит.
Я удивилась. Дима редко сам готовил завтрак. Спасибо, – сказала я.
Не за что. Садись, поговорить надо.
Я села на диван рядом с сыном, обняла его. Егорка, иди в свою комнату поиграй, – попросила я. – Мы с папой поговорим.
Егорка нехотя слез, утащил планшет. Когда за ним закрылась дверь, я повернулась к Диме.
О чем говорить?
О нас, – он наклонился вперед, упершись локтями в колени. – Я вчера наговорил лишнего. Прости.
Я выдохнула. Ладно, бывает.
Но по делу я не шучу, – продолжил Дима. – Аня, я понимаю, что квартира твоя. Но я твой муж. И я прошу тебя пойти навстречу. Тетка реально больна. Мать места себе не находит. Если мы не поможем, она меня съест.
Дима, я же сказала: я могу дать денег на съем. Сколько надо?
Не в деньгах дело, – поморщился он. – Тетке нужен не просто угол, а уход. Мать будет с ней жить, пока та лечится. В студии им вдвоем нормально. А в съемной – кто пустит с такой историей? Да и денег у матери нет, ты же знаешь. Пенсия маленькая.
Я молчала. Логика в его словах была, но осадочек оставался.
Я подумаю, – сказала я. – Но без резких движений. Мне нужно связаться с квартирантами, узнать, могут ли они съехать раньше. Если нет – ничего не выйдет.
А если могут? – Дима впился в меня глазами.
Если могут – тогда пусть тетка въезжает. На месяц-два. Но с условием: никакого ремонта, никаких перестановок, и за коммуналку платить.
Само собой, – Дима встал, подошел, обнял меня. – Спасибо, Ань. Я знал, что ты поймешь.
Я обняла его в ответ, но внутри что-то царапало. Слишком быстро он переобулся. Слишком гладко все пошло. Вчера – скандал, сегодня – извинения и объятия. Не похоже на Диму.
Ладно, – сказала я. – Я сегодня позвоню риелтору, узнаю.
Весь день я ходила под впечатлением разговора. Ближе к вечеру, когда Дима повел Егорку гулять, я решила проверить свои документы. Просто так, на всякий случай.
Я открыла шкаф в спальне, где в коробке с бумагами лежали все важные документы: договоры купли-продажи, свидетельства о собственности, брачный договор. Коробка стояла на верхней полке, заваленная старыми пледами.
Я встала на стул, достала коробку, села на кровать и начала перебирать. Паспорта, свидетельство о рождении Егорки, старые квитанции. Вот договор на покупку трешки, вот на студию. А где брачный договор?
Я перерыла все папки, перетрясла каждый листок. Договора не было. Я помнила, что он лежал в синей папке, вместе с ипотечными бумагами. Папка была на месте, но внутри – только ипотечные графики и страховка.
Я похолодела. Начала сначала, медленно, листок за листком. Ничего.
Я вывалила все содержимое коробки на кровать. Свидетельства, старые чеки, руководства по технике. Брачного договора не было.
Сердце заколотилось. Я попыталась вспомнить, когда видела его в последний раз. Месяц назад? Два? Я не заглядывала в коробку давно. А кто мог взять? Дима? Но зачем ему брачный договор?
И тут я вспомнила вчерашний визит свекрови. Как она шарила по комнатам, заглядывала в шкафы. До спальни она дошла? Да, она заходила в спальню, трогала покрывало. А коробка на верхней полке – если встать на стул, можно достать. Но она же не могла... или могла?
Я снова перебрала вещи в коробке. Среди бумаг мелькнул листок, которого я раньше не замечала. Я вытащила его – это была копия договора купли-продажи бабушкиной квартиры, но с какими-то пометками на полях, сделанными от руки. Не моей рукой. Цифры, даты, и слово «супружеская доля?» с вопросительным знаком.
Я смотрела на этот листок и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Кто-то рылся в моих документах. И этот кто-то интересовался, можно ли признать мое имущество совместным.
Я аккуратно сложила все обратно, поставила коробку на место. В голове билась одна мысль: надо найти экземпляр брачного договора. У нотариуса должен быть дубликат. Я запомнила фамилию нотариуса, который заверял сделку. Кажется, контора была где-то в центре.
Я решила не говорить Диме. Пока. Сначала сама разберусь.
Когда они вернулись с прогулки, я уже была спокойна. Ужинала вместе со всеми, шутила с Егоркой, разговаривала с Димой о погоде. Ничего не показывала.
Но ночью, когда Дима уснул, я долго лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Мне казалось, что в доме появилось что-то чужое. Какая-то трещина, которая медленно ползет по стенам.
Я вспомнила слова свекрови: Скоро посмотрим, чья она будет. И ее взгляд, когда она фотографировала прихожую.
Они что-то затевают. И Дима в этом участвует. Иначе зачем ему вдруг понадобилось просить студию для тетки? Может, это только прикрытие? Может, им нужно, чтобы я освободила студию, а там... что?
Я не знала. Но точно знала одно: просто так я не сдамся. Это мое. Я это заработала. И Егорка мой будет жить в своей комнате, а не ютиться по углам.
Завтра же позвоню нотариусу. И риелтору – но теперь уже не договариваться о съезде квартирантов, а предупредить, чтобы никого не слушал, кроме меня.
Я закрыла глаза и постаралась уснуть. Но сон не шел. В голове крутились обрывки фраз, лица, цифры на полях договора.
Где-то в глубине квартиры тикали часы. Размеренно, неумолимо. Как отсчет времени до чего-то неизбежного.
Утро понедельника началось с дождя. Я стояла у окна с чашкой кофе и смотрела, как по стеклу стекают капли. Егорка был в садике, Дима уехал на работу. В пустой квартире было тихо, только часы тикали в коридоре.
Я ждала девять часов, чтобы позвонить нотариусу. Вчера, в воскресенье, я промучилась весь день, делая вид, что все нормально. Играла с Егоркой, готовила обед, улыбалась Диме. А сама все время думала о пропавшем договоре.
Ровно в девять я набрала номер. Трубку взяла секретарь.
Нотариальная контора Петровой, здравствуйте.
Здравствуйте, – сказала я. – Мне нужна консультация по брачному договору. Я хотела бы получить дубликат.
А вы у нас оформляли? – спросила секретарь.
Да, два года назад. Нотариус Петрова. Я не помню номер дела, но договор был между мной и моим мужем, Дмитрием Сергеевичем Соколовым.
Одну минуту, посмотрю.
В трубке заиграла музыка. Я ждала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Девушка, – вернулась секретарь. – Да, нашла. Ваше дело есть. Но дубликат вы можете получить только при личном визите. И нужен паспорт.
А оригинал у вас хранится? – уточнила я. – Экземпляр нотариуса?
Да, конечно. Один экземпляр у нас, один у вас, один в электронном реестре. Все в порядке.
Я выдохнула. Спасибо. Я подъеду сегодня.
Я положила трубку и почувствовала облегчение. Значит, договор существует, его можно восстановить. Но куда делся мой экземпляр? Вчера я обыскала всю квартиру – его не было.
Я оделась и поехала к нотариусу. Контора находилась в старом здании в центре, с высокими потолками и скрипучим лифтом. Я поднялась на третий этаж, вошла в приемную.
Секретарь – молодая девушка с очками на носу – проверила мои документы и пригласила пройти. Через пять минут ко мне вышла сама нотариус, женщина лет пятидесяти в строгом костюме.
Анна? – она улыбнулась. – Проходите. Помню вас. Сложный был договор, вы настояли на многих пунктах. Я тогда еще подумала: грамотная девушка.
Я села напротив нее. Да, я старалась предусмотреть все. Но сейчас у меня проблема. Мой экземпляр договора пропал.
Нотариус кивнула. Бывает. Потеряли?
Не знаю, – честно сказала я. – Исчез из дома. Я подозреваю, что его могли взять.
Взять? – нотариус подняла брови. – Кто?
Я не стала вдаваться в подробности. Пока не знаю. Но хочу получить дубликат.
Это можно. Сейчас подготовлю.
Она вышла, через минуту вернулась с папкой. Открыла, пролистала.
Так, договор от пятнадцатого августа. Все подписи есть, заверено. Я распечатаю вам копию, заверенную надлежащим образом. Она будет иметь ту же силу, что и оригинал.
Спасибо огромное, – я готова была расцеловать ее.
Пока она оформляла бумаги, я сидела и думала. Получить дубликат – хорошо. Но кто и зачем взял мой экземпляр? И почему на копии договора купли-продажи появились пометки?
Нотариус вернулась с бумагами. Вот, держите. И еще, – она замялась. – Я не хочу вмешиваться, но раз уж вы пришли... У вас все хорошо?
Я удивилась. Да, а что?
Понимаете, – нотариус понизила голос. – Неделю назад мне звонила женщина. Представилась вашей родственницей. Спрашивала про брачный договор. Интересовалась, можно ли его оспорить.
У меня сердце ушло в пятки. Кто? Она назвалась?
Сказала, что она ваша свекровь. Раиса Ивановна. Я, конечно, ничего не сказала – это конфиденциальная информация. Но сам факт...
Я сжала бумаги так, что они смялись. Спасибо, – выдавила я. – Это очень важно.
Будьте осторожны, – сказала нотариус на прощание. – Если начнутся суды, приходите. У меня все документы сохранены.
Я вышла из конторы на ватных ногах. Свекровь звонила нотариусу. Значит, она действительно что-то затевает. И мой экземпляр договора, скорее всего, у нее. Но зачем? Чтобы уничтожить? Но ведь есть копия у нотариуса, есть реестр. Это ничего не даст.
Я села в машину и долго сидела, глядя в одну точку. Потом позвонила риелтору, который занимался моей студией.
Игорь Петрович, здравствуйте. Это Анна Соколова. У меня вопрос.
Анна, приветствую, – бодро ответил риелтор. – Что случилось?
Игорь Петрович, к вам никто не приходил по поводу моей студии? Не спрашивал ничего?
В трубке повисла пауза. Странно, что вы спросили. Приходили. На днях. Женщина, пожилая, и с ней мужчина. Представились вашими родственниками. Говорили, что вы продаете долю в квартире и хотите оценку сделать.
У меня кровь застыла. И что вы им сказали?
Я сказал, что вы единственный собственник, – ответил Игорь Петрович. – А они начали спорить, что есть еще супружеская доля. Я им объяснил, что по документам только вы. Они не поверили, просили показать выписку. Я, конечно, не показал – это конфиденциально. Но осадочек остался. Я хотел вам звонить, да закрутился.
Спасибо, Игорь Петрович, – я старалась говорить спокойно. – Если они еще появятся, сразу мне звоните. И никому ничего не говорите без моего письменного согласия.
Само собой, – пообещал он. – А что случилось-то?
Разбираюсь, – уклонилась я. – Потом расскажу.
Я отключилась и закрыла глаза. Свекровь с кем-то ходила к риелтору. С мужчиной. С каким мужчиной? С Димой? Или наняла кого-то?
Я завела машину и поехала домой. В голове был полный хаос.
Вечером пришел Дима. Я встретила его в прихожей, стараясь выглядеть обычно.
Как день прошел? – спросила я, принимая у него куртку.
Нормально, – буркнул он. – Устал.
Я повесила куртку и пошла на кухню. Дима прошел за мной, сел за стол.
Ты чего такая дерганая? – спросил он, глядя на меня.
Я пожала плечами. Все нормально. Думаю о студии. Я звонила риелтору.
И что? – Дима насторожился.
Он сказал, что к нему приходили какие-то люди. Представлялись моими родственниками. Спрашивали про мою долю.
Дима отвел глаза. Люди? Какие люди?
Не знаю. Женщина и мужчина. Женщина – пожилая. Не твоя ли мама?
Дима дернулся. С чего ты взяла? Мама там ни при чем.
Ты уверен? – я смотрела ему прямо в глаза. – Потому что риелтор описал ее очень похоже. И еще она звонила моему нотариусу. Спрашивала, можно ли оспорить брачный договор.
Дима побледнел. Этого не может быть.
Может, – сказала я. – Нотариус мне сама рассказала. Так что, Дима, объясни мне, что происходит? Зачем твоей матери мой брачный договор?
Дима молчал. Он смотрел в стол, теребил салфетку.
Дима.
Я не знаю, – выдавил он наконец. – Она ничего мне не говорила.
Но ты знал, что она ходила к риелтору? – настаивала я.
Нет, – быстро ответил он. Но по глазам я видела – врет.
Дима, – я села напротив него. – Мы семья. Или нет? Если у твоей матери ко мне претензии, пусть приходит и говорит в лицо. А не шляется по конторам и не собирает информацию.
Ты не понимаешь, – начал он.
Что я не понимаю?
Она старая. Она боится, что ты меня выгонишь и ничего не останется. У нее сестра больная, ей помощь нужна. Она думает, что если у тебя все, то мы с Инной нищие.
Это ее проблемы, – жестко сказала я. – Я никого не собираюсь выгонять. Но и позволять лезть в мои документы не позволю. Брачный договор существует. Он у нотариуса. И если она попробует его оспорить, у нее ничего не выйдет. Ты это понимаешь?
Дима молча кивнул.
Я встала. Я устала. Пойду к Егорке.
Я вышла из кухни и закрылась в детской. Егорка уже спал, раскинув руки. Я села на пол рядом с кроваткой и заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал.
Я не знала, что делать. Дима явно на стороне матери. Он врет мне, скрывает. А свекровь ведет какую-то свою игру. И если она уже ходила к нотариусу и риелтору, значит, готовится к чему-то серьезному.
Я просидела в детской около часа. Потом умылась и вышла. Дима сидел на кухне с бутылкой пива.
Ань, давай поговорим нормально, – попросил он.
Я села напротив. Давай.
Я поговорю с матерью, – сказал он. – Объясню ей, чтобы не лезла. А по поводу студии... Давай пока отложим. Тетка найдет другой вариант.
Я удивилась. Резкая перемена. С чего вдруг?
Дима отвел глаза. Подумал. Ты права, это твоя квартира. Не надо никого выселять.
Спасибо, – сухо сказала я.
Но внутри у меня шевелилось сомнение. Слишком легко он сдался. Не похоже на Диму. Обычно он упертый, если что вбил в голову. А тут – раз – и передумал.
Я решила не давить. Ладно. Давай спать.
Ночью я долго ворочалась. Дима сопел рядом, а я смотрела в потолок и думала. Что-то здесь не так. Если свекровь задумала захватить мою квартиру, просто так она не отступится. И Дима, даже если поговорит с ней, вряд ли ее переубедит. Она из тех, кто если вцепится, не отпустит.
На следующий день я поехала к юристу. Подруга посоветовала хорошего адвоката по семейным делам. Я записалась на консультацию.
Адвокат оказался мужчиной лет сорока, с умными глазами и спокойным голосом. Он выслушал меня, просмотрел документы, которые я привезла – копию брачного договора, свидетельства о собственности.
Ситуация у вас, скажем так, рабочая, – сказал он. – Брачный договор составлен грамотно, оспорить его сложно. Но если свекровь наймет хорошего адвоката, может попытаться доказать, что вы ввели мужа в заблуждение при подписании. Или что договор ставит его в крайне неблагоприятное положение.
А это реально? – спросила я.
Реально, если она докажет, что на момент подписания он не понимал, что подписывает. Но у вас есть свидетель – нотариус. Нотариус обязан был разъяснить последствия. Если он все объяснил, шансов мало.
Я выдохнула. А что со студией?
Студия – ваша личная собственность, купленная до брака. Доход от нее – тоже ваш, если не было вложений мужа. Но тут есть нюанс: если муж может доказать, что вкладывал деньги в ремонт или содержание студии, он может претендовать на долю в доходах. Но не на саму квартиру.
Я кивнула. Понятно.
Адвокат посмотрел на меня внимательно. Я бы посоветовал вам подготовиться. Соберите все документы, сделайте копии. Если начнутся суды, у вас должно быть все на руках. И еще – фиксируйте все разговоры. Угрозы, просьбы, все. Если свекровь пишет в чатах гадости – скриншоты. Это может пригодиться.
Я поблагодарила и ушла.
Домой я вернулась с тяжелым сердцем. Юрист сказал, что шансов у них мало, но сам факт, что они готовятся к войне, выматывал. Я не хотела воевать. Я хотела жить спокойно, растить сына, любить мужа. Но, видимо, не судьба.
Вечером я сидела на кухне и смотрела в окно. Дождь кончился, небо прояснилось, зажглись первые звезды. Я думала о том, что будет завтра. И послезавтра. И через год.
Телефон пиликнул. Сообщение в мессенджере. Я открыла – от свекрови.
Аня, завтра в три приходи к Диминой сестре. Поговорить надо. По-семейному. Инна адрес даст.
Я перечитала сообщение несколько раз. По-семейному. Звучало угрожающе.
Я показала сообщение Диме, когда он пришел с работы.
Что это значит? – спросила я.
Дима прочитал, поморщился. Не знаю. Наверное, хочет извиниться.
Ты серьезно? – я усмехнулась. – Твоя мать извиняться? Ни разу не было.
Дима пожал плечами. Сходи, поговори. Может, правда наладится.
Я посмотрела на него. Ты пойдешь со мной?
Меня не звали, – уклончиво ответил он.
Значит, не пойдешь.
Дима вздохнул. Ань, ну что ты опять начинаешь?
Я ничего не начинаю. Я просто хочу понять, что происходит. Твоя мать ходит по юристам, собирает информацию на меня, а потом зовет поговорить по-семейному. И ты считаешь, что это нормально?
Он молчал.
Я не пойду одна, – сказала я. – Или ты идешь со мной, или я никуда не иду.
Дима подумал. Ладно, схожу. Только без скандалов.
Я кивнула. Без скандалов.
Но внутри я понимала: скандал будет. И скорее всего, именно там, у Инны, все и начнется.
На следующее утро я проснулась с тяжелой головой. Всю ночь мне снились какие-то кошмары: свекровь с ножницами резала мои документы, Инна смеялась, а Дима стоял в стороне и молчал.
Я открыла глаза. Дима уже ушел на работу, на тумбочке лежала записка: «Встретимся у Инны в три. Я заеду за тобой в два тридцать».
Я скомкала записку и выбросила в мусорку. Егорку нужно было отвести в садик, потом забрать, но сегодня я попросила подругу Лену помочь. Лена работала на полдня и согласилась забрать Егора и погулять с ним до вечера. Я не хотела, чтобы сын видел все это.
В два часа я начала собираться. Оделась просто, без вызова: джинсы, свитер, никаких украшений. Волосы собрала в хвост. Посмотрела на себя в зеркало – лицо бледное, под глазами тени. Я нанесла немного тонального крема, чтобы выглядеть спокойнее.
Ровно в два тридцать подъехал Дима. Я села в машину, мы молча поехали. Я смотрела в окно на серые многоэтажки, на людей, спешащих по своим делам. Все живут обычной жизнью, а у меня внутри – война.
Инна жила в спальном районе, в хрущевке на пятом этаже без лифта. Мы поднялись пешком. Дима шел впереди, я за ним. У двери он остановился, посмотрел на меня.
Ань, давай без скандала, – тихо сказал он.
Я кивнула. Я вообще молчать буду. Пусть говорят.
Он нажал звонок. Дверь открыла Инна – в домашнем халате, с накрученными бигуди. Вид у нее был такой, будто она нас не ждала, хотя сама же и приглашала.
О, явились, – протянула она. – Проходите, что встали.
Мы вошли в прихожую, заваленную старыми вещами. Узкий коридор, обои в цветочек, запах жареной картошки и еще чего-то кислого. Инна повела нас в комнату.
Там уже сидела свекровь. Раиса Ивановна восседала на диване, поджав губы. Рядом с ней на стуле сидел какой-то мужчина – незнакомый, лет пятидесяти, в очках, с папкой в руках.
Анна, присаживайся, – свекровь указала на табуретку в углу. – Разговор будет серьезный.
Я села. Дима остался стоять у двери.
Это вот, – свекровь кивнула на мужчину, – юрист. Сергей Викторович. Он нам поможет разобраться по-честному.
Мужчина приподнялся, кивнул мне. Я ничего не ответила.
Сергей Викторович открыл папку, достал бумаги.
Анна, – начал он, – мы собрались здесь, чтобы обсудить имущественные вопросы вашей семьи. Поскольку мирным путем договориться не удается, мы вынуждены перейти к юридическим процедурам.
Я посмотрела на Диму. Он стоял, опустив глаза в пол.
Какие процедуры? – спросила я.
Исковое заявление о признании права на долю в совместно нажитом имуществе, – четко произнес юрист. – Мой доверитель, Раиса Ивановна, действует в интересах своего сына, Дмитрия Сергеевича, поскольку он, по ее мнению, находится под вашим влиянием и не может самостоятельно защищать свои права.
Я чуть не рассмеялась. Под моим влиянием? Дима, ты слышишь?
Дима молчал.
О чем конкретно речь? – спросила я, стараясь сохранять спокойствие.
О квартире по адресу... – юрист назвал адрес моей трехкомнатной квартиры. – И о студии по адресу... – назвал адрес студии. – Мы намерены доказать, что в улучшение этих объектов были вложены средства Дмитрия, а также средства его матери, что дает право на признание за Дмитрием доли в праве собственности.
У меня пересохло во рту. На чем основаны ваши требования?
На чеках, – вмешалась свекровь. – У меня все чеки сохранены. Когда вы ремонт делали, я Димке деньги давала. На материалы, на мебель. Тысячи, десятки тысяч. Я все считала.
Она полезла в свою сумку и вытащила потрепанную тетрадку. Вот, смотри. Все записано. Числа, суммы. И чеки есть, не все, но много.
Я взяла тетрадку, пролистала. Там действительно были столбики цифр: «обои – 5000, ламинат – 12000, кухня – 45000, Диме на стройматериалы – 7000». И так далее, на несколько страниц.
Это что? – спросила я. – Вы мне давали деньги?
Диме давала, – поправила свекровь. – А он в вашу квартиру вкладывал. Значит, это общее.
Я посмотрела на Диму. Ты брал у матери деньги на ремонт?
Дима дернул плечом. Ну, брал. Она давала. Я же говорил, помогал.
Ты говорил, что сам платил, – напомнила я. – Что у тебя были накопления.
А они и были, – вмешалась Инна. – Только накопления свои он тратил, а мать ему на стройматериалы подкидывала. Так что считай, мать тоже вложилась.
Я перевела дыхание. Даже если это так – это не дает права на долю в квартире. Это подарки. Вы же не расписки брали?
Юрист поправил очки. Расписок нет, но есть записи, есть чеки, есть свидетели. Инна может подтвердить, что мать давала деньги именно на ремонт вашей общей квартиры.
Общей? – переспросила я. – Квартира моя, куплена до брака. Это личная собственность.
Но ремонт производился в период брака, – возразил юрист. – И если на него тратились общие средства семьи, то улучшения являются совместно нажитым имуществом. А улучшения эти существенно увеличили стоимость квартиры. Значит, Дмитрий имеет право на долю, пропорциональную его вложениям.
Я смотрела на него и понимала, что он говорит юридически грамотно. Это был не просто семейный разговор – это была подготовка к суду.
А студия? – спросила я.
Студия, – юрист перелистнул бумаги, – тоже требует анализа. Вы сдаете ее, получаете доход. Этот доход идет на погашение ипотеки за трехкомнатную квартиру. Но если трехкомнатная будет признана общей, то и ипотечные платежи – общие. А значит, и студия, которая фактически работает на общее благо, может быть пересмотрена как источник общих средств.
Я слушала и понимала, что они нарыли информацию. Кто-то им подсказал. Может, этот юрист, может, еще кто. Но звучало убедительно.
И чего вы хотите? – спросила я прямо. – Чтобы я отдала половину?
Мы хотим мира, – вступила свекровь. – Чтобы ты по-хорошему выделила Димке долю. Хоть маленькую, хоть комнату. Или студию отдай. Тогда мы отстанем.
Я повернулась к Диме. Ты этого хочешь?
Дима поднял глаза. Аня, я не хочу судиться. Но я тоже человек. У меня ничего нет. Если мы разведемся, я на улице останусь. А мать права – я вкладывался, я ремонт делал, я стены красил. Это несправедливо.
Я встала. Дима, у нас брачный договор. Ты его подписывал.
Подписывал, – кивнул он. – Но я тогда не понимал. Ты сказала – для ипотеки. Я доверял.
Юрист вставил: Брачный договор может быть оспорен, если будет доказано, что он ставит одну из сторон в крайне неблагоприятное положение. А здесь муж не имеет ничего, даже права на проживание в квартире, куда вложил силы и деньги.
Я вспомнила слова своего адвоката. Он говорил, что оспорить сложно, но можно попытаться. Видимо, они попытаются.
Я посмотрела на свекровь. Она сидела с победным видом. Инна ухмылялась. Дима мялся.
Я достала телефон. Можно, я позвоню своему адвокату?
Юрист кивнул. Конечно. Но мы хотели бы решить миром. Если вы согласны на переговоры, мы готовы обсуждать варианты.
Я набрала номер. Мой адвокат, Игорь Борисович, ответил сразу.
Игорь Борисович, – сказала я. – Я сейчас на встрече с родственниками мужа и их юристом. Они предъявляют претензии на мои квартиры. Говорят, что муж вкладывался в ремонт и требуют долю.
Я включила громкую связь.
Передайте трубку их юристу, – спокойно сказал адвокат.
Я протянула телефон Сергею Викторовичу. Он взял, представился. Минуты две они разговаривали профессиональными терминами: «брачный договор», «ничтожность сделки», «судебная практика». Потом Сергей Викторович вернул мне телефон.
Игорь Борисович сказал мне: Аня, не подписывайте ничего. Пусть подают в суд. У нас все документы, брачный договор у нотариуса, чеки они не докажут без расписок. Не бойтесь.
Я отключилась и посмотрела на юриста. Ну что?
Он пожал плечами. Ваш адвокат прав, у нас не самая сильная позиция. Но мы все равно подадим. Раиса Ивановна настроена решительно.
Свекровь вскочила. Подадим! Пусть суд разбирает! Нечего ей, аристократке, на наших шеях ездить! Мы ей ремонт делали, мы вкладывались, а она нас выгнать хочет!
Я встала. Я никого не гоню. Это вы на меня нападаете. Я пришла сюда с миром, а меня окружили юристом и требованиями.
А чего ты хотела? – крикнула Инна. – Думала, мы будем молчать, пока ты все хапаешь? Дима, скажи ей!
Дима подошел ко мне. Аня, давай договоримся по-хорошему. Выдели мне комнату. Или студию отдай матери, она тетку поселит, и все будут довольны.
Я посмотрела ему в глаза. Ты серьезно?
Он отвел взгляд.
Я развернулась и пошла к выходу. Дима двинулся за мной.
Стой! – заорала свекровь. – Мы еще не закончили!
Я уже в прихожей натягивала сапоги. Дима стоял рядом, не зная, что делать.
Дима, ты со мной или с ними? – спросила я тихо.
Он замялся. Потом оглянулся на мать.
Я... я потом приду, – пробормотал он. – Поговорим.
Я кивнула. Как хочешь.
Я вышла в подъезд и захлопнула дверь. Спускаясь по лестнице, я слышала, как за дверью свекровь орет на Диму: «Ты что, баба тряпка? Догони её, заставь подписать!»
Я выбежала на улицу. Дышалось с трудом. Я дошла до машины, села, включила зажигание и просто сидела, глядя перед собой.
Через полчаса позвонил Дима.
Ань, ты где?
Я дома буду через двадцать минут, – ответила я. – А ты?
Я... я у мамы пока. Она расстроена. Надо ее успокоить.
Я усмехнулась. Конечно. Успокаивай.
Ань, – замялся он. – Ты не думай, я не хочу суда. Я поговорю с ней, она отстанет.
Дима, – сказала я устало. – Ты уже большой мальчик. Решай сам. Но знай: если они подадут в суд, я буду защищаться. И брачный договор у меня есть. Копия. Оригинал, скорее всего, у твоей матери. Пусть подавится.
Оригинал? – удивился он. – Откуда у матери?
Не знаю. Может, ты ей отдал. Или она сама взяла, когда в гости приходила. Но у нотариуса есть дубликат. Так что не надейся.
Я отключилась.
Дома было пусто и тихо. Я прошла в зал, села на диван и долго смотрела в стену. В голове крутились обрывки разговора, цифры из тетрадки, лицо юриста.
Потом я встала, подошла к окну. На улице смеркалось. Где-то там, в спальном районе, сидит моя свекровь с тетрадкой и строчит иск. А мой муж, отец моего ребенка, стоит рядом и молчит.
Я вдруг почувствовала страшную усталость. Не физическую, а душевную. Как будто из меня вынули что-то важное.
Я пошла на кухню, налила воды. И тут вспомнила, что сегодня должна была забрать Егорку у Лены. Я посмотрела на часы – половина шестого. Лена, наверное, заждалась.
Я набрала ее номер.
Лен, прости, я закопалась. Сейчас приеду.
Ты чего голос такой? – спросила подруга. – Случилось что?
Долго рассказывать, – вздохнула я. – Приеду, расскажу.
Я села в машину и поехала к Лене. По дороге меня трясло. Я пыталась успокоиться, но не получалось. В голове стучало: суд, иск, доля, тетрадка, юрист.
Лена жила в соседнем районе, в новостройке. Я поднялась, позвонила. Дверь открыл ее муж, Сергей. Проходи, Ань, Лена на кухне, Егор с нашими в комнате играет.
Я прошла на кухню. Лена сидела с чашкой чая.
Ну, рассказывай, – сказала она, увидев мое лицо.
Я села и выложила все. Про визит свекрови, про пропавший договор, про юриста, про сегодняшнюю встречу. Лена слушала, и ее лицо становилось все мрачнее.
Ань, это крысы, – резюмировала она. – Твой муж – тряпка. Они его используют, а он даже не понимает. Или понимает, но молчит.
Понимает, – кивнула я. – Он всегда боялся мать. А тут она ему уши прожужжала, что я все отобрала, что он нищий. Вот и поверил.
И что ты будешь делать?
Не знаю, – честно сказала я. – Ждать суда. Собирать документы. Адвокат сказал, не бояться. У нас сильная позиция.
А если он уйдет? – тихо спросила Лена.
Я пожала плечами. Значит, уйдет. Я не могу держать человека, который против меня с матерью заодно.
Из комнаты выбежал Егорка. Мама! – закричал он и бросился ко мне.
Я обняла его, вдохнула запах его волос. Вот ради кого я буду бороться. Ради него.
Мы посидели еще немного, потом я собрала Егорку и мы поехали домой.
Дома горел свет. Дима уже вернулся. Он сидел на кухне с бутылкой пива.
Привет, – сказал он, когда я вошла.
Я не ответила. Провела Егорку в ванную, помыла, уложила спать. Потом вернулась на кухню.
Дима смотрел в стол.
Мать сказала, что завтра подает иск, – глухо проговорил он. – Я пытался ее отговорить, но она не слушает.
Я села напротив. А ты сам чего хочешь?
Я не знаю, – он поднял на меня глаза. В них было отчаяние. – Я не знаю, Аня. Я запутался.
Я молчала. В холодильнике загудел мотор. Где-то за стеной у соседей играла музыка.
Значит, будем судиться, – сказала я. – Только ты учти: если они проиграют, а они, скорее всего, проиграют, ты останешься ни с чем. И без жены, и без квартиры. Мать тебя к себе не возьмет – у нее однушка. Инна – тем более. Подумай.
Дима побледнел. Ты меня выгонишь?
Я разведусь, – спокойно ответила я. – Если ты подашь на меня в суд, какая после этого может быть семья?
Он молчал долго. Потом встал и ушел в спальню.
Я осталась одна на кухне. Сидела и смотрела в окно, на огни ночного города. Где-то там, в темноте, зрела буря. И мне предстояло в ней выстоять.
Прошла неделя после той встречи у Инны. Неделя, которая тянулась как резиновая. Каждый день я просыпалась с мыслью о суде, о свекрови, о Диме. Он жил со мной, но будто отдельно. Мы разговаривали о погоде, о Егорке, о еде. О главном молчали.
В субботу утром в дверь позвонили. Я открыла – почтальон с заказным письмом. Судебная повестка. Иск подан. Я расписалась, закрыла дверь и долго смотрела на гербовую печать. Слова прыгали перед глазами: «исковое заявление о признании права собственности», «ответчик Соколова Анна Викторовна», «третье лицо – Соколов Дмитрий Сергеевич».
Дима сидел на кухне с Егоркой, они завтракали. Я вошла, положила повестку перед ним.
Получил, – сказала я. – Твоя мать добилась своего.
Дима взял бумагу, прочитал. Лицо у него стало серым.
Я не знал, – прошептал он. – Честно, не знал. Она сказала, что попробует договориться...
Договориться? – я усмехнулась. – Дима, она подала иск. Ты там третьим лицом записан. Ты теперь официально против меня.
Я не против, – он вскочил. – Я вообще не хочу этого!
А что ты хочешь? – спросила я тихо, чтобы не разбудить Егорку. – Ты уже две недели молчишь. То с матерью, то со мной. Определись.
Дима схватился за голову. Я не знаю, Аня. Я разрываюсь. Она мать, она меня родила. Но и ты жена.
Жена, – повторила я. – Которая тебя никогда не предавала. Которая родила тебе сына. Которая кормит тебя, стирает, ждет вечерами. И что взамен? Ты позволяешь матери таскать мои документы, собирать на меня компромат, подавать в суд. И при этом говоришь, что разрываешься.
Дима молчал. Егорка залез на стул и потянулся за молоком. Я налила ему, погладила по голове.
Иди одевайся, сынок, мы сегодня к тете Лене пойдем, – сказала я.
Егорка убежал. Я повернулась к Диме.
Я иду к адвокату. Если хочешь пойти со мной – пойдем. Если нет – решай сам. Но имей в виду: когда начнется суд, я буду защищаться. И если ты будешь на стороне матери, между нами все кончено.
Дима поднял на меня глаза. Ты меня выгонишь?
Я тебя не выгоняю. Я предлагаю выбрать. Или мы семья, и тогда мы вместе идем к адвокату и вместе отбиваемся от твоей матери. Или ты с ними, и тогда мы разводимся.
Он молчал долго. Потом встал.
Я пойду с тобой.
Мы оставили Егорку у Лены и поехали к Игорю Борисовичу. В машине молчали. Дима смотрел в окно, я вела.
Адвокат принял нас сразу. Выслушал, просмотрел повестку, кивнул.
Что ж, – сказал он. – Начинается. У них какие-то доказательства есть?
Я рассказала про тетрадку свекрови, про чеки, про свидетелей – Инну и саму свекровь.
Игорь Борисович покачал головой. Тетрадка – это не документ. Чеки – хорошо, но они на имя Раисы Ивановны. Она должна доказать, что именно эти деньги пошли на ремонт именно в вашей квартире. И что это не было дарением. А свидетели – родственники. Суд к ним относится критически.
А брачный договор? – спросила я.
Он есть у нотариуса. Мы предоставим копию. Они могут попытаться оспорить, но для этого нужно доказать, что Дмитрий был введен в заблуждение или договор ставит его в крайне неблагоприятное положение. Но суды редко удовлетворяют такие иски, если нет явных нарушений.
Игорь Борисович посмотрел на Диму. Дмитрий, вы подтверждаете, что подписывали договор добровольно, что вам разъяснили его содержание?
Дима кивнул. Да, подписывал. Но я не читал, честно. Аня сказала – для ипотеки, я и подписал.
Это не аргумент, – вздохнул адвокат. – Нотариус обязана была зачитать вам вслух основные пункты. И она это сделала, я уверен. Так что шансов у них мало.
Однако на суде они будут давить на эмоции. Представят вас, Анна, как корыстную женщину, которая использует мужа. Могут привлечь родственников, соседей. Готовьтесь.
Я вышла от адвоката с тяжелым сердцем. Дима шел рядом, молчал.
Спасибо, что пошел, – сказала я. – Это было важно.
Он кивнул. Я домой, к матери. Надо с ней поговорить. Может, уговорю забрать иск.
Дело твое, – пожала я плечами. – Только не надейся. Она не отступится.
Я поехала к Лене за Егоркой. Вечером Дима не вернулся. Позвонил, сказал, что останется у матери, надо помочь по хозяйству. Я не стала спорить.
На следующий день мне позвонила Инна. Голос у нее был ядовитый.
Ну что, аристократка, дождалась? Завтра суд. Явишься?
Посмотрим, – ответила я. – А ты чего звонишь?
Хочу предупредить: у нас свидетель есть. Кроме матери. Который все видел и подтвердит, что Дима вкладывался.
Кто? – спросила я.
Увидишь, – хихикнула Инна и бросила трубку.
Я насторожилась. Какой еще свидетель? Кроме родственников, кто мог видеть, как Дима вкладывался? Разве что рабочие, которые делали ремонт. Но они были наняты мной, я с ними рассчитывалась.
Я перерыла свои записи, нашла контакты прораба, который руководил ремонтом. Позвонила ему.
Игорь Степанович, здравствуйте, это Анна Соколова, вы у меня ремонт делали два года назад.
Да, помню, – ответил он. – Что случилось?
Скажите, вы помните, кто вам платил? Я или мой муж?
Вы, – уверенно сказал прораб. – Я с вами договор заключал, вы мне переводили. А муж ваш иногда подъезжал, контролировал, но деньги не давал.
А могли к вам приходить родственники? Свекровь, например? Расспрашивать?
Было, – удивил он. – На днях приходила женщина, говорила, что от вас. Спрашивала, кто платил. Я сказал, что вы. Она просила расписку какую-то дать, что муж платил. Я отказался. Не могу врать.
Я выдохнула. Спасибо, Игорь Степанович. Если вы понадобитесь как свидетель, вы согласитесь выступить?
А чего нет? – хмыкнул он. – Правду скажу. Пусть суд разберется.
Я положила трубку. Значит, свекровь пыталась найти лжесвидетеля. Не вышло. Но кто тогда тот таинственный свидетель, о котором говорила Инна?
Ответ пришел на следующий день.
Утром перед судом я сидела на кухне, пила кофе и прокручивала в голове все возможные сценарии. Егорку отвезла к Лене еще с вечера, чтобы не травмировать. Дима не ночевал, не звонил.
В девять утра в дверь позвонили. Я открыла – на пороге стояла соседка снизу, баба Шура, старушка лет восьмидесяти. Она жила в доме с момента постройки, всех знала, везде совала нос.
Аннушка, – прошамкала она. – Я к тебе по делу. Пустишь?
Я впустила. Баба Шура прошла на кухню, села на табурет.
Ты в суд сегодня? – спросила она прямо.
Откуда вы знаете? – удивилась я.
Мне вчера твоя свекровь звонила. Просила в суд прийти, сказать, что я видела, как твой муж деньги в ремонт вкладывал. Якобы я слышала, как вы ругались из-за денег, и он кричал, что все платит.
У меня сердце упало. И вы согласились?
Я-то? – баба Шура усмехнулась. – Я ей сказала: ты, Раиса, старая дура. Я ничего не слышала и не видела. А если в суд вызовут, так и скажу: ничего не знаю. А она мне: ты только приди, скажи, что слышала. Я тебе заплачу. Я рассердилась и трубку бросила. А потом подумала: надо тебе сказать. Чтоб знала, какие у тебя родственнички.
Я смотрела на бабу Шуру и не верила своим ушам. Она пыталась подкупить свидетеля? Это же уголовное дело.
Баба Шура, – сказала я. – Вы готова это повторить в суде?
А чего нет? – старушка поджала губы. – Я правду скажу. Пусть знают, как честных людей подкупать.
Я обняла ее. Спасибо вам огромное. Вы даже не представляете, как вы мне помогли.
Ладно, ладно, – засмущалась она. – Ты иди, готовься. А я пойду. Если вызовут – приду.
Она ушла. Я стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри поднимается злость. Подкуп свидетеля – это уже не просто семейная склока. Это преступление.
Я позвонила адвокату, рассказала. Он присвистнул.
Отлично. Это наш козырь. Если она реально предлагала деньги, это статья. Мы можем заявить об этом в суде. И тогда их иск развалится, а у них самих будут проблемы.
Я оделась, собрала документы и поехала в суд.
Здание суда было старым, с высокими потолками и скрипучими половицами. Я нашла нужный зал, вошла. Внутри уже сидели свекровь, Инна и какой-то мужчина – тот самый юрист Сергей Викторович. Димы не было.
Я села на скамью напротив. Свекровь зыркнула на меня, но промолчала. Инна отвернулась.
Через несколько минут вошел судья – мужчина лет пятидесяти с усталым лицом. Все встали, сели.
Слушается дело по иску Раисы Ивановны Соколовой к Анне Викторовне Соколовой о признании права на долю в имуществе, – объявил секретарь.
Судья начал опрос. Свекровь выступала первой. Она говорила долго, сбивчиво, размахивала тетрадкой.
Я ему деньги давала, вот тут все записано! – тыкала она пальцем в страницы. – На ремонт, на стройматериалы. Он вкладывал, а она теперь его выгнать хочет!
Судья слушал, потом спросил: У вас есть расписки? Подтверждение, что деньги давались именно на ремонт, а не просто в подарок сыну?
Какие расписки? – возмутилась свекровь. – Я ж мать, какие расписки?
То есть письменных доказательств нет, – констатировал судья. – Только ваши записи.
А чеки! – выкрикнула она. – Вот чеки на материалы!
Судья посмотрел чеки. Но они на ваше имя. Как подтвердить, что эти материалы пошли именно в квартиру ответчика?
Так я ж для них покупала! – свекровь покраснела.
Есть свидетели? – спросил судья.
Есть! – вскочила Инна. – Я свидетель. Я видела, как мать деньги давала. И еще один есть.
Судья записал. Вызывайте свидетелей.
Тут поднялся юрист свекрови. Ваша честь, у нас есть еще один свидетель – гражданин Петренко, который делал ремонт и может подтвердить, что Дмитрий Соколов оплачивал работы.
Я похолодела. Петренко – это прораб. Но он же говорил, что платила я. Неужели согласился врать?
Судья вызвал Петренко. В зал вошел мужчина – я сразу узнала его. Это был не мой прораб. Это был какой-то другой человек, которого я никогда не видела.
Свидетель, представьтесь, – сказал судья.
Петренко Николай Иванович, – прогнусавил мужик. – Работал на ремонте у Соколовых.
Расскажите, что вам известно.
Ну, – замялся он. – Хозяин, Дмитрий, он мне платил. Наличными. Я расписки давал.
А можете показать расписки? – спросил судья.
Потерял, – быстро ответил Петренко. – Но было.
Я вскочила. Ваша честь, разрешите вопрос?
Судья кивнул.
Скажите, Петренко, а когда вы делали ремонт? Какие работы выполняли?
Мужик замялся. Ну... стены красил, пол стелил.
В какой квартире? На каком этаже?
В... в трехкомнатной, на седьмом.
Улица? – наседала я.
Он запнулся. Ну... там, где Соколовы живут.
Я повернулась к судье. Ваша честь, этот человек не был у меня на ремонте. Мой прораб – Игорь Степанович, с ним был заключен договор. Я могу предоставить договор и платежные документы. А этот Петренко – лжесвидетель, его наняли, чтобы оклеветать меня.
В зале поднялся шум. Свекровь закричала: Врет она все! Судья постучал молотком.
Тишина в зале! Анна Викторовна, у вас есть доказательства?
Есть, – сказала я. – У меня есть договор с прорабом Игорем Степановичем, банковские переводы, чеки. И есть свидетель – соседка, которой свекровь предлагала деньги за ложные показания.
Свекровь побелела. Инна вскочила. Это ложь!
Судья нахмурился. Анна Викторовна, вы можете подтвердить это документально?
Я вызвала бабу Шуру, – сказала я. – Она ждет в коридоре.
Судья распорядился пригласить свидетеля. Баба Шура вошла, перекрестилась на угол, села.
Расскажите, что вам известно, – попросил судья.
Баба Шура степенно начала: Вчера звонила мне Раиса Ивановна, вот эта, – она кивнула на свекровь. – И говорит: приди в суд, скажи, что слышала, как Соколовы ругались из-за денег, что муж в ремонт вкладывался. Я ей говорю: не слышала я ничего. А она: а ты скажи, что слышала, я тебе заплачу. Я отказалась, а сегодня пришла правду сказать.
Свекровь вскочила. Старая дура, врет все!
Я подала заявление о подкупе свидетеля, – сказала я, протягивая бумагу секретарю. – Прошу приобщить к делу и рассмотреть вопрос о возбуждении уголовного дела.
Судья взял бумагу, прочитал. Лицо у него стало серьезным.
Раиса Ивановна, вам придется ответить на эти обвинения. Пока суд откладывается для выяснения обстоятельств. Следующее заседание через две недели. Явка всех обязательна.
Он встал, и все поднялись.
Свекровь стояла бледная, Инна тряслась. Юрист что-то быстро говорил им, но они его не слушали.
Я вышла из зала. На улице светило солнце, хотя утром был дождь. Я глубоко вздохнула.
Сзади послышались шаги. Я обернулась – это был Дима. Он стоял у входа в суд, мялся.
Ты здесь был? – спросила я.
Да, – кивнул он. – С самого начала. Сидел в коридоре.
И не зашел?
Не мог. Мать бы не выдержала.
Я усмехнулась. А я, значит, выдержу.
Аня, прости, – он подошел ближе. – Я все слышал. Про бабу Шуру, про этого Петренко. Я не знал, что мать на такое способна.
Теперь знаешь, – сказала я. – И что дальше?
Он молчал.
Я пошла к машине. Дима двинулся за мной.
Аня, подожди. Я ухожу от матери. Совсем. Я с тобой.
Я остановилась. Слишком поздно, Дима. Ты уже выбрал. Сидел в коридоре, пока меня там топтали. Даже не зашел поддержать.
Я не мог, – повторил он.
Не мог, – передразнила я. – А теперь можешь? Мать чуть в тюрьму не села, вот и прибежал.
Это неправда, – начал он.
Правда. Ты всегда был с ними. Даже когда говорил, что со мной. Извини, но мне такой муж не нужен. Поговорим, когда суд закончится. А пока – не звони, не пиши. Мне нужно подумать.
Я села в машину и уехала. В зеркале заднего вида он стоял и смотрел вслед.
Дома я упала на диван и долго лежала, глядя в потолок. Телефон разрывался – звонила Лена, потом мама, потом еще кто-то. Я не брала.
Вечером пришло сообщение от Димы: «Я снял комнату. Съехал от матери. Буду ждать, когда ты захочешь поговорить. Люблю тебя и Егора».
Я стерла сообщение. Слишком мало, слишком поздно.
Егорка спал в своей комнате. Я зашла к нему, поправила одеяло, поцеловала. Он что-то пробормотал во сне и улыбнулся.
Ради него я выдержу все. И суд, и ложь, и предательство. А Дима... посмотрим. Может, когда-нибудь я и смогу его простить. Но не сейчас. Сейчас слишком больно.
Две недели до следующего заседания пролетели как один день. Я жила на автомате: работа, Егорка, сон. Дима не звонил, только иногда присылал сообщения с вопросом, как сын. Я отвечала односложно: нормально. Он писал, что устроился на вторую работу, что снял комнату недалеко от нас, что скучает. Я не отвечала.
Лена приходила почти каждый вечер, сидела со мной на кухне, пила чай и молчала. Она понимала, что говорить пока не о чем. Надо пережить суд, а там видно будет.
Свекровь за это время не объявлялась. Инна тоже молчала. Но я знала от бабы Шуры, что Раиса Ивановна бегает по юристам, ищет защиты от обвинений в подкупе свидетеля. Баба Шура держалась молодцом – ходила гордая, всем соседям рассказывала, как ее подкупить пытались.
За день до суда я поехала к нотариусу. Мне нужно было кое-что оформить. Идея пришла внезапно, когда я лежала ночью без сна и перебирала в голове все, что случилось. Я вспомнила, с чего все началось – с просьбы освободить студию для тетки. И подумала: а почему бы не отдать им эту студию? Но не просто так, а с сюрпризом.
Нотариус удивилась, когда я изложила свой план.
Вы уверены? – спросила она. – Это ваша собственность, вы можете распоряжаться ей как угодно. Но такое обременение – редкость.
Уверена, – сказала я. – Оформляйте.
Она покачала головой, но принялась за работу. Через час у меня на руках был готовый документ. Я спрятала его в сумку и поехала домой.
Утром я оделась строго, как в прошлый раз. Черные брюки, белая блузка, минимум косметики. Егорку опять отвезла к Лене. Поцеловала его и сказала:
Сынок, сегодня у мамы важный день. Вечером все расскажу.
Он кивнул, занятый игрушками, и я уехала.
В суд я пришла за полчаса. В коридоре уже толпились знакомые лица: свекровь, Инна, юрист. Свекровь выглядела плохо – осунулась, под глазами темные круги. Инна держалась рядом, зыркала на меня волком.
Димы не было. Я не знала, придет ли он.
Ровно в десять нас пригласили в зал. Судья был тот же – усталый мужчина с внимательными глазами. Мы расселись. Свекровь нервно теребила платок, Инна шепталась с юристом.
Объявляется заседание по иску Соколовой Раисы Ивановны к Соколовой Анне Викторовне, – начал судья. – Также рассматривается заявление ответчика о подкупе свидетеля. Слово предоставляется истцу.
Юрист свекрови встал и начал говорить. Он пытался давить на то, что доказательства у них есть, что чеки – это документы, что свидетель Петренко готов дать показания. Но говорил он как-то неуверенно, чувствовалось, что почва уходит из-под ног.
Судья слушал, потом вызвал Петренко. Тот вошел, мялся, отводил глаза.
Свидетель, подтверждаете ли вы свои показания, данные на прошлом заседании? – спросил судья.
Петренко замялся еще больше. Я... это... я, наверное, ошибся. Может, не та квартира. Я много где работал, мог перепутать.
Судья нахмурился. То есть вы не уверены, что делали ремонт именно в квартире Соколовых?
Не уверен, – быстро сказал Петренко. – Мало ли. Я вообще плохо помню.
Я посмотрела на свекровь. Она побелела. Инна вцепилась в ее руку.
Есть вопросы к свидетелю? – спросил судья.
Я встала. Да, ваша честь. Свидетель, скажите, кто вас пригласил в суд?
Петренко заерзал. Ну... Раиса Ивановна позвонила. Сказала, надо помочь.
Она предлагала вам деньги за показания?
Он покраснел. Не, ну... сказала, что оплатит услуги. Я же время трачу.
Понятно, – сказала я. – Вопросов нет.
Судья вызвал бабу Шуру. Она вошла степенно, перекрестилась на угол.
Баба Шура, подтверждаете ли вы свои показания о том, что Раиса Ивановна предлагала вам деньги за ложные свидетельства?
Подтверждаю, батюшка, – твердо сказала старушка. – Все как есть рассказала. Звонила, обещала заплатить, если скажу, что слышала, как они ругались. А я ничего не слышала. И врать не буду.
Свекровь вскочила. Врет она! Из ума выжила!
Судья стукнул молотком. Раиса Ивановна, сядьте! Иначе удалю из зала.
Свекровь села, но продолжала что-то бормотать.
Есть ли у вас свидетели, Раиса Ивановна, которые могут опровергнуть показания бабы Шуры? – спросил судья.
Нет, – буркнула свекровь.
Тогда переходим к рассмотрению иска по существу. Есть ли у сторон новые доказательства?
Я встала. Ваша честь, у меня есть ходатайство. Я прошу приобщить к делу копию брачного договора между мной и Дмитрием Соколовым, заверенную нотариусом. Также у меня есть договор с прорабом Игорем Степановичем и банковские выписки, подтверждающие, что все платежи за ремонт производила я.
Я передала документы секретарю. Судья просмотрел их.
Брачный договор составлен грамотно, – сказал он. – Доказательства оплаты ремонта ответчиком имеются. У истца есть что возразить?
Юрист свекрови встал. Ваша честь, мы настаиваем, что Дмитрий вкладывал личные средства, полученные от матери. Но доказательств, кроме тетрадки и показаний Инны, у нас нет.
Судья кивнул. Тетрадка – не документ. Показания Инны – показания заинтересованного лица. Суд не может принять их как бесспорное доказательство. Учитывая также попытку подкупа свидетеля, суд склоняется к тому, что иск необоснован.
Он взял паузу, потом продолжил:
На основании представленных доказательств, а именно брачного договора, документов о приобретении квартиры до брака, а также учитывая отсутствие убедительных доказательств вложений Дмитрия Соколова, суд отказывает в удовлетворении иска Раисы Ивановны Соколовой в полном объеме. Материалы о попытке подкупа свидетеля будут переданы в правоохранительные органы для проведения проверки.
Свекровь вскрикнула и схватилась за сердце. Инна подхватила ее, запричитала. Юрист что-то быстро говорил, но его уже не слушали.
Я сидела и смотрела перед собой. Все кончилось. Я выиграла.
Судья объявил заседание закрытым. Все встали. Я медленно собрала свои документы и направилась к выходу.
В коридоре меня догнал юрист свекрови.
Анна Викторовна, минуту, – сказал он. – Я хотел извиниться. Я не знал, что Раиса Ивановна пойдет на подкуп. Мне она представила дело иначе. Я выхожу из этого процесса.
Я кивнула. Бывает.
Он ушел. Я вышла на улицу. Солнце светило ярко, почти летнее. Я глубоко вдохнула и почувствовала, как с плеч упала тяжесть.
Сзади раздался голос:
Аня.
Я обернулась. Стоял Дима. Похудевший, небритый, с красными глазами.
Ты здесь был? – спросила я.
Весь процесс, – кивнул он. – Сидел в самом углу.
Я молчала.
Аня, я пришел сказать... – он запнулся. – Я подал на развод.
Я удивилась. Ты?
Да, – он сглотнул. – Я понял, что не могу так больше. Мать меня использовала. Я был дураком. Но я хочу, чтобы ты знала: я не прошу вернуться. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. И Егор. Я буду платить алименты, буду видеться с ним. Если ты позволишь.
Я смотрела на него и видела не того Диму, который молчал, пока меня топтали в суде. А другого – уставшего, сломленного, но, кажется, наконец-то прозревшего.
Дима, – сказала я. – Я не знаю, смогу ли я тебя простить. Но за то, что ты сейчас сказал, спасибо. Егору нужен отец. Если ты готов быть им по-настоящему – я не буду мешать.
Он кивнул. Спасибо. Я буду.
Он развернулся и пошел прочь. Я смотрела ему вслед и думала: может, люди и меняются. Может, слишком поздно, но меняются.
Я поехала к Лене за Егоркой. По дороге заехала в цветочный, купила большой букет. Лена открыла дверь, увидела меня и букет, и все поняла.
Выиграла? – спросила она.
Да, – улыбнулась я. – Все кончилось.
Мы обнялись. Из комнаты выбежал Егорка. Мама! Ты пришла!
Я подхватила его на руки. Пошли домой, сынок. Сегодня праздник.
Вечером мы ужинали втроем – я, Егорка и Лена. Дима не звонил. И правильно. Мне нужно было время.
На следующий день я поехала к свекрови. Адрес я знала – старую однушку в хрущевке, где она жила. Я поднялась на лифте, позвонила. Дверь открыла Инна.
Ты? – удивилась она. – Чего приперлась?
Поговорить с твоей матерью, – спокойно сказала я.
Инна хотела захлопнуть дверь, но я вставила ногу. Не надо, Инна. Я по делу. И не одна – со мной документы.
Из комнаты вышла свекровь. Бледная, осунувшаяся, но с прежним злым огоньком в глазах.
Чего надо? – прохрипела она. – Мало тебе? Хочешь добить?
Я зашла в прихожую. Раиса Ивановна, я пришла не добивать. Я пришла предложить.
Что предложить? – она подозрительно сощурилась.
Я достала из сумки документы. Вот это, – я показала бумаги, – договор дарения. На ваше имя. На студию, которую вы так хотели.
Свекровь и Инна переглянулись.
Ты чего, рехнулась? – спросила Инна. – После всего?
Я улыбнулась. Не рехнулась. Просто я устала от войны. Вы хотели эту студию – получайте. Только сначала прочитайте внимательно, что там написано.
Я протянула документ свекрови. Она нацепила очки, вчиталась. Инна заглядывала через плечо.
Что это? – спросила свекровь. – Пункт какой-то...
Да, – кивнула я. – Пункт 3.4. Читайте вслух, если плохо видно.
Свекровь прочитала: Одаряемый обязуется предоставить право пожизненного бесплатного проживания в данной квартире сыну дарителя – Дмитрию Сергеевичу Соколову и его несовершеннолетнему ребенку от первого брака. В случае неисполнения этого пункта дарение аннулируется, а квартира возвращается дарителю.
Она подняла на меня глаза. Это что значит?
Это значит, – сказала я, – что вы получаете студию. Но в ней будет жить ваш сын. И мой сын, когда захочет. Вы будете их кормить, поить, убирать за ними. Потому что если вы попробуете их выгнать – я заберу квартиру обратно через суд. Договор составлен грамотно, у нотариуса заверен. Обжалованию не подлежит.
Инна открыла рот. Ты... ты что, издеваешься?
Нет, – я покачала головой. – Я предлагаю мир. Вы получаете квартиру. Дима получает крышу над головой. Егор – возможность видеться с отцом. А вы – общество любимого сына. Всю оставшуюся жизнь.
Свекровь побелела. Ты... ты не посмеешь.
Уже посмела, – я убрала один экземпляр договора в сумку. – Вот ваш экземпляр. Подумайте. Если согласны – приходите к нотариусу, подписываем. Если нет – студия остается у меня, а Дима пусть ищет квартиру сам. Только учтите: комнату он снял, но надолго ли у него денег хватит?
Я развернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась.
И еще, Раиса Ивановна. Я не злая. Я просто устала быть удобной. Теперь у вас есть друг у друга. Живите с миром.
Я вышла в подъезд и закрыла за собой дверь.
Прошла неделя. Свекровь молчала. Я не звонила, не напоминала. Дима иногда присылал фото с работы, спрашивал про Егорку. Я отвечала коротко, но тепло.
В субботу утром в дверь позвонили. Я открыла – на пороге стоял Дима. С чемоданом.
Аня, – сказал он. – Я не прошусь обратно. Я просто хочу отдать это.
Он протянул мне пакет. Я заглянула – там были какие-то бумаги, детские рисунки, мелочи, которые он забирал, когда уходил.
Зачем? – спросила я.
Чтобы ты знала: я ничего не держу. Я начинаю новую жизнь. Мать согласилась на твой договор. Мы завтра идем к нотариусу.
Я удивилась. Согласилась?
Да, – он усмехнулся. – Сказала, что лучше так, чем вообще без ничего. И что я теперь у нее на шее сидеть буду. Но это ничего. Я работу нашел, буду платить и ей, и тебе.
Я смотрела на него и чувствовала странную смесь грусти и облегчения.
Дима, – сказала я. – Ты хороший человек. Просто слабый. Но, может, это и не самый страшный грех.
Он поднял на меня глаза. Ты простишь меня когда-нибудь?
Я подумала. Не знаю. Но зла на тебя не держу. Приходи к Егору, когда захочешь. Он скучает.
Дима кивнул, развернулся и ушел. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Вечером мы с Егоркой сидели на кухне и пили чай с печеньем.
Мам, – спросил он. – А папа придет?
Придет, сынок. Он теперь будет приходить часто.
А почему он не живет с нами?
Я вздохнула. Потому что взрослым иногда нужно пожить отдельно, чтобы понять, как они любят друг друга.
Егорка подумал и кивнул, вполне удовлетворенный ответом.
Я смотрела на него и думала: все будет хорошо. Студия уйдет свекрови, но это даже к лучшему – меньше хлопот. Квартира останется у меня. Сын здоров. Работа есть. А Дима... что ж, он отец моего ребенка, и это навсегда. Остальное приложится.
Я допила чай и пошла мыть посуду. За окном зажигались огни. Город жил своей обычной жизнью. И моя жизнь тоже налаживалась.
Через месяц я получила СМС от свекрови: «Спасибо за квартиру. Дима живет у меня. Не жалуемся». Я стерла сообщение и улыбнулась.
Пусть живут. Каждый заслуживает свой кусочек счастья. Даже такой странный, как этот.