**Соленый ветер ее верности**
Осенний ветер с залива всегда пахнет солью и немного рыбой, и Алевтина любила этот запах больше любых французских духов. Ей было уже за пятьдесят, и всю свою жизнь она прожила в старом доме с резными наличниками недалеко от морвокзала. Каждое утро она выходила на крыльцо и смотрела в сторону порта, хотя корабли, которые она ждала, давно перестали приходить. Ее муж, Иван, был моряком, и тридцать лет назад его судно ушло в последний рейс, из которого не вернулось. Но Алевтина не считала себя вдовой в полном смысле этого слова, потому что сердце ее по-прежнему принадлежало ему. Она берегла их маленький сад, где цвели розы, посаженные еще его матерью. По вечерам она перебирала старые фотографии, пожелтевшие, с загнутыми уголками, и разговаривала с Иваном, рассказывая ему о городских новостях. Соседи давно привыкли к этой тихой женщине с печальными, но очень ясными глазами. Иногда к ней приезжала дочь из Ростова с внуками, уговаривала переехать к ним, в современную квартиру. Алевтина слушала, кивала, а потом смотрела в окно на знакомый до следа каждый камень переулок и отказывалась. Здесь была его земля, здесь она чувствовала его присутствие в шорохе листвы и скрипе половиц. Красота ее была неброской, глубокой, как море в штиль, — красота женщины, познавшей цену настоящей любви. Она пекла пироги с таганрогской ставридой, и запах этот плыл по улице, собирая во дворе всех окрестных котов. В ее движениях чувствовалась та особая грация, которая дается не молодостью, а спокойной совестью. Она никогда не роптала на судьбу и не завидовала подругам, которые встречали мужей из рейсов. Алевтина считала, что ее муж всегда с ней, просто он перешел в другое плавание. Верность для нее была не долгом, а естественным состоянием души, таким же, как дыхание. Каждую субботу она ходила на старый городской пляж, где они с Иваном когда-то познакомились. Она сидела на гальке и смотрела, как волны лижут берег, стирая следы времени. Молодые парни, пробегающие мимо на тренировку, иногда оборачивались ей вслед, чувствуя в ней что-то необычное, какую-то внутреннюю стать. А она просто ждала, когда ветер донесет до нее его голос. И ветер приносил. В шуме волн ей слышался его смех, в криках чаек — его слова. И тогда на душе становилось легко и светло. Она жила их историей, делая ее вечной. В ее доме всегда было чисто, и на окнах висели белоснежные тюлевые занавески, которые она сама крахмалила по старинке. Соседские девчонки приходили к ней за советом, потому что Алевтина умела слушать и говорила редко, но метко. Она учила их, что главное в женщине — это стержень, который не сломать никаким штормам. И сама была живым воплощением этого стержня. В ее глазах отражалось небо над Таганрогом, то серое, штормовое, то невероятно синее, прозрачное. Она знала все приметы, все тропинки в прибрежных камышах и все тайны этого старого купеческого города. Прохожие часто принимали ее за коренную таганрогскую гречанку, хотя в ее роду были казаки и мещане. Но было в ее профиле что-то античное, что-то от тех амфор, что находят в море рыбаки. Она была памятником самой себе и своей любви. Когда наступал вечер, она зажигала старую керосиновую лампу, хотя свет в доме давно провели. Этот теплый живой огонь напоминал ей о прошлом, о том, что не гаснет. И так день за днем, год за годом, храня верность тому, кого море забрало, но не смогло отнять у ее сердца. Ее красота была в этом ежедневном подвиге ожидания, который никто не замечал, но который делал мир вокруг нее добрее. И когда она проходила по улице, люди невольно замедляли шаг, провожая ее взглядом, полным уважения. Она несла свою судьбу с высоко поднятой головой, и седина в ее волосах блестела на солнце, как благородное серебро. Таганрог гордился такими женщинами, молчаливыми и сильными, как старые молы, выдерживающие натиск любого шторма. Алевтина была живой историей этого города, историей о том, что настоящее чувство не знает смерти. Она выходила на крыльцо каждое утро, потому что знала: пока она помнит и ждет, он есть. И в этом простом и великом действии заключалась вся суть ее души. Так и текла ее жизнь, полная достоинства, тихой печали и неизбывной, вечной любви.
**Петровская улица и вечность**
Лера родилась и выросла в доме, окна которого выходили на Петровскую улицу, и шум этого оживленного проспекта был для нее колыбельной песней. С детства она впитывала атмосферу старого города, его дворики, поросшие плющом, и истории о знаменитых земляках. Но сама она мечтала об одном: создать семью, такую же крепкую и надежную, как стены их двухэтажного дома. Когда она встретила Павла, студента-медика, она сразу поняла — это навсегда. Он был иногородним, из маленькой станицы, и Лера с родителями приняли его как родного. Молодые поженились, и Лера, несмотря на свое филологическое образование, пошла работать в аптеку, чтобы Павел мог спокойно доучиться. Их любовь росла и крепла в маленькой комнатке с высокими потолками и старым лепным декором. Каждое утро Лера вставала раньше всех, чтобы приготовить ему завтрак и собрать сумку с тетрадями. Она делала это с такой нежностью и заботой, что Павел часто говорил друзьям: «Моя жена — ангел, сошедший с небес на таганрогскую землю». Лера была красива той особой, уютной красотой, которая согревает лучше любого камина. У нее были огромные карие глаза и длинные русые косы, которые она укладывала короной вокруг головы. Прохожие на улице часто оборачивались ей вслед, но Лера этого не замечала, думая только о том, как встретить мужа с учебы горячим ужином. Когда родилась дочка, счастье их стало полным. Павел получил диплом и начал работать в городской больнице, и Лера вздохнула с облегчением, но ненадолго. Начались тяжелые времена, девяностые, зарплату врачам не платили месяцами. Многие жены врачей не выдерживали, пилили мужей, требовали уходить в коммерцию. Но Лера была не такой. Она устроилась мыть полы в тот же магазин, чтобы хоть что-то приносить в дом, и ни разу не упрекнула Павла за то, что он выбрал профессию, а не деньги. Она говорила: «Ты спасаешь людей, это выше всяких богатств». Ее красота в те годы стала строже, лишилась девичьей беззаботности, но приобрела черты какой-то мадонны. Она могла из простой картошки приготовить настоящий пир, а из старого платья сшить дочке обновку. Друзья удивлялись, как в их маленькой квартирке всегда царит такой покой и уют. Секрет был прост: там жила любовь, которую Лера берегла пуще глаза. Когда Павлу предложили работу в Москве, в престижной клинике, он пришел домой взволнованный. Лера выслушала его, помолчала, а потом подошла к окну. За окном шумели листвой старые тополя, играли дети, и купол старого собора сиял на закате. «Паша, — тихо сказала она, — здесь наши корни, наши родители, могила твоего деда. Москва никуда не денется, а душа без родины засохнет». И Павел остался. Он остался не из-за страха перед большим городом, а из-за мудрости своей жены, которая понимала что-то большее, чем карьера и деньги. Лера вырастила дочь, которая тоже стала врачом и вышла замуж за местного парня, инженера. Теперь Лера нянчила внуков и все так же выходила по утрам на балкон. Седина тронула ее виски, но глаза остались такими же лучистыми и молодыми. Соседи, глядя на нее, часто вздыхали: «Вот это женщина, вот это порода». Она стала хранительницей не только своей семьи, но и традиций дома, в котором жила. Знала, у кого когда день рождения, кому нужна помощь, кого навестить в больнице. Ее жизнь стала невидимой нитью, сшивающей воедино ткань их маленького мирка на Петровской улице. Красота Леры была в ее цельности, в том, что она никогда не металась, не искала легких путей. Она просто любила и была верна своему выбору. Иногда они с Павлом, уже седые, гуляли по набережной, держась за руки, и прохожие оборачивались им вслед. В них чувствовалась такая гармония, которую не купить ни за какие деньги. Лера часто вспоминала свою молодость, трудные годы, но в памяти оставались не лишения, а тепло его рук и счастливый смех дочери. Она знала, что ее жизнь удалась, потому что она смогла удержать самое главное — любовь и верность. И в этом умении хранить очаг была ее удивительная, ни на что не похожая таганрогская красота. Город менялся, открывались новые кафе, магазины, но Лера оставалась неизменной, как тот якорь, что лежит у входа в порт. Она научила внуков ценить то, что имеешь, и не гнаться за миражами. И когда вечером в их окнах зажигался свет, казалось, что вся улица становится чуточку теплее. Потому что там, в этой квартире, жила любовь, проверенная временем и невзгодами.
**Сад под окнами**
Вера Павловна жила на Чехова, в доме с огромным садом, который достался ей от родителей. Весь Таганрог знал этот сад, потому что весной он утопал в таком цвету, что аромат стоял над всей улицей. Сама Вера Павловна была под стать своему саду — такая же цветущая, статная, с удивительно плавными движениями. Еще в молодости она вышла замуж за военного, и они уехали по гарнизонам, мотались по всей стране. Но через пятнадцать лет он погиб в учебном полете, и Вера Павловна с двумя сыновьями вернулась в родной город, в отчий дом. Многие тогда советовали ей продать сад под застройку, отдать землю под коттеджи, денег бы хватило на безбедную жизнь. Но Вера Павловна только качала головой: «Здесь душа моя и его душа». Она имела в виду не только отца, но и мужа, чьи письма хранила в старой шкатулке. Она начала восстанавливать сад, который за годы запустения немного одичал. Соседи удивлялись: одна женщина с двумя пацанами, а таскает тяжелые ветки, окапывает деревья, возится в земле с утра до ночи. Но Вера Павловна была сильной, и работа в саду давала ей силы жить дальше. Сыновья росли, и она приучала их к труду, к земле, к тому, что красоту нужно создавать своими руками. Сад стал их общим делом, их крепостью. Когда мальчики подросли, Вера Павловна могла бы снова устроить личную жизнь, мужчины заглядывались на нее, одинокую, красивую женщину. Был один инженер с завода, очень хороший человек, который предлагал ей руку и сердце. Она долго думала, но в итоге отказала. Сказала ему: «Прости, Степан, но мое сердце навсегда там, в небе, а моя земля здесь. А тебе нужна женщина, которая будет смотреть только на тебя». Инженер не обиделся, понял. Он часто заходил к ним просто так, попить чаю в беседке под старой грушей, и Вера Павловна была ему благодарна за дружбу. Ее красота с годами не увядала, а становилась похожей на спелый плод — налитая, теплая, мудрая. В саду она ходила в простом ситцевом платье и косынке, но даже в таком наряде выглядела королевой. Сыновья женились, привели в дом невесток. И с каждой Вера Павловна нашла общий язык, потому что умела не давить, а принимать. Невестки, девушки городские, поначалу смотрели на этот сад как на обузу, но свекровь сумела заразить их своей любовью. Теперь уже внуки бегали по дорожкам, а Вера Павловна учила их различать птиц по голосам и собирать яблоки. Сад жил и кормил семью, и в этом круговороте жизни Вера Павловна видела продолжение своего мужа, своей любви к нему. Каждое дерево здесь было посажено не просто так, у каждого была своя история. Яблоня «Антоновка» — в год их свадьбы, куст сирени — в честь рождения первого сына. Когда приходили тяжелые мысли, она выходила в сад, обнимала шершавый ствол старой груши и чувствовала, как земля передает ей спокойствие и силы. Красота Веры Павловны была неотделима от этого сада, они были единым целым. В городе ее знали как хранительницу не только семейного очага, но и частицы старого Таганрога. Туристы часто фотографировали ее дом и ее сад, а она, заметив объектив, не пряталась, а улыбалась приветливо и открыто. В ее улыбке было столько достоинства и доброты, что люди навсегда запоминали эту встречу. Она научила сыновей главному: не в деньгах счастье, а в том, чтобы иметь свой кусочек земли и любимых людей рядом. И сыновья, преуспев в жизни, не забывали мать, приезжали каждые выходные с семьями. Дом наполнялся детским смехом, а Вера Павловна суетилась на кухне, готовя свои знаменитые вареники с вишней. В эти минуты она была по-настоящему счастлива. Ей казалось, что муж видит их сверху и радуется, что его семья не распалась, а только окрепла. Так и шли годы, но для Веры Павловны время словно остановилось в этом саду. Она оставалась все той же красивой женщиной, чьи глаза светились любовью ко всем, кто входил в их дом. Ее верность была тихой и ненавязчивой, но именно на ней держался весь этот маленький мир. И когда заходило солнце, золотя верхушки деревьев, она садилась на скамейку и слушала, как шумят листья. Это был лучший оркестр в ее жизни. А однажды осенью пришла беда — хотели вырубить часть сарая под дорогу. Вера Павловна вышла к чиновникам и сказала всего несколько слов. Она говорила спокойно, без истерики, но с такой силой убеждения, что те просто развернулись и ушли, оставив сад в покое. Слух об этом разнесся по городу, и люди снова заговорили о ней с уважением. Вот такая она была, Вера Павловна, женщина из Таганрога, чья красота и верность были сильнее любых обстоятельств.
**Балкон с видом на море**
У Нины Сергеевны была квартира в сталинской высотке на берегу, и с её балкона открывался вид, от которого захватывало дух. Она сама была похожа на актрису старого кино — всегда с идеальной осанкой, с волосами, уложенными в изящный пучок. В молодости она танцевала в театре, но оставила сцену ради любви к одному-единственному зрителю — своему мужу. Он был капитаном дальнего плавания, и их жизнь состояла из встреч и расставаний. Нина Сергеевна ждала его месяцами, выходя на этот самый балкон и вглядываясь в линию горизонта. Друзья звали ее в гости, в компании, но она чаще отказывалась, потому что боялась пропустить его звонок из другого порта. Она создала дома такой уют, что он, возвращаясь из рейса, говорил: «Я словно в раю оказался». Она встречала его с пирогами, с начищенной до блеска квартирой и с неизменной улыбкой, хотя на сердце иногда было тревожно. Море — стихия опасная, и каждая разлука могла стать последней. Но Нина Сергеевна гнала от себя дурные мысли, занималась домом, воспитывала дочь и ждала. Ее красота была величественной, немного холодноватой на первый взгляд, но для мужа она таяла, становясь самой нежной и теплой. Когда он входил в дом, она словно расцветала, глаза начинали сиять, и комната наполнялась светом. Он привозил ей диковинные подарки из дальних стран — шелка, украшения, но самым ценным для нее было его возвращение домой живым и здоровым. Годы шли, дочь выросла и уехала учиться в столицу, а Нина Сергеевна осталась вдвоем со своим капитаном. Но море не отпускало его, и он все так же уходил в рейсы, а она все так же стояла на балконе и смотрела ему вслед. Она никогда не просила его бросить работу, потому что знала: море — это его жизнь, так же как он был ее жизнью. В ее фигуре, стоящей на балконе, было столько женственности и верности, что прохожие иногда засматривались, думая, что это фотография для фильма. Однажды зимой случилось несчастье — судно попало в жестокий шторм, и связь прервалась на две недели. Эти дни Нина Сергеевна почти не спала, не ела, только молилась и смотрела на море. Соседи боялись за нее, заходили поддержать, но она держалась, как кремень. И когда раздался звонок в дверь и на пороге стоял живой, уставший, но родной муж, она не заплакала. Она просто обняла его и прошептала: «Я знала, я знала, что ты вернешься». В тот момент она была особенно красива — красотой женщины, победившей отчаяние. После этого случая муж все же решил оставить море, чтобы быть с ней всегда. «Я нагляделся на смерть, — сказал он, — хочу теперь на тебя наглядеться». Они стали неразлучны, гуляли по набережной, ходили в театр, где она когда-то танцевала. Нина Сергеевна расцвела по-новому, теперь ее красота была озарена постоянным присутствием любимого человека. Она ухаживала за ним, баловала его, и в их отношениях чувствовалась та сладкая зрелость, которая бывает только у пар, прошедших через долгую разлуку. Их балкон по-прежнему был их любимым местом, только теперь они стояли там вдвоем, обнявшись, и смотрели на закат. Прохожие часто видели эту красивую пару и улыбались им, заряжаясь их счастьем. Нина Сергеевна научила внуков, которые приезжали на каникулы, главному: любить — значит ждать и верить. Она рассказывала им истории о дальних странах, которые знала по рассказам деда, и в ее глазах горел огонь приключений. Но сама она никуда не стремилась, потому что ее приключением была вся жизнь с этим человеком. Даже когда он заболел, она не отходила от его постели ни на шаг, и врачи удивлялись, откуда у этой хрупкой женщины столько сил. Силы ей давала любовь. И когда его не стало, Нина Сергеевна не сломалась. Она продолжала выходить на балкон, разговаривать с ним, с ветром и с морем. Она знала, что он теперь везде — в каждом дуновении бриза, в каждой чайке над волнами. Она осталась красивой и в горе, потому что красота ее была не внешней, а внутренней, той, что не подвластна времени. В ее квартире все осталось так, как было при нем, она хранила его вещи, его книги, его морскую трубку. И каждый вечер зажигала свечу на подоконнике, чтобы он видел с небес, что его помнят и ждут. Так и живет Нина Сергеевна в своей высотке, хранительница памяти и верности, женщина, чей балкон стал символом вечной любви для всего Таганрога.
**Каменная лестница**
Катя жила в доме прямо у подножия знаменитой Каменной лестницы, и каждое утро она начинала с того, что подметала ступеньки перед своим крыльцом. Это было не обязанностью, а ритуалом, данью уважения к истории, которая дышала здесь из каждого камня. Сама Катя была потомственной таганроженкой, ее бабка еще помнила, как по этой лестнице гулял Чехов. Девушка она была ладная, с румянцем во всю щеку и такой открытой улыбкой, что все соседи ее любили. Она вышла замуж за Сережу, парня из их же двора, с которым дружила с детского сада. Они были настолько разными: она — живая, общительная, он — тихий, задумчивый, работал в библиотеке. Но Катя видела в нем то, чего не видели другие — глубокую, чуткую душу. Их свадьба была шумной, гулял весь двор, и казалось, что сама лестница стала свидетельницей их счастья. Родилась дочка, потом сын, и Катина жизнь закрутилась в водовороте забот. Она умудрялась и детей вырастить, и мужу создать условия для работы, и дом содержать в идеальном порядке. Сережа писал научный труд по истории города, и Катя стала его главным помощником. Она таскала для него книги из архивов, перепечатывала рукописи, искала старые фотографии у старожилов. В этом союзе она была не просто женой, а соратницей, другом, музой. Ее красота была деятельной, энергичной, она словно заряжала всех вокруг оптимизмом. Когда начались тяжелые времена и библиотеку, где работал Сережа, хотели закрыть, Катя пошла в горсовет. Она говорила так горячо и убедительно, что чиновники опешили. «Как вы можете, — кричала она, — это же душа нашего города!» Библиотеку отстояли. Сережа смотрел на нее в тот день с таким обожанием, что Катя смущалась и краснела, как девчонка. Она никогда не считала себя героиней, она просто защищала то, что было дорого ее семье. А семья для нее была неразрывно связана с этим городом, с этой лестницей, с этой библиотекой. Многие женщины в ее возрасте начинали жалеть себя, жаловаться на жизнь, но Катя не умела жаловаться. Она умела делать. Когда дочь собралась замуж за иностранца и уехать в Германию, Катя не стала ее отговаривать. Она только сказала: «Помни, дочка, где твои корни. И если что — здесь твой дом всегда открыт». Дочь уехала, но каждый год привозила внуков на Каменную лестницу, и Катя водила их вверх-вниз, рассказывая истории. Сын выучился на историка, пошел по стопам отца, и это было для Кати главной наградой. Значит, не зря она столько лет создавала этот интеллектуальный климат в семье. Сама она работала всю жизнь экскурсоводом, водила туристов по чеховским местам, и люди всегда восхищались не только ее знаниями, но и ее красотой. В ней чувствовалась порода, интеллигентность, которая шла не от книжек, а от образа жизни. Даже в старости, когда седина полностью покрыла ее голову, она оставалась красивой женщиной. Сережа умер тихо, во сне, и для Кати это стало страшным ударом. Но она не позволила себе раскиснуть, потому что знала: он оставил ей дело, которому она должна служить. Она закончила его книгу, нашла издательство и выпустила ее в свет. На презентации в той самой библиотеке она стояла на сцене, и весь зал аплодировал ей стоя. Она была в строгом черном платье, с жемчужной ниткой на шее, и была прекрасна, как никогда. В ее глазах стояли слезы, но она улыбалась, потому что знала: они сделали это вместе. Теперь она выходит по утрам на крыльцо и смотрит на лестницу. По ней бегают правнуки, а она сидит и думает о том, как быстро летит время. Но время не властно над памятью и над любовью. Катя разговаривает с Сережей, рассказывает ему новости, советуется о внуках. Ей кажется, что он слышит. И каждый прохожий, увидев эту статную женщину, сидящую на фоне старой лестницы, чувствует, что здесь живет сама душа Таганрога. Красота Кати стала частью городского пейзажа, такой же неотъемлемой, как эти выщербленные временем ступени. Она научила всю свою семью главному — верности месту, верности истории, верности друг другу. И когда туристы спрашивают, где можно увидеть настоящую таганрогскую женщину, местные жители улыбаются и показывают в сторону Каменной лестницы. Там, у подножия, сидит она — хранительница очага и хранительница памяти. Так и течет ее жизнь, в которой горе и радость перемешаны, но главное чувство — благодарность за то, что было и что есть. И вечером, когда лестница пустеет и зажигаются фонари, Катя зажигает свечу на своем окне. Чтобы он видел. Чтобы знал. Чтобы верил.
**Актерская гримерка**
Люба работала костюмером в Таганрогском драматическом театре имени Чехова и знала о театре всё. Она могла по одной пуговице определить, из какого спектакля костюм, и знала все тайны актерских гримерок. Сама она была тихой, незаметной мышкой в темном длинном платье, но когда она поднимала глаза, в них светилась такая глубина, что актеры иногда просили ее посидеть с ними перед выходом — для вдохновения. Муж Любы, Виктор, работал осветителем в этом же театре. Они познакомились здесь сорок лет назад, когда она пришла устраиваться после училища. Он сразу заметил эту скромную девушку с удивительными руками, которые бережно расправляли кружева старинных платьев. Люба полюбила его тихо и навсегда, и они прожили вместе всю жизнь, почти не разлучаясь. Театр был их домом, их семьей, их жизнью. У них не было своих детей, зато были спектакли, премьеры, гастроли и вся эта большая театральная семья. Люба относилась к каждому актеру, особенно к молодым, как к своим птенцам. Она подшивала им костюмы, зашивала прорехи после бурных спектаклей, поила чаем в антрактах. И делала она это с такой материнской заботой, что актеры платили ей ответной любовью. Ее красота была особой, скрытой от посторонних глаз. Только посвященные знали, какая Люба на самом деле красивая, когда, уставшая после спектакля, сидит в полутемной гримерке и расплетает свои длинные седые косы. Виктор всегда ждал ее, чтобы вместе идти домой, и эта верность друг другу сквозь годы и будни поражала всех в театре. Они были неразлучны, как сцена и занавес, как свет и тень. Когда у Виктора случился инфаркт, Люба сутками не отходила от его постели, а потом выходила его, вынянчила, поставила на ноги. Она приносила ему в больницу бульоны в термосе и читала вслух Чехова, которого они оба любили. Врачи удивлялись, откуда у этой женщины столько сил. А силы ей давала та самая тихая, огромная любовь, которую она пронесла через всю жизнь. После болезни Виктор уже не мог работать с осветительной аппаратурой — зрение подводило. И Люба устроила его помощником в костюмерный цех. Теперь они сидели рядом, перебирали ткани, распутывали бахрому, и это было их счастье. Молодые актрисы, глядя на них, вздыхали: «Вот бы нам такую любовь». Люба смущалась и отмахивалась: «Да что вы, обычная жизнь». Но в этой обычной жизни было столько тепла и преданности, что она становилась легендой. Когда в театр приезжали столичные режиссеры, они всегда обращали внимание на эту пару в костюмерном цехе. Что-то было в них такое настоящее, что не сыграть на сцене. Люба не стремилась быть на виду, ее стихией был закулисный мир, где она чувствовала себя королевой. Она знала, какой грим кому идет, какой парик когда надевать, и без нее спектакль был бы невозможен. Ее верность театру и мужу была абсолютной и безусловной. Однажды случился пожар в театре, но, к счастью, небольшой, в подсобном помещении. Люба в тот вечер задержалась, перебирала костюмы для нового спектакля, и первой почувствовала запах дыма. Она не закричала, не заметалась, а спокойно начала выносить самые ценные, старинные платья, которые берегла пуще глаза. Виктор, почуяв неладное, прибежал к ней и стал помогать, вынося коробки с реквизитом. Они спасли уникальную коллекцию, и только потом, когда приехали пожарные, Люба позволила себе выдохнуть. Директор театра, узнав об этом, хотел наградить их премией, но Люба отказалась: «Мы не за деньги, мы за театр душой болеем». Ее скромность была такой же искренней, как и вся ее натура. Актеры после этого случая стали относиться к ней с еще большим пиететом, некоторые даже просили благословения перед премьерой, как у мамы. Люба смущалась, но никому не отказывала в добром слове. Она умела находить нужные слова для каждого, утешить, подбодрить, вселить уверенность. В гримерке у нее всегда был запас валерьянки и шоколадок для нервных примадонн. Ее доброта была деятельной и не знала границ, и в этом тоже была ее особая, негромкая красота. Годы шли, Виктор совсем ослаб, и Люба стала водить его на работу за руку, как ребенка. Но он счастлив был просто сидеть рядом с ней, смотреть, как ее руки порхают над тканью. Иногда он засыпал в кресле под тихий шум швейной машинки, и Люба укрывала его пледом, который сама связала. В такие минуты она смотрела на него с такой нежностью, что, казалось, сама комната наполнялась светом. Молодые актеры, заходя в цех, говорили шепотом, чтобы не нарушить эту тишину, наполненную любовью. Люба научила их главному: сцена — это только отражение жизни, а настоящая драма и настоящая комедия случаются здесь, в сердцах людей. После смерти Виктора театр стал для Любы единственным домом. Она приходила раньше всех и уходила позже всех, потому что дома ее никто не ждал, только стены и фотографии. Актеры не давали ей скучать, постоянно звали то на примерку, то просто посидеть с ними. Она стала чем-то вроде талисмана театра, его добрым ангелом. Каждую премьеру она сидела в первом ряду партера, одетая в строгое темное платье с жемчужной брошкой, подаренной Виктором на золотую свадьбу. И когда зал аплодировал, она аплодировала тише всех, потому что считала, что главные артисты — на сцене, а не в зале. Но актеры знали, что эти аплодисменты — и для нее тоже, потому что без ее рук, без ее заботы их искусство не было бы таким совершенным. Однажды к ней в цех пришла совсем юная стажерка, которую мучили сомнения в правильности выбора профессии. Люба выслушала ее, помолчала, а потом достала старую фотографию, где Виктор был еще молодым, красивым. «Смотри, — сказала она, — мы оба могли уйти в другое место, где больше платят. Но мы остались здесь. Потому что театр — это не работа. Это судьба. А свою судьбу выбирают раз и навсегда». Стажерка осталась в театре и со временем стала ведущей актрисой, а Любу называла своей крестной матерью. Так Люба продолжала жить, храня верность двум своим главным мужчинам: мужу, которого забрала смерть, и театру, который остался с ней навсегда. Ее красота с годами не тускнела, а становилась похожей на старинную икону — строгую, светлую, с огромными печальными глазами. Иногда по ночам, когда театр пустел, она выходила на сцену и садилась на краю. В темноте зала ей мерещились силуэты, слышались голоса тех, кого уже нет. И она говорила с ними, рассказывала, как проходят спектакли, кто из молодых подает надежды. Ей казалось, что Виктор сидит где-то в последнем ряду и слушает, довольно улыбаясь в усы. Она знала, что он всегда с ней, в каждом луче софита, в каждом шорохе кулис. И эта вера давала ей силы просыпаться каждое утро и снова идти в театр. В ее маленькой квартирке все оставалось так, как при нем: его тапочки стояли у кровати, его очки лежали на книге. Она перечитывала его любимые стихи и разговаривала с ним. Друзья звали ее переехать к кому-нибудь, не сидеть одной, но Люба отказывалась. Она не была одна. С ней была память, была любовь, было столько лет счастья, что их хватило бы на десять жизней. И в этом умении хранить, не расплескивая, была главная тайна ее неземной, светлой красоты. Однажды, придя утром в театр, молодые актеры нашли Любу спящей в кресле в костюмерном цехе. Она улыбалась во сне, и на коленях у нее лежала та самая фотография Виктора. Она ушла тихо, как и жила, не потревожив никого, оставив после себя тепло, которое до сих пор живет в стенах старого театра. Теперь актеры, выходя на сцену, иногда чувствуют легкое прикосновение к плечу — словно Люба поправляет невидимый костюм и шепчет: «Ни пуха ни пера, родной». И от этого тепла на душе становится легче, а игра — искреннее.
**Порт на закате**
Надежда работала в порту диспетчером, и ее голос знали все капитаны, входящие в Таганрогский залив. У нее был удивительно спокойный, грудной голос, который действовал на моряков успокаивающе, как гудение родного берега. Сама она была женщиной властной, решительной, на первый взгляд даже суровой. Но это только на первый взгляд. Дома, в своей маленькой квартирке в старом доме у порта, она превращалась в заботливую мать и жену, для которой семья была центром вселенной. Ее мужа, Андрея, все в порту знали как лучшего механика, но дома он был просто «папой», которого Надя обожала и баловала. У них было двое сыновей, и Надежда сумела воспитать их так, что они с детства знали: мама — главный человек, на нее можно положиться в любой беде. Она работала в мужском коллективе, где язык далеко не всегда был литературным, но умудрялась сохранять такое достоинство, что даже самые отпетые матросы при ней начинали следить за речью. Ее уважали, а некоторые побаивались, потому что Надежда была справедливой, но строгой. Она знала о порте всё, каждую трещинку в бетоне, каждую ржавую балку, и болела за него душой, как за родной дом. В девяностые, когда порт разваливался и зарплату не платили, Надежда могла уйти в коммерцию, как многие. Но она осталась, потому что верила: порт выживет, и ее мужики, моряки, останутся при деле. И она оказалась права. Ее вера и упорство держали на плаву не только семью, но и целый коллектив. Она брала дополнительные смены, мыла полы в конторе, лишь бы как-то свести концы с концами. Андрей смотрел на нее с восхищением и иногда, обнимая, шептал: «Ты у меня железная, Надюха». Но она не была железной, она была просто очень любящей и очень ответственной. Дома она оттаивала, пекла пироги, вязала сыновьям свитера, смеялась над комедиями. Контраст между строгой диспетчершей в форме и этой домашней, уютной женщиной поражал всех, кто бывал у них в гостях. Сыновья выросли, и оба, глядя на родителей, пошли в мореходку. Надежда гордилась, но и боялась: море ошибок не прощает. Каждый раз, провожая их в рейс, она держалась, не плакала, только крестила их в спину и шептала молитвы. А потом шла на работу и своим спокойным голосом вела суда, словно разговаривая с сыновьями через эфир. В ее голосе была такая уверенность, что молодые моряки потом признавались: «Когда слышим Надежду Петровну, сразу легче становится, словно дома». Ее красота была в этой внутренней мощи, в умении держать удар и не гнуться под ветрами судьбы. Андрей ушел на пенсию, и они стали проводить больше времени вместе. Гуляли по набережной, сидели на лавочке, глядя на корабли. Он все еще звал ее «моя железная леди», а она смеялась и грозила ему пальцем. Но в их отношениях чувствовалась такая глубина, такая проверенная годами нежность, что прохожие оборачивались. Соседи часто видели их вместе и говорили: «Вот бы всем так дожить». Когда сыновья женились и привели в дом невесток, Надежда не стала делить, а сразу приняла девочек как родных. Она научила их своему главному секрету: семья — это труд, ежедневный, не всегда заметный, но необходимый. Невестки сначала побаивались свекрови с ее командным голосом, но быстро поняли, что под этой суровостью скрывается золотое сердце. Внуки обожали бабу Надю, потому что она умела рассказывать такие истории про порт и море, что заслушивались. Она водила их на причал, показывала корабли, и в ее глазах зажигался тот же огонь, что и в молодости. Однажды случилось несчастье — младший сын попал в шторм, и судно долго не выходило на связь. Надежда не спала трое суток, но на работе держалась, потому что нельзя было показывать слабость. Она молилась всем святым, которых знала, и разговаривала с Андреем, который места себе не находил. И когда пришла весть, что все живы, она впервые на людях дала волю слезам. Расплакалась прямо в диспетчерской, и весь порт замер, увидев, как плачет их несгибаемая Надежда Петровна. А потом была встреча, объятия, и снова жизнь вошла в мирное русло. С годами Надежда сдала, здоровье пошаливало, но дух оставался все таким же крепким. Она до сих пор выходит на балкон и смотрит на порт, слушает гудки кораблей. Ей кажется, что это музыка ее жизни, знакомая до боли. Андрей часто сидит рядом, держит ее за руку, и они молчат. Им не нужно слов, они и так понимают друг друга. В этом молчании столько любви и благодарности за прожитые годы, что слова просто лишние. Красота Надежды теперь — это красота старого маяка, который все еще светит, хотя сам нуждается в ремонте. Она научила всех в своей семье главному: быть верным своему делу, своим близким, своему городу. И когда в порту случаются трудности, начальство до сих пор иногда звонит ей, спрашивает совета. Потому что знают: Надежда Петровна скажет как отрежет, по делу и с умом. Так и живет она между домом и портом, между прошлым и настоящим, храня в сердце любовь к мужу, детям, внукам и этому вечно шумящему, пахнущему солью и рыбой месту, которое стало для нее судьбой. Ее история — это гимн простой русской женщине, которая может быть и строгим начальником, и нежной матерью, и верной женой. И в этом ее удивительная, неповторимая красота.
**Чайная роза**
Зоя Павловна жила в старом доме с палисадником, где росли невероятные чайные розы, которых ни у кого больше в городе не было. За этими розами она ухаживала с такой любовью, словно это были ее дети. Сама она была тихой, незаметной женщиной, работала всю жизнь бухгалтером, и соседи часто удивлялись: как в этой скучной профессии можно сохранить такую нежность. Но Зоя Павловна умела совмещать несовместимое: строгий учет цифр и поэзию цветов. Ее муж погиб молодым, когда их дочке было всего пять лет. Он работал водителем, попал в аварию, и Зоя осталась одна. Горе было страшным, но она не сломалась, потому что нужно было растить дочь. Она никогда больше не вышла замуж, хотя сватались к ней многие. Говорила просто: «Мое сердце занято, и места в нем больше нет». Эту верность ушедшему мужу она пронесла через всю жизнь, и в этом была какая-то особая, трогательная красота. Она растила дочку Марину, работала, а в свободное время возилась в палисаднике. Розы стали ее отдушиной, ее разговором с ним. Она сажала новые кусты и мысленно рассказывала мужу обо всем, что происходит. И розы, словно чувствуя это, росли необычайно пышными и душистыми. К ней приходили соседки за советом, как ухаживать за цветами, а она делилась щедро, отрезала черенки, учила. Но у других такие розы не приживались, потому что, говорила Зоя Павловна, их нужно любить, а не только поливать. В этой любви к цветам была вся ее нерастраченная нежность. Дочь выросла, вышла замуж и уехала в другой город. Зоя Павловна осталась одна в старом доме, но одиночества не чувствовала. У нее были розы, была работа и была память. Каждый вечер она выходила в палисадник, садилась на скамеечку и смотрела на закат. В такие минуты она была удивительно красива — спокойная, умиротворенная, с легкой улыбкой на лице. Прохожие иногда останавливались, засмотревшись на эту картину: женщина среди роз на фоне старого таганрогского дома. Когда дочь родила внучку, Зоя Павловна поехала помогать. Но в городе ей было душно, не хватало воздуха, не хватало роз. Она вернулась через месяц, поняв, что не может жить без своего сада. Дочь обижалась сначала, но потом поняла: мама просто не может иначе, у нее там душа. И каждое лето привозила внучку в Таганрог, к бабушке и к розам. Маленькая Аня обожала этот палисадник, бабушкины рассказы и тот особый, ни с чем не сравнимый аромат. Зоя Павловна учила внучку ухаживать за цветами, и девочка впитывала эти уроки с благодарностью. Глядя на бабушку, она понимала, что такое настоящая красота — не внешняя, а внутренняя, идущая от сердца. Однажды в город приехал писатель из столицы, собирал материал о старом Таганроге. Увидев палисадник Зои Павловны, он остановился как вкопанный. Розы поразили его воображение, а женщина, стоящая среди них, показалась ему живым воплощением чеховских героинь. Он попросил разрешения сфотографировать и сад, и хозяйку. Зоя Павловна смутилась, но разрешила. Фотография потом попала в книгу о городе, и многие, кто видел ее, говорили: «Какая красивая женщина». А она просто жила своей жизнью, не думая о красоте. С годами розы разрастались, и палисадник стал настоящим произведением искусства. В городе появился даже негласный маршрут: пройти мимо дома Зои Павловны, чтобы полюбоваться на цветы. Она никогда не прогоняла зевак, наоборот, радовалась, что людям нравится. Иногда выносила скамеечку и приглашала присесть, отдохнуть в тени. Так у нее появились новые знакомые, а некоторые стали настоящими друзьями. Однажды зимой случилась беда — несколько кустов вымерзло, несмотря на все укрытия. Зоя Павловна сильно переживала, но не сдалась. Весной она посадила новые, искала по всему городу редкие сорта, выписывала из питомников. Ее упорство восхищало соседей. «Зое Павловне хоть сто лет, а она все в земле копается», — говорили они с уважением. А ей просто нужно было, чтобы розы жили, потому что в каждом цветке для нее была частичка мужа. Она верила, что его душа переселилась в эти цветы и смотрит на нее из каждого бутона. Эта вера согревала ее долгими зимними вечерами, когда за окнами выл ветер, а в доме пахло сушеными лепестками. Она заваривала чай с этими лепестками, и ей казалось, что муж сидит напротив и улыбается. Так и текла ее жизнь, размеренная и чистая, как родниковая вода. Дочь с внучкой приезжали на все каникулы, и дом наполнялся смехом. Зоя Павловна учила Аню не только садоводству, но и главному: как хранить верность тем, кого любишь, даже если их нет рядом. Аня выросла, стала агрономом и часто говорила, что профессию выбрала благодаря бабушке и ее розам. Для Зои Павловны это было лучшей наградой. Она чувствовала, что жизнь прожита не зря, что оставила след не только в земле, но и в душах близких. Ее красота, тихая и светлая, осталась в памяти всех, кто ее знал, как аромат тех самых чайных роз, которые она выращивала с такой любовью. И когда она ушла, дочь переехала в старый дом, чтобы сохранить сад. Теперь внучка Аня привозит уже своих детей к прабабушкиным розам и рассказывает им историю о женщине, которая умела любить так же сильно, как цветут эти удивительные кусты. Так память о Зое Павловне продолжает жить в каждом бутоне, распускающемся весной в старом палисаднике, даря людям красоту и напоминая о том, что настоящая любовь не умирает никогда.
**Дворцовая аллея**
Ирина жила на Дворцовой аллее в доме с колоннами, который помнил еще итальянских зодчих. Она была искусствоведом, работала в художественном музее и знала о живописи всё. Сама она была похожа на картину старых мастеров — тонкие черты лица, большие серые глаза, гладко зачесанные волосы. В молодости она училась в Петербурге и могла бы остаться там, сделать блестящую карьеру. Но ее позвал домой, в Таганрог, голос крови и любовь к местному парню Алексею, простому строителю, который восстанавливал старые здания. Родители были против этого брака, считали, что дочь достойна лучшей партии. Но Ирина настояла на своем, потому что чувствовала в Алексее ту самую родную душу, которую искала всю жизнь. Они поженились, и Ирина ни разу не пожалела о своем выборе. Алексей оказался человеком удивительной глубины, он не только строил, но и чувствовал архитектуру, как живой организм. Вместе они ходили по старым улицам, и он рассказывал ей о кладках, об историях домов, о том, как возвращать им былую красоту. Ирина смотрела на него и видела в нем не просто рабочего, а творца, художника, только с другим инструментом. Она помогала ему советами, искала в архивах чертежи, вместе они словно оживляли старый Таганрог. Ее красота была одухотворенной, она светилась изнутри, когда она говорила о любимом деле или о муже. В музее ее уважали за профессионализм, но еще больше за ту теплоту, с которой она относилась к людям. Она умела простыми словами рассказать о сложном искусстве так, что даже далекие от живописи посетители начинали понимать и любить прекрасное. Когда началась реставрация их собственного дома, того самого, с колоннами, Ирина с Алексеем вложили в него всю душу. Они восстанавливали лепнину по крупицам, искали старые фотографии, чтобы вернуть дому первоначальный облик. Соседи удивлялись: зачем так заморачиваться, проще сделать современный ремонт. Но для Ирины это было делом чести — сохранить историю для будущих поколений. В этом доме жила душа города, и она это чувствовала. Алексей работал сутками, а она носила ему обеды, сидела рядом на строительных лесах и читала вслух книги по истории архитектуры. Их роман продолжался и через двадцать лет брака, становясь только глубже. Многие женщины завидовали Ирине, потому что Алексей смотрел на нее так, словно видел впервые. А она просто умела быть интересной, умной, заботливой и при этом невероятно красивой. С годами ее красота стала более благородной, появилась седина, но она не красила волосы, считая, что это украшение зрелости. В музее ее назначили хранителем фондов, и она относилась к каждой картине, как к живому существу. Иногда приводила Алексея в закрытые залы, и они вместе подолгу рассматривали полотна, обсуждая игру света и тени. Он научил ее видеть красоту в камне, она его — в красках. Их союз был союзом двух родственных душ, понимающих друг друга с полуслова. Детей у них не было, но они не чувствовали себя одинокими, потому что у них был их дом, их город, их общее дело. Племянники, дети сестры, приезжали к ним на лето, и Ирина с Алексеем возили их по музеям и старым усадьбам, прививая любовь к прекрасному. Для племянников тетя Ира была эталоном женственности и ума, они стремились подражать ей. Когда Алексей тяжело заболел, Ирина ушла с работы, чтобы ухаживать за ним. Она не нанимала сиделку, потому что считала это предательством. Два года она боролась за его жизнь, возила по лучшим врачам, доставала лекарства, готовила по специальным диетам. И все это время она оставалась для него той же красивой женщиной, в которую он влюбился когда-то на Дворцовой аллее. Он умер у нее на руках, прошептав перед смертью: «Спасибо тебе за счастье». Ирина осталась одна в доме с колоннами. Горе было огромным, но она нашла в себе силы жить дальше. Она вернулась в музей, потому что знала: Алексей хотел бы, чтобы она продолжала заниматься любимым делом. Теперь она каждое утро выходит на балкон своего дома и смотрит на Дворцовую аллею. Ей кажется, что он идет по ней своей легкой походкой, спешит к ней с работы. Она разговаривает с ним мысленно, советуется о реставрации очередного полотна. Ее красота стала трагической, но от этого еще более притягательной. Молодые музейщики смотрят на нее с благоговением, видя в ней живую легенду. Она пишет книгу об архитектуре Таганрога, которую они задумали вместе с Алексеем. Эта книга стала смыслом ее жизни, ее разговором с ним, ее способом сохранить их общую мечту. Иногда по ночам ей снятся сны, где они снова молоды, идут по аллее, и он что-то увлеченно рассказывает о старом особняке. Просыпаясь, она плачет, но потом улыбается, потому что знает: они были счастливы, и это счастье никто не отнимет. В городе ее знают и уважают, часто приходят за советом по сохранению старины. Ирина никогда не отказывает, щедро делится знаниями и временем. Так она хранит верность не только мужу, но и городу, который они так любили вдвоем. И когда заходит солнце, золотя старые колонны ее дома, кажется, что на балконе стоят двое: она и ее память о нем, неразлучные навек.
**Черепаховый гребень**
Вера Ильинична была учительницей русского языка и литературы в старой школе, той самой, что находится недалеко от Ярмарочного переулка. Всю жизнь она проработала с детьми, и ее любили поколения учеников за мудрость, терпение и удивительную красоту. У нее были длинные русые волосы, которые она всегда укладывала в высокую прическу, закалывая старинным черепаховым гребнем — подарком матери. Этот гребень был ее визитной карточкой, и ученицы тайно мечтали, что когда-нибудь у них будет такая же женственность и стать. Муж Веры Ильиничны, Николай, работал инженером на заводе, и они прожили вместе сорок пять лет душа в душу. У них было трое детей, и всех она вырастила с любовью и строгостью, привив им те же ценности, которые исповедовала сама: честность, порядочность, верность семье. В их доме всегда пахло пирогами и книгами, а по вечерам они собирались за большим столом и читали вслух классиков. В этом было их счастье — простое, настоящее, не нуждающееся в украшениях. Когда началась перестройка и все вокруг рушилось, Николай потерял работу, завод встал. Многие жены пилили мужей, заставляли искать любые заработки, но Вера Ильинична повела себя иначе. Она сказала: «Коля, не переживай, моей зарплаты нам хватит. А ты займись тем, о чем всегда мечтал — пиши книгу». И Николай, который в молодости писал стихи, сел за мемуары. Вера Ильинична стала его первым редактором и критиком, и они снова, как в молодости, просиживали вечера над рукописями. Ее вера в него была сильнее любых невзгод. Дети, глядя на родителей, учились главному: не в деньгах счастье, а в том, чтобы быть нужным и любимым. Они все получили высшее образование, разъехались по разным городам, но каждое лето съезжались в отчий дом, в Таганрог. Для них этот дом был местом силы, а мама — его главным хранителем. Вера Ильинична встречала их с распростертыми объятиями, и дом снова наполнялся шумом, смехом, спорами о книгах и политике. Она умела создать такую атмосферу, что каждому в этом доме было хорошо и спокойно. Невестки и зятья обожали свекровь и тещу за ее такт, мудрость и умение не лезть не в свое дело. Она принимала всех, кто приходил в их семью, как родных, и они платили ей тем же. Ее красота с годами не меркла, а становилась похожей на осенний лист — золотая, благородная, чуть печальная. Она не красилась, не следила за модой, но в ее простых платьях и с этим черепаховым гребнем в волосах было столько достоинства, что на нее хотелось смотреть бесконечно. Ученики, уже взрослые люди, встречая ее на улице, здоровались с таким почтением, словно она была королевой. А она улыбалась им своей мягкой улыбкой и спрашивала о семьях, о детях. Она помнила каждого, кого учила, и это было удивительно. Николай написал книгу, ее даже издали маленьким тиражом. Вера Ильинична держала ее в руках и плакала от счастья. Она знала, что это их общая победа, их общая книга, потому что без ее поддержки он бы никогда не решился. Они отметили это событие дома, в тесном семейном кругу, и это был один из самых счастливых дней в их жизни. А потом Николай заболел. И снова Вера Ильинична не отходила от него, сидела в больнице, носила передачи, разговаривала с врачами. Она держалась, не позволяла себе раскисать при нем, улыбалась и рассказывала новости. А по ночам плакала в подушку, чтобы никто не видел. Когда его не стало, она осталась одна в большом доме. Дети звали к себе, уговаривали переехать, но она отказалась. «Здесь его душа, — сказала она, — здесь мои книги, мои ученики, моя жизнь». Она продолжала работать в школе еще несколько лет, пока позволяли силы. Ученики обожали ее уроки, где она рассказывала не только о литературе, но и о жизни, о любви, о верности. Многие из них выбрали профессию учителя именно под влиянием Веры Ильиничны. Она стала для них не просто педагогом, а нравственным ориентиром. И каждый год первого сентября она надевала свое лучшее платье, закалывала волосы черепаховым гребнем и шла на школьную линейку. В ее фигуре чувствовалась такая стать, что молодые учителя смотрели на нее с восхищением и немного с завистью. Она научила их главному: учитель — это не профессия, это призвание, это судьба. Дома она по-прежнему держала все вещи Николая на своих местах. Его очки лежали на письменном столе, его рубашки висели в шкафу. Для нее он был жив, пока она помнила. И она помнила каждую минуту их долгой, счастливой жизни. Иногда по вечерам она доставала его книгу, перечитывала какие-то места и улыбалась. Ей казалось, что он сидит в своем любимом кресле и смотрит на нее поверх очков. В такие минуты она чувствовала себя абсолютно счастливой. Внуки приезжали на каникулы, и Вера Ильинична снова оживала. Для них она была не просто бабушкой, а настоящим другом, с которым можно поговорить о чем угодно — о первой любви, о книгах, о страхах и мечтах. Она умела слушать так, что каждое слово находило отклик в ее добром сердце. Старший внук, Сергей, однажды признался ей, что боится не найти в жизни ту самую, единственную любовь. Вера Ильинична погладила его по голове и сказала: "Не ищи, Сережа, не надо искать. Ты просто живи честно, будь добрым, и она сама тебя найдет. Как я нашла твоего деда, а он — меня". И в этих простых словах была вся ее мудрость, выстраданная годами счастья и горя. Она учила внуков ценить каждое мгновение, потому что время неумолимо. Они слушали ее раскрыв рты, и эти разговоры запоминались на всю жизнь. Внучка Катя, глядя на бабушку, училась быть женственной, училась той особой грации, которая не зависит от возраста и моды. Вера Ильинична показывала ей, как закалывать волосы, как носить простые платья с достоинством, как говорить тихо, но так, чтобы тебя слышали. Для Кати бабушка была эталоном, и она часто ловила себя на мысли, что хочет быть похожей на нее. Школа, где работала Вера Ильинична, гордилась ею. На юбилеи ее приглашали как почетного гостя, и каждый раз, когда она входила в актовый зал, зал вставал. В этой овации была благодарность за ее труд, за ее душу, которую она вкладывала в каждого ученика. Она смущалась, краснела, но в глубине души понимала: жизнь прожита не зря. Черепаховый гребень по-прежнему украшал ее седые волосы, став символом незыблемости и красоты. Однажды к ней домой пришел бывший ученик, теперь уже известный писатель. Он принес свою новую книгу с дарственной надписью: "Вере Ильиничне, научившей меня любить слово". Они долго сидели на кухне, пили чай с бабушкиным вареньем и говорили о литературе, о жизни, о том, как важно оставаться человеком в любых обстоятельствах. Писатель признался, что героиня одной из его повестей списана с нее — такая же мудрая, красивая и верная. Вера Ильинична растрогалась до слез, но виду не подала, только улыбнулась своей теплой улыбкой. После его ухода она долго сидела у окна и смотрела на закат. Ей казалось, что Николай рядом, что он все видел и радуется за нее. "Ну вот, Коля, — шептала она, — а ты говорил, что я зря в школе работаю. Вон какой след оставила в душах". И ей становилось тепло и спокойно от этого мысленного разговора. Она продолжала следить за домом, за садом, за цветами, которые посадила еще с мужем. Каждое растение напоминало о нем — этот куст сирени они сажали вместе, эти пионы он очень любил. В уходе за садом была ее медитация, ее разговор с прошлым. Соседи видели ее в палисаднике и всегда улыбались: такая она была гармоничная, естественная, красивая в своей простоте. Дети звонили каждый день, беспокоились, но Вера Ильинична чувствовала себя прекрасно. Она знала секрет вечной молодости: нужно любить жизнь и людей вокруг, не роптать на судьбу и хранить верность тому, что дорого. Ее здоровье было крепким, потому что дух был крепок. Она читала новые книги, следила за новостями, интересовалась политикой, но никогда не осуждала, а пыталась понять. В этом умении понимать и принимать была ее сила. Однажды зимой она простудилась, и дети настояли, чтобы она переехала к ним, хотя бы на время. Вера Ильинична согласилась, но только на месяц. В городе, у дочери, ей было хорошо, за ней ухаживали, баловали, но душа рвалась домой, в Таганрог. Ей не хватало вида из окна на старую школу, не хватало скрипа половиц, не хватало соседского кота, который приходил к ней греться на крыльцо. И она вернулась, как только встала на ноги. Вернулась в свой дом, к своей памяти, к своей жизни. Встреча с родными стенами была трогательной. Она обошла каждую комнату, погладила мебель, поправила занавески. "Здравствуй, родной", — сказала она дому, и ей показалось, что дом ответил ей тихим скрипом половиц в знак приветствия. Снова потекла ее размеренная жизнь: книги, чай, прогулки по Дворцовой аллее, редкие встречи с бывшими коллегами. Иногда к ней заходили соседки за советом или просто поболтать, и Вера Ильинична была рада любому гостю. Она угощала их чаем с мятой, который сама сушила, и слушала их истории, иногда удивляясь, как много суеты в современной жизни. Сама она суету не любила, предпочитая спокойное течение дней, наполненных смыслом. В ее дневниках, которые она вела всю жизнь, было записано много мудрых мыслей, но главная из них: "Счастье — это когда тебя любят и когда есть кого любить". И у нее это счастье было, несмотря ни на что. Прошло еще несколько лет. Вера Ильинична стала совсем старенькой, но в глазах ее все так же горел живой огонек интереса к жизни. Она уже не выходила из дома, но каждый день садилась у окна и смотрела на улицу. Прохожие, знавшие ее, махали рукой, а она отвечала им легким кивком. В ее комнате все было по-прежнему: портрет Николая на стене, ее книги, ее старый черепаховый гребень на туалетном столике. Дети приезжали по очереди, ухаживали за ней, и она была им бесконечно благодарна. Перед уходом она попросила принести гребень и в последний раз причесалась, глядя на себя в зеркало. Увидела знакомые черты, морщины, но глаза, которые смотрели на нее из зеркала, были глазами молодой девушки, влюбленной в жизнь. Она улыбнулась себе и прошептала: "Ну вот и все, Коля. Я скоро к тебе". Она ушла тихо, во сне, и на лице ее застыло выражение покоя и счастья. На похоронах было много народу — вся школа, бывшие ученики, соседи, друзья семьи. Черепаховый гребень, по завещанию, передали внучке Кате, которая к тому времени сама стала учительницей. Катя хранит его как зеницу ока и каждый раз, закалывая волосы, чувствует тепло бабушкиных рук и слышит ее тихий голос. Память о Вере Ильиничне живет не только в гребне, но и в сердцах всех, кого она коснулась своей добротой и мудростью. Ее ученики до сих пор вспоминают ее уроки, а ее дети и внуки стараются жить так же честно и верно, как учила она. Дом на Ярмарочном переулке стоит, и новые жильцы бережно относятся к нему, чувствуя, что здесь жила необыкновенная женщина. По вечерам, когда зажигаются огни в окнах, прохожим иногда кажется, что в одном из окон мелькает женский силуэт с высокой прической, заколотой старинным гребнем. И становится тепло на душе, потому что красота и верность не умирают — они остаются в мире, согревая тех, кто идет следом.
**Приморский пляж**
Тамара была известна на всём Приморском пляже как «баба Тома, спасательница». Она не работала спасателем официально, но знала море лучше любого профессионала. Всю жизнь она прожила в маленьком домике прямо у кромки песка, и море было ее стихией, ее домом, ее любовью. Муж Тамары, Григорий, был рыбаком, и они вместе выходили в море, пока он не утонул во время шторма тридцать лет назад. Тамара осталась одна с двумя детьми, но не уехала, не сдалась. Она осталась жить у моря, чтобы быть ближе к нему, к его душе, которая, как она верила, живет в волнах. Каждое утро она выходила на берег встречать рассвет и разговаривала с Григорием. Рассказывала ему новости, советовалась, жаловалась на непогоду. Рыбаки, знавшие эту традицию, относились к ней с большим уважением и никогда не трогали ее, когда она стояла у воды. Ее красота была суровой, обветренной, как прибрежные скалы, но в глазах светилась такая глубина, что многие заглядывались. Она носила простые платья и всегда повязывала голову косынкой, чтобы ветер не трепал волосы. Но в этой простоте было столько стати, что она казалась царицей этого пустынного берега. Дети выросли, разъехались, а Тамара осталась. Она не могла уехать от моря, потому что здесь была похоронена ее любовь. Каждое лето на пляж приезжали отдыхающие, и Тамара всегда была рада помочь: показать, где лучше искупаться, предупредить о подводных течениях, угостить парным молоком от своей козы. Она знала все тайны этого побережья, знала, где водятся бычки, где можно найти ракушки, а куда лучше не соваться. Отдыхающие обожали ее, считали местной достопримечательностью, и многие приезжали специально, чтобы повидать бабу Тому. Однажды на пляже тонул мальчик, его унесло течением. Все растерялись, кричали, а Тамара, не раздумывая, бросилась в воду. Она доплыла до мальчика, вытащила его, сделала искусственное дыхание и спасла ему жизнь. Родители мальчика на коленях благодарили ее, предлагали деньги, но она отказалась: "Я не за деньги, я за Гришу своего это сделала. Он бы не простил, если бы я дите не спасла". После этого случая о ней заговорили в городе, называли героиней, но Тамара оставалась все такой же скромной, жила в своем домике и выходила по утрам к морю. Для нее спасение мальчика было естественным поступком, потому что море научило ее одному: жизнь хрупка, и ее нужно беречь. Она часто думала о Григории, о том, как он ушел под воду, и ей хотелось, чтобы ни одна мать не испытала такого горя. Поэтому она и стала негласным спасателем, присматривала за купающимися, особенно за детьми. Родители уже знали: если баба Тома на берегу, можно быть спокойным — она не даст случиться беде. Ее глаза, выцветшие от солнца и соли, видели дальше, чем бинокль. Она замечала опасность раньше всех. Иногда по ночам ей снились сны, где Григорий звал ее с собой, но она просыпалась и говорила: "Рано еще, Гриша, дел много". И вставала, чтобы идти встречать новый день. Зимой, когда пляж пустел, Тамара не скучала. Она вязала сети, чинила лодки местным рыбакам, читала старые книги, которые собирала всю жизнь. В доме у нее было тепло и уютно, пахло сушеными травами и морем. На стене висел портрет Григория, и она каждый вечер желала ему спокойной ночи. Так и жила, в ожидании встречи, но не торопя ее. С годами силы стали покидать ее, и соседи беспокоились, как она одна справляется. Но Тамара не жаловалась, говорила, что море дает ей силу. Каждое утро она выходила на берег, мочила ноги в воде и чувствовала, как энергия возвращается к ней. Море было ее лекарством, ее храмом, ее жизнью. Однажды весной случился сильный шторм, какого не было много лет. Волны смывали все на своем пути, и домик Тамары оказался под угрозой. Соседи уговаривали ее уйти вглубь, переждать, но она отказалась. "Я отсюда никуда, — сказала она, — здесь мое место". И осталась. Всю ночь она молилась и смотрела, как бушует стихия. А утром шторм утих, и домик уцелел, словно море пощадило его из уважения к хозяйке. После этого случая все окончательно уверовали, что Тамара заговоренная, что море ее бережет. А она знала: это Григорий просит волны не трогать его дом. Внуки приезжали к ней каждое лето, помогали по хозяйству, слушали ее рассказы о деде, которого никогда не видели. Тамара учила их любить море, но и уважать его, помнить, что оно не прощает ошибок. Внуки гордились бабушкой, ее силой и красотой, которая не тускнела с годами. Для них она была живой легендой. Однажды к ней приехала съемочная группа с телевидения, хотели снять сюжет о знаменитой спасательнице. Тамара долго отказывалась, но потом согласилась, чтобы порадовать внуков. Она стояла на берегу, ветер развевал ее седые волосы, выбившиеся из-под косынки, и была так красива, что оператор забыл включить камеру. Этот образ — женщина и море — остался в его памяти навсегда. После выхода сюжета Тамаре стали писать письма со всей страны, предлагали помощь, звали в гости. Она отвечала всем, но никуда не поехала. "Мой дом здесь", — писала она в ответ. И это была чистая правда. Так и текла ее жизнь, размеренная, как приливы и отливы, наполненная любовью к ушедшему мужу и к этому вечно живому, дышащему морю. Она знала, что когда придет ее час, Григорий встретит ее на той стороне, и они снова будут вместе, как раньше. А пока она нужна здесь — внукам, правнукам, отдыхающим, которым нужен глаз да глаз. И она оставалась, хранительница пляжа, хранительница памяти, красивая женщина с глазами цвета морской волны.