– Галина Фёдоровна, давайте в следующий раз мастера вызовем. Дешевле выйдет.
Это он мне сказал в июне. Стоял на моей даче, в моём дворе, рядом с яблоней, которую мой муж посадил за год до смерти. И считал бензин на телефоне. Туда — шестьдесят километров. Обратно — шестьдесят. Расход — семь литров на сотню. Бензин — пятьдесят четыре рубля за литр. Итого — тысяча восемьсот. Он мне это озвучил. Стоя у яблони моего покойного мужа.
Зятя зовут Роман. Ему тридцать шесть. Работает в какой-то компьютерной фирме. Зарабатывает хорошо — Ольга говорит, больше ста. Я не лезу в чужой кошелёк, мне хватает моей пенсии. Девятнадцать тысяч четыреста рублей. На даче свои помидоры, огурцы, картошка. Не голодаю.
Дача у нас пятнадцать лет. Муж купил участок в две тысячи одиннадцатом, строил дом сам — каждые выходные ездил. Руки у него были золотые. Забор ставил сам, крышу крыл сам, сарай поставил за два лета. Когда Гена умер — девять лет назад, сердце — дача осталась мне. И смысл остался тоже. Я туда езжу с апреля по октябрь. Сажаю, полю, собираю. Варю варенье. Закатываю банки. Осенью раздаю Ольге, соседям, бывшим коллегам. Мне нравится. Это мой дом. Второй дом.
Но дом стареет. Забор покосился. Крыша сарая потекла. Яблоням нужна обрезка, а я на стремянке уже не так уверенно стою. Шестьдесят два года, коленки не те.
Я просила Романа помочь. Не батрачить — помочь. Приехать на выходные, подправить забор, подлатать крышу. Четыре-пять раз за лето. Это семь лет я прошу. С тех пор, как Ольга за него вышла. Семь лет.
Три раза из пяти он отменяет. Работа. Проект. Устал. Ольга звонит, голос виноватый: «Мам, у Ромы дедлайн. В следующие выходные точно приедем».
Следующие выходные превращаются в через две недели. Потом — в через месяц. Потом — сентябрь, и уже поздно.
В этом году я попросила подправить забор в мае. Он согласился. Отменил. Согласился снова. Отменил. На третий раз я не стала ждать. Взяла молоток, гвозди, подпорки — и полезла сама. Два дня ковырялась. Забор получился кривой. Одна секция выше другой, доски разной ширины. Но стоит.
Я сфотографировала и отправила Ольге. Написала: «Справилась. Не идеально, но ваша помощь не потребовалась».
Ольга перезвонила через час.
– Мам, ну зачем ты так? Рома увидел — расстроился.
– Он расстроился, что забор кривой? Или что я сама полезла?
– Мам.
– Оля, я не упрекаю. Я справилась. Всё хорошо.
Она помолчала и сказала: «Он в субботу приедет. Переделает».
И он приехал. Не в субботу — в воскресенье. Но приехал. Привёз шуруповёрт, доски, даже уровень. Работал три часа. Забор стал ровный. Я накрыла стол — борщ, котлеты, салат, компот. Он ел молча, смотрел в телефон.
А потом сказал про мастера. Про бензин. Про «дешевле выйдет».
Я сидела напротив него и смотрела на тарелку. Борщ он съел до дна. Котлеты — обе. Компот — два стакана. За еду не посчитал. Продукты не посчитал. Три часа моей готовки не посчитал. Только свой бензин.
– Рома, – сказала я. – Я не мастера хочу. Я хочу, чтобы семья приехала. На воздух. К яблоням. С ребёнком. Лёше тут хорошо. Вам тоже хорошо бы было. Это не про деньги.
Он посмотрел на меня. Не зло, нет. Вежливо. Как на клиента.
– Галина Фёдоровна, я понимаю. Но моё время тоже стоит денег. Я работаю шесть дней в неделю. Воскресенье — единственный выходной. И я его трачу на дорогу и на забор.
– Тратишь, – повторила я.
– Ну, в смысле, провожу. Использую. Расходую.
Он подбирал слова. А я слышала одно: трачу. Он тратит время. На мою дачу. На мой забор. На яблоню, которую посадил мой муж. Для него это расход. Строчка в таблице.
Вечером, когда они уехали, я убирала со стола. Мыла тарелки. Борщ варила с утра — три часа. Мясо на рынке покупала накануне — четыреста восемьдесят рублей за кило. Сметану, хлеб, овощи. Всё — из моей пенсии. Девятнадцать четыреста.
Руки в пене. Тарелки чистые. Тишина.
На следующий день Роман прислал ссылку в мессенджер. «Мастер на час». Расценки. Вызов — от тысячи двухсот рублей.
Я прочитала. Закрыла телефон. Положила на стол.
Через неделю Лёша приехал с Ольгой на два дня. Без Романа. Лёша бегал по участку, рвал клубнику, ловил жуков. Пять лет — самый сок. Я смотрела на него и думала: вот ради чего дача. Вот ради чего забор, и крыша, и яблони.
Лёша подбежал, протянул жука на ладони.
– Баб, смотри! Большой!
– Большой, – согласилась я.
– А мы ещё приедем?
– Конечно.
– А папа говорит, тут далеко. Говорит — «бабушкин сарай».
Я присела перед ним. Поправила ему панамку.
– Это не сарай, Лёшенька. Это дом. Дедушка его строил.
Лёша убежал за бабочкой. А я стояла с клубникой в руках и чувствовала, как что-то горькое поднимается от желудка к горлу. Сарай. Он называет мой дом сараем. При ребёнке.
Ольге я не сказала. Что толку — она и так между нами разрывается. Позвонила Клаве, соседке по даче. Клава сказала: «Галь, плюнь. Молодые сейчас все такие. Считают всё, кроме совести».
Может, и так. Но мне от этого не легче.
В июле я позвала всех на шашлыки. Готовилась два дня. Мариновала мясо — семь кило, на всех. Пекла пирог с яблоками — из своих, прошлогодних, замороженных. Салаты — три вида. Купила лимонад для Лёши, взяла у Клавы мангал побольше. Подмела двор. Повесила гирлянду — Лёша в прошлый раз просил «огоньки».
Приехали Ольга с Романом и Лёшей. Пришла Клава с мужем Петром. Хороший день. Солнце, двадцать шесть градусов, ветер тёплый. Яблони цветут. Лёша сразу побежал к качелям — Пётр повесил в прошлом году.
Сели за стол. Ели, разговаривали. Пётр рассказывал про рыбалку. Клава хвалила пирог. Ольга смеялась. Даже Роман улыбался — редкость.
А потом я сказала:
– Рома, у меня крыша на сарае совсем потекла. Может, посмотришь после обеда? Там немного — конёк поправить и один лист перестелить.
Вот тут всё и началось.
Роман поставил стакан. Достал телефон. Открыл какое-то приложение — таблицу. Я видела зелёные и белые строчки на экране.
– Галина Фёдоровна, – сказал он. – Я как раз хотел поговорить. При всех, чтобы потом не было недоразумений.
Ольга посмотрела на него. Тревожно.
– Рома, может, не сейчас?
– Нет, Оль. Сейчас. Потому что каждый раз одно и то же. Каждый раз — «Рома, помоги». А я молчу, еду, делаю. И никто не замечает.
Он повернул экран ко мне.
– Я посчитал. За семь лет — триста сорок часов на этой даче. Я записывал. Каждый приезд. Дорога, работа, всё вместе.
Тишина. Клава перестала жевать. Пётр положил вилку.
– По рыночной ставке разнорабочего — полторы тысячи рублей в час. Итого — пятьсот десять тысяч рублей. Это к вопросу о том, что я «никогда не помогаю» и «не ценю семью».
Он смотрел на меня. Спокойно. Без злости. Как будто квартальный отчёт зачитывал.
У меня перехватило дыхание. Не от суммы. От того, КАК он это сказал. При Клаве и Петре. При Лёше, который качался на качелях в трёх метрах от стола. При Ольге, которая сидела белая.
Триста сорок часов. Он записывал каждый мой звонок, каждую просьбу, каждый час работы. Вёл таблицу. Семь лет. Не потому что ненавидел — потому что так устроен. Для него мир — это столбцы и строчки. Входящее и исходящее. Дебет и кредит.
А я — строчка в его таблице. «Тёща. Дача. Расход».
Я встала из-за стола. Молча. Ушла в дом. Закрыла дверь. Прижалась спиной к стене в прихожей. Стояла и слушала, как колотится сердце.
Пять минут. Может, семь. Я не считала. Я не он.
Потом открыла ящик комода, где лежал мой блокнот. Тот самый — с посадками, с планами на грядки, с записями. Но на последних страницах были другие записи. Я их сделала после того случая с мастером — просто для себя. Сколько раз я сидела с Лёшей. Сколько раз кормила их воскресными обедами. Сколько отдала на первый взнос за ипотеку. Записала — и забыла. Думала, никогда не пригодится.
Я вышла с блокнотом. Подошла к столу. Роман сидел на месте, телефон лежал экраном вверх. Ольга смотрела на меня испуганно.
– Ты посчитал, – сказала я. – И я посчитаю.
– Мам, не надо, – Ольга привстала.
– Надо, Оля. Он при всех — и я при всех.
Я открыла блокнот.
– Четыре года я сижу с Лёшей. Три раза в неделю. По четыре часа. Иногда по шесть, когда у вас совещания. Это — две тысячи четыреста часов. Минимум.
Роман не шевелился.
– Няня в нашем городе стоит триста пятьдесят рублей в час. Умножь. Восемьсот сорок тысяч рублей. Это только Лёша.
Клава кивала. Пётр смотрел на Романа.
– Дальше. Каждое воскресенье семь лет я кормлю вас обедами. Борщ, котлеты, салат. Продукты — мои. Время — моё. Сколько это стоит по «рыночной ставке», Рома? Хочешь, посчитаем? Повар на дом — от восьмисот рублей в час.
Я перевернула страницу.
– Двести тысяч я отдала вам на первый взнос за ипотеку. Из накоплений. Из того, что откладывала с пенсии. Девятнадцать четыреста рублей — моя пенсия, если ты не помнишь. Два года копила.
Ольга плакала. Тихо, в ладони.
– Итого по твоей же логике — больше миллиона, – я закрыла блокнот. – Но я не считала. Семь лет не считала. Потому что вы — семья. Потому что Лёша — мой внук, а не «статья расходов». Потому что борщ — это не услуга, а обед для дочери. А двести тысяч — это не инвестиция, а помощь.
Я положила блокнот на стол. Рядом с его телефоном.
– А ты посчитал. Ты мой дом назвал сараем. При ребёнке. Ты каждый гвоздь записал в таблицу. Каждый километр. Каждый час. Ты превратил семью в бухгалтерию. И теперь спрашиваешь, почему я прошу помочь с крышей?
Роман сидел неподвижно. Палец на экране телефона замер. Он не потирал ничего, не отводил взгляд. Просто смотрел на стол.
– Я прошу не потому, что ты мне должен, – сказала я. – Я прошу, потому что хочу видеть вас здесь. Всех. Лёшу — на качелях. Ольгу — за столом. И тебя. Не как мастера. Как семью.
Тишина. Лёша на качелях пел что-то про жука.
Роман встал. Убрал телефон в карман. Посмотрел на Ольгу.
– Поехали, – сказал он.
Ольга вытерла лицо и тоже встала. Лёша подбежал: «Мы уже едем? А мороженое?»
Ольга подхватила его на руки. Поцеловала меня в щёку. Сказала одними губами: «Прости, мам».
Они уехали. Клава начала убирать со стола. Пётр молчал. Я стояла во дворе и смотрела, как их машина выезжает на дорогу. Пыль поднялась и осела на яблоню. На ту самую.
Мясо осталось на мангале. Пирог — целый. Лимонад — не открыли вторую бутылку.
Клава обняла меня.
– Ты всё правильно сделала, – сказала она.
Я не знала. Может, правильно. А может, я тоже достала калькулятор. Я тоже посчитала — часы, рубли, граммы борща. Я сделала то же самое, что и он. Только мой итог оказался больше. И что? Я победила? А почему тогда внутри пусто?
Вечером убрала двор. Вымыла мангал. Мясо сложила в контейнер — отнесла Клаве. Пирог завернула в плёнку. Гирлянду сняла — Лёша уехал, огоньки ни к чему.
Легла на веранде. Закрыла глаза. Слышала, как ветер шевелит яблоню. Гена посадил её за год до смерти. Она тогда была по колено. А теперь — выше крыши.
Я не плакала. Не умею уже. Просто лежала и думала: он ведь не плохой. Он правда работает много. Он правда устаёт. Он просто не понимает, что семья — это не про «дебет-кредит». И я не знаю, как ему объяснить. За семь лет не смогла.
Может, и не надо было при Клаве с Петром. Может, надо было одних позвать. Сесть, поговорить. Без блокнотов. Без таблиц. Без цифр.
Но он первый достал калькулятор.
Прошёл месяц. Роман на дачу больше не ездит. Ольга привозит Лёшу одна — раз в две недели. Лёша бегает по участку, рвёт малину, кормит Клавиного кота. Спрашивает: «А папа приедет?» Я говорю: «Может быть».
Роман не звонит. Ни разу за месяц. Ольга говорит — обиделся. Не ожидал, что я «его же оружием». Она говорит это осторожно, подбирая слова. Я слышу в её голосе усталость. Она разрывается. Между мной и мужем. Между дачей и квартирой. Между мамой, которая достала блокнот, и мужем, который достал таблицу.
Забор стоит ровный — он починил в июне. Крышу сарая я залатала сама. Кривовато, но не течёт. Мастера не вызывала. Из принципа или из упрямства — сама не пойму.
Клава говорит — правильно. Пётр при встрече сказал: «Галя, ты его на место поставила. Давно пора». Бывшая коллега Зина, которой я рассказала, сказала иначе: «А может, парень прав? Его время — его дело. А ты, Галь, считать в ответ — это как-то не по-матерински».
Не по-матерински. Может быть. Но я не мать ему. Я тёща. И я считала не для себя — а чтобы он увидел. Чтобы хоть раз поднял глаза от экрана и посмотрел на живую жизнь. На яблоню. На Лёшу. На борщ, который три часа варился.
Блокнот лежит в ящике. Рядом — тетрадь с посадками. На следующий год я хочу посадить вишню. Гена хотел вишню, но не успел.
Лёша звонит каждый вечер. Говорит: «Баб, а когда к тебе?» И я отвечаю: «Скоро, маленький. Скоро».
Он первый достал калькулятор. Я достала свой. Кто из нас неправ — я или он?