– Уважаемые родители, в этом году взнос на ремонт школы составляет пятнадцать тысяч рублей. Сдать нужно до конца октября. Реквизиты скину в чат.
Наталья Игоревна стояла у доски и говорила это так, будто зачитывала расписание уроков. Обыденно. Без паузы, без смущения. Как будто «пятнадцать тысяч с каждого» — это то же самое, что «принесите тетрадь в клетку».
Я сидел за партой дочери — третий ряд, вторая от окна. Парта маленькая, колени упирались в столешницу. Вокруг — родители, человек двадцать пять. Мамы в основном. Отцов — трое, считая меня. Все кивали. Одна женщина в переднем ряду записывала реквизиты в телефон, не дожидаясь чата.
– Наталья Игоревна, – я поднял руку. – А куда конкретно идут деньги?
Она посмотрела на меня. Замялась.
– На ремонт школы, Андрей Вячеславович. На текущий ремонт.
– Какой именно? Крыша, полы, стены? Есть смета?
– Смета — это к директору. Я только собираю.
– А на что собирали в прошлом году?
– Тоже на ремонт.
– А ремонт был?
Тишина. Женщина в переднем ряду перестала записывать. Мама справа от меня посмотрела в пол.
– Андрей Вячеславович, все вопросы к Геннадию Фёдоровичу, – сказала Наталья Игоревна и перешла к расписанию факультативов.
Я строитель. Бригадир отделочников. Двадцать лет в профессии — начинал с подсобника, сейчас у меня четверо в бригаде, работаем по области, коттеджи, квартиры, коммерческие помещения. Я знаю, сколько стоит ремонт. Любой. До рубля.
Школа номер семнадцать — типовое здание, три этажа, семидесятые годы постройки. Шестьсот учеников. Полина учится тут с первого класса, сейчас — в шестом. Каждый сентябрь — родительское собрание, каждый сентябрь — «взнос на ремонт». Я платил пять лет. Пять раз по пятнадцать тысяч — семьдесят пять тысяч из моего кармана.
И каждый сентябрь я провожал Полину в школу и видел одно и то же: потолок в коридоре второго этажа провисает — вода с крыши сочится, пятна плесени вдоль стыков панелей. Туалеты на первом этаже — двери сняты, кабинки без задвижек, плитка битая. Спортзал закрыт второй год — «аварийное состояние пола». Линолеум в классах — пузырями, подрезан в трёх местах скотчем. Окна — старые, деревянные, дует.
Пятнадцать тысяч с шестисот учеников — девять миллионов в год. За шесть лет — пятьдесят четыре миллиона рублей. Я смотрел на этот потолок и считал. Пятьдесят четыре миллиона. За эти деньги можно капитально отремонтировать три таких школы.
Где ремонт?
На следующий день после собрания я пошёл к директору. Записался через секретаршу — Ольгу Витальевну, сухую женщину с поджатыми губами. Она посмотрела на мою куртку со следами шпаклёвки и сказала: «Подождите в коридоре».
Ждал сорок минут. На стене коридора — стенд «Наши достижения». Грамоты, фотографии. На одной — Сальников, пожимает руку кому-то в костюме. Улыбается. На запястье — часы. Я прищурился. «Тиссо». Модель — «ПиАрЭс 516». Тысяч за восемьдесят. Хорошие часы. Не по зарплате директора школы.
Дверь открылась.
Кабинет — просторный, свежий ремонт. Ламинат на полу — «Квик Степ», бельгийский, тысяча двести за квадрат. Я узнал его сразу. Стены — покрашены, потолок — натяжной, матовый. Кондиционер. Кожаное кресло.
Сальников сидел за столом, откинувшись, пальцы сцеплены на животе. Крупный мужчина, седоватый, лицо полное, сытое. Часы — те самые.
– Андрей Вячеславович, слушаю вас.
– Геннадий Фёдорович, я хочу увидеть смету расходования родительских взносов.
Он не моргнул.
– Какую смету?
– На ремонт. Мы сдаём по пятнадцать тысяч каждый год. Шесть лет. Я хочу знать, на что потрачены деньги.
– Деньги расходуются на текущий ремонт. Замена труб, электрика, покраска.
– Какая покраска? Я вчера шёл по коридору второго этажа — там плесень. С потолка капает. Туалеты без дверей. Спортзал закрыт.
Сальников чуть выпрямился.
– Андрей Вячеславович, школе сорок пять лет. Износ — колоссальный. Мы делаем что можем. Взносы — добровольные. Не хотите платить — не платите.
– А если не заплачу?
Он посмотрел мне в глаза. Спокойно. И сказал:
– Никто не заставляет. Но практика показывает, что дети тех родителей, которые участвуют в жизни школы, получают больше внимания.
– Это угроза?
– Это факт. Доброго дня, Андрей Вячеславович.
Я вышел. Руки чесались — от шпаклёвки, от злости, от всего сразу. Прошёл по коридору, специально задрал голову — потолок. Плесень. Панель отошла, видно ржавую трубу. Сорок пять лет зданию, да. Но пятьдесят четыре миллиона — это не двадцать тысяч. Это другой порядок.
Я не заплатил.
Через неделю Полина пришла из школы. Тихая. Она вообще тихая девочка — в мать, наверное, не в меня. Отличница, любит рисовать, боится конфликтов. Когда мы с женой разводились, Полина три месяца не разговаривала ни со мной, ни с ней. Просто молчала.
– Пап, – сказала она вечером. – Меня пересадили.
– Куда?
– На последнюю парту. К стенке. Наталья Игоревна сказала — «временно, пока рассадку корректируем».
Рассадку. Полина сидела во втором ряду. Зрение — минус полтора, в очках. На последней парте ей доску не видно.
– Когда пересадили?
– Сегодня.
Я позвонил Наталье Игоревне. Она ответила быстро — слишком быстро, как будто ждала.
– Андрей Вячеславович, это временная мера. У нас новенький ученик, нужно место.
– Новенький — и ему нужно место именно на второй парте, где сидела девочка с плохим зрением?
Пауза.
– Я не решаю, – сказала она тихо. – Рассадку утверждает директор.
Директор. Конечно.
На следующей неделе Полина пришла из школы ещё тише. Физкультура.
– Нас не пустили в зал. Ну, тех, кто не сдал. Елена Борисовна сказала — спортзал после ремонта, только для тех, чьи родители участвовали.
– После какого ремонта? Спортзал закрыт второй год.
– Его открыли. На прошлой неделе. Линолеум новый положили.
Линолеум. Новый. В спортзале. Я решил проверить.
Приехал в школу в обед, когда Полина была на уроках. Зашёл через заднюю дверь — она всегда открыта, учителя курят на крыльце. Прошёл к спортзалу.
Дверь приоткрыта. Заглянул.
Линолеум — да, новый. Коммерческий, серый. Я присел на корточки, потрогал край. «Таркетт», толщина два миллиметра, линейка «Экстра». Тысяча сто за квадрат. Зал — примерно двести восемьдесят квадратных метров. Итого — триста восемь тысяч на материал. Плюс работа — тысяч семьдесят. Всего — около четырёхсот.
Четыреста тысяч. Из девяти миллионов. А остальные восемь миллионов шестьсот?
Я поднялся, прошёл по коридору. Потолок — тот же, плесень, провис. Туалеты — те же, без дверей. Окна — старые. Краска — облезшая. Ничего не изменилось, кроме линолеума в спортзале.
И то — не всем можно. Только тем, чьи родители «участвовали».
Я вернулся в кабинет директора. Ольга Витальевна сказала: «Геннадий Фёдорович занят». Я сказал: «Я подожду». Ждал двадцать минут. Дверь открылась.
– Опять вы, – сказал Сальников. Без улыбки.
– Опять я. Геннадий Фёдорович, мою дочь не пускают на физкультуру. За неуплату «добровольного» взноса.
– Я не в курсе. Это решение учителя.
– Учитель говорит — ваше решение.
– Вы неправильно поняли. Спортзал отремонтирован на средства, собранные родителями. Логично, что пользоваться им будут дети тех родителей, которые внесли вклад.
– Это государственная школа. Спортзал — муниципальное имущество. Вы не имеете права ограничивать доступ.
Он посмотрел на меня. Пальцы снова сцеплены на животе. Часы «Тиссо» блеснули.
– Андрей Вячеславович. Я тридцать лет в образовании. Вы — строитель. Давайте каждый будет заниматься своим делом. Я — школой. Вы — стенками.
– Хорошо, – сказал я. – Займусь стенками. Только сначала попрошу бухгалтерию показать мне отчёт о расходовании родительских средств. Как родитель — имею право.
– Обратитесь к Ольге Витальевне. Она выдаст копию.
Ольга Витальевна выдала. Четыре страницы. Акты выполненных работ, накладные на материалы, договор с подрядчиком — ИП Харченко. Суммы: ремонт спортзала — четыреста двадцать тысяч. Покраска фасада — триста десять тысяч. Замена труб — пятьсот восемьдесят тысяч. Электромонтажные работы — двести сорок тысяч.
Итого за год — миллион пятьсот пятьдесят тысяч. Из девяти миллионов собранных. Где остальные семь с половиной?
Я смотрел на накладные. Профессиональным глазом. Черепица «Браас», сорок два квадратных метра. Сайдинг «Миттен», сто восемьдесят квадратных метров. Водосточная система «Гранд Лайн».
Черепица «Браас». В школе — плоская кровля. Рулонная. Никакой черепицы. Зачем школе черепица «Браас» для скатной крыши?
Сайдинг «Миттен». Школа — кирпичная. Сайдингом не обшита. Зачем школе сто восемьдесят квадратов сайдинга?
Я сложил бумаги в папку. Руки были спокойные. Голова — нет.
Через неделю я ехал на объект. Заказчик — коттедж в посёлке «Сосновый», двадцать минут от города по объездной. Посёлок новый, участки по двенадцать-пятнадцать соток, заборы из профнастила, дома — от щитовых до кирпичных.
Я ехал по главной улице, искал нужный адрес. И увидел табличку. На заборе, справа от ворот. Синяя, с белыми буквами: «Сальников».
Я остановил машину. Вышел. Посмотрел.
Дом — двухэтажный, с мансардой. Терраса по фасаду, застеклённая. Свежий, новый — я видел по цвету швов кладки, по блеску водосточки, по чистоте отмостки. Строили год-полтора назад. Может, два.
И я узнал материалы.
Черепица «Браас». Бордово-коричневая, модель «Франкфуртская». Та самая, что в накладных школы.
Сайдинг «Миттен». Бежевый, серия «Орегон Прайд». Сто восемьдесят квадратных метров — как раз на такой дом.
Водосточная система «Гранд Лайн». Коричневая, диаметр сто двадцать пять. Новая, блестит.
Я стоял у забора и смотрел на этот дом. Профессиональным глазом оценил: фундамент — лента, сантиметров сорок. Стены — газоблок, утеплённый. Кровля — стропильная, с утеплением. Отделка — сайдинг. Окна — пластик, двухкамерные. Терраса — алюминиевый каркас, стеклопакеты.
Миллионов на восемь. Может, десять — если внутри нормальная отделка.
Зарплата директора школы — тысяч семьдесят пять. Откуда дача за восемь?
Я достал телефон. Сфотографировал дом. Крышу — крупным планом, чтобы видна была марка черепицы. Сайдинг — ближний план, маркировка на торце панели. Водосточку. Забор. Табличку «Сальников».
Потом сел в машину и поехал на объект. Работал до вечера. Шпаклевал стены заказчику. Руки работали, голова — тоже.
Вечером дома открыл ноутбук. Нашёл кадастровую карту. Участок в «Сосновом» — пятнадцать соток, кадастровая стоимость два миллиона четыреста. Собственник — Сальников Г.Ф.
Потом открыл накладные, которые дала бухгалтерия. Черепица «Браас», сорок два квадрата. Я прикинул площадь кровли дома по фото — скаты, мансардные окна, свесы. Получилось около ста пятидесяти квадратов. Значит, сорок два — это одна поставка. Были ещё. Через школу? Через другие каналы?
Сайдинг «Миттен», сто восемьдесят квадратов — это ровно на один дом такого размера. Школа сайдингом не обшита. Ни один квадрат.
Я закрыл ноутбук. Полина делала уроки в соседней комнате. Тихая, в очках, с последней парты.
– Пап, – позвала она. – А ты не будешь ничего делать? Ну, из-за школы?
– Буду.
– Только не скандаль, ладно? Мне там учиться.
Она смотрела на меня — глаза серые, материны. Тихие. Испуганные.
– Я не буду скандалить, – сказал я.
Я написал заявление в прокуратуру. Два дня составлял. Аккуратно, по пунктам. Приложил фотографии школы — потолок, туалеты, спортзал, коридоры. Приложил фотографии дачи — черепица, сайдинг, водосточка, табличка. Приложил копии накладных из бухгалтерии — черепица «Браас», сайдинг «Миттен», водосточка «Гранд Лайн». Приложил выписку из кадастра — участок Сальникова в «Сосновом». Приложил справку о средней зарплате директора школы в регионе.
Пятнадцать страниц с приложениями.
Отвёз лично. В приёмную прокуратуры, в окошко «Обращения граждан». Женщина за стеклом посмотрела на пачку, потом на меня.
– Объёмное.
– Тема объёмная.
Она зарегистрировала. Штамп, входящий номер. Я забрал копию с отметкой и поехал домой.
Через три недели позвонили. Помощник прокурора, Виталий Сергеевич. Молодой голос, деловой.
– Андрей Вячеславович, по вашему обращению назначена проверка. Нам нужна ваша помощь — вы как строитель можете провести визуальную оценку состояния школы?
– Могу.
– И адрес дачи вы указали — посёлок «Сосновый», участок двадцать три?
– Да.
– Мы выезжаем завтра. В десять. Сначала школа, потом — по адресу. Вы сможете присутствовать?
– Смогу.
Я положил трубку. Руки — спокойные. Привычно сухие, с белыми пятнами от шпаклёвки. Я посмотрел на них и подумал: двадцать лет я работаю руками. Строю, выравниваю, замазываю чужие трещины. А тут — трещина, которую шпаклёвкой не замажешь.
Утро. Десять часов. У школы — две машины. Серая «Шкода» прокуратуры, моя «Нива». Из «Шкоды» вышли трое — Виталий Сергеевич, помощник прокурора, молодой, в куртке поверх костюма. Женщина — эксперт, с папкой. И фотограф — парень с камерой.
Я повёл их по школе. Начали с первого этажа. Туалеты — я открыл дверь, показал. Кабинки без задвижек, две — без дверей вообще. Плитка на полу — битая, три штуки заменены кусками линолеума. Раковина — одна из трёх работает, остальные — без кранов.
– Шесть лет собирают по девять миллионов, – сказал я. – Вот туалет.
Фотограф снимал. Виталий Сергеевич записывал.
Второй этаж. Коридор. Потолок — я показал рукой. Провис панели, пятна влаги, плесень по стыку. Обои — пузырями, отклеились внизу. Стена у кабинета физики — трещина от пола до потолка, замазана краской, но видно.
– Это трещина несущей стены, – сказал я. – Её красить нельзя. Её обследовать надо.
Эксперт записывала. Фотограф снимал.
Спортзал. Линолеум — новый, да. Но стены — старые, краска облезла. Потолок — плитка, четыре штуки отсутствуют, видна проводка. Окна — деревянные, рассохшиеся, одно — с трещиной, заклеено скотчем.
– Линолеум — четыреста тысяч, – сказал я. – Это единственное, что я нашёл за шесть лет. Из пятидесяти четырёх миллионов.
В этот момент в спортзал вошёл Сальников. Он, видимо, узнал о проверяющих — секретарша доложила. Вошёл быстро, лицо красное, но держится ровно. Костюм, галстук, часы «Тиссо».
– Здравствуйте. Геннадий Фёдорович Сальников, директор. Мне не сообщили о проверке.
– Уведомление направлено вчера, – сказал Виталий Сергеевич. – Заказным письмом. По адресу школы.
– Я не получал.
– Ольга Витальевна получила. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь.
Сальников расписался. Посмотрел на меня. Узнал. Глаза сузились.
– Понятно, – сказал он. – Понятно, кто инициатор.
Я не ответил.
Проверяющие осмотрели школу за два часа. Потом Виталий Сергеевич сказал:
– Геннадий Фёдорович, нам нужно проехать по одному адресу. Посёлок «Сосновый», участок двадцать три.
Сальников не изменился в лице. Но я заметил — пальцы, сцепленные привычным жестом, дрогнули. Совсем чуть-чуть.
– Какое отношение это имеет к школе?
– Мы проверяем информацию, указанную в обращении гражданина Ветрова. Вы можете поехать с нами.
Он не поехал. Сказал — «занят, у меня уроки». Но когда мы выходили из школы, я увидел в окне второго этажа — он стоял и смотрел. Из кабинета с натяжным потолком и бельгийским ламинатом.
Посёлок «Сосновый». Двадцать минут по объездной. Участок двадцать три. Забор из профнастила, табличка «Сальников».
Я вышел из машины первый. За мной — Виталий Сергеевич, эксперт, фотограф.
Дом стоял — красивый, новый, ухоженный. Черепица «Браас», бордово-коричневая. Сайдинг «Миттен», бежевый. Водосточка «Гранд Лайн». Терраса с остеклением. Газон. Клумбы. Даже качели детские — хотя у Сальникова, насколько я знал, детей давно не было, внуки.
Фотограф начал снимать. Эксперт сверяла накладные с тем, что видела.
– Черепица «Браас», модель «Франкфуртская», – сказал я. – В накладных школы — закупка сорока двух квадратных метров черепицы «Браас» той же модели. Школа — плоская кровля. Черепица для скатной крыши. На школе её быть не может. А вот тут — пожалуйста.
Виталий Сергеевич кивал, записывал.
– Сайдинг «Миттен», серия «Орегон Прайд». В накладных — сто восемьдесят квадратов. Школа — кирпичная, сайдингом не обшита. Ни одного квадрата. А на этом доме — ровно сто восемьдесят. Могу замерить.
В этот момент ворота открылись. На крыльцо вышел Сальников. Приехал. Быстрее, чем мы. Наверное, сразу после нас выехал — другой дорогой.
Он стоял на крыльце своей дачи. Лицо — серое. Часы «Тиссо» блестели на запястье. За его спиной — сайдинг «Миттен». Над головой — черепица «Браас». Под ногами — крыльцо из клинкерной плитки, которая тоже наверняка есть в какой-нибудь школьной накладной.
Я стоял рядом с прокурорскими. Смотрел на него. И сказал:
– Геннадий Фёдорович, вы говорили — добровольный взнос. На ремонт школы. Вот школа — без ремонта. Потолок течёт, туалеты без дверей, дети на физкультуру не ходят. А вот ваша дача — из тех же материалов. Черепица «Браас», сайдинг «Миттен». Как в накладных. Совпадение?
Он молчал. Секунду, две, три. Потом сказал:
– Это всё мне подарила тёща. Это не ваше дело.
– Тёща подарила черепицу «Браас» в тех же объёмах, что закуплены для школы?
– Я буду говорить только с адвокатом.
Он развернулся и ушёл в дом. Дверь закрылась. Хорошая дверь, массив, с витражным стеклом.
Виталий Сергеевич повернулся ко мне.
– Спасибо, Андрей Вячеславович. Дальше мы сами.
Я кивнул. Сел в «Ниву». Руки на руле — сухие, с белыми пятнами. Пальцы слегка подрагивали. Не от холода.
Вечером Полина спросила:
– Пап, в школе все говорят, что ты привёл проверку.
– Да.
– Вика сказала, что её мама сказала, что ты «стукач».
Вика — Полинина подруга. Лучшая. Они с первого класса за одной партой сидели. До того, как Полину пересадили.
– А ты что думаешь? – спросил я.
Полина молчала. Потом:
– Я думаю, что в туалет в нашей школе страшно заходить. И что Лиза Кравченко в прошлом году упала в спортзале, потому что линолеум пузырём вздулся. И колено разбила.
– Вот поэтому.
Она кивнула. Но глаза были грустные.
Прошло четыре месяца. Прокуратура возбудила проверку. Нашли фиктивные акты на ремонтные работы, которые не проводились. Нашли подрядчика ИП Харченко — оказался двоюродный брат Сальникова. Нашли несовпадение сумм — собранных девять миллионов и потраченных полтора. Сальникова отстранили от должности на время расследования. Исполняющей обязанности назначили завуча — Татьяну Юрьевну, женщину жёсткую, но честную.
Половина родителей в чате написали мне «спасибо». Вторая половина — молчит. Некоторые перестали здороваться при встрече. Женщина из переднего ряда — та, что записывала реквизиты первой — увидела меня у школы и перешла на другую сторону улицы.
Наталья Игоревна, классная, при встрече отводит глаза. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Как будто меня нет.
Полину никто не травит — открыто. Но Вика перестала с ней сидеть. «Мама запретила общаться». Полина пришла домой, села на кухне и сказала:
– Пап, может, я в другую школу перейду?
Я перевёл её в четырнадцатую. Дальше от дома — двадцать минут на автобусе вместо пяти пешком. Но там потолок не течёт. И двери в туалетах — на месте.
Сальников прислал через знакомых: «Передай этому строителю — я его запомнил».
Я не ответил. Я строитель. Я двадцать лет строю. А он двадцать лет разрушал. Только строил он не стены — он строил дачу. За чужой счёт. За счёт шестисот детей, которые шесть лет ходили в туалет без дверей.
Правильно я сделал — или надо было молча заплатить и не ломать дочери школу?