Масло на сковороде шипело, как рассерженная змея, брызгаясь раскаленными каплями. Пять часов я простояла у этой плиты, не присев ни на минуту, и ноги гудели, будто я разгружала вагоны. В духовке доходило мясо по-французски, на столе стыли тарталетки, а в раковине росла гора грязной посуды, до которой мне еще предстояло добраться.
— Оксана, ну ты чего там копаешься? — голос Эдика из гостиной звучал нервно, с визгливыми нотками. — Они через пятнадцать минут будут, а у нас стол не накрыт!
Я выдохнула, сдувая со лба прилипшую прядь, и почувствовала, как желудок скрутило голодным спазмом. На разделочной доске лежал румяный обрезок багета, а рядом стояла открытая банка с красной икрой. Руки дрожали от усталости, когда я намазала тонкий слой масла и зачерпнула ложкой совсем немного, просто чтобы не свалиться в обморок.
Удар по руке был резким и хлестким, бутерброд выскользнул из пальцев и шлепнулся на столешницу маслом вниз.
— Ты совсем головой тронулась?! — Эдик стоял рядом, его лицо пошло красными пятнами. — Икру не тронь, это для Людочки!
Я опешила, глядя на перевернутый кусок хлеба, а потом подняла взгляд на мужа. Он смотрел на меня не как на жену, а как на вороватую прислугу, которую поймали с хозяйским серебром.
— Эдик, я есть хочу, я весь день на ногах, — голос прозвучал хрипло и жалко. — Там же целая банка, от одного бутерброда не убудет.
— Перебьешься! — он грубо отодвинул меня плечом от стола и схватил банку. — Людочка привыкла к люксу, это жена моего босса, а не твоя подружка с кассы. Им надо пустить пыль в глаза, а ты... вон, крабовые палочки пожуй или хлеб пустой. Не смей портить мне картинку успешной жизни!
Он начал с остервенением перекладывать содержимое в старую хрустальную икорницу, доставшуюся еще от бабушки. Я стояла и смотрела на его сутулую спину, обтянутую дорогой рубашкой, купленной на деньги, отложенные на мой стоматологический осмотр. Внутри было пусто: ни обиды, ни слез, только тупая усталость и странное чувство брезгливости.
— Уровень? — переспросила я тихо. — Эдик, мы эту икру полгода не покупали, а теперь ты трясешься над каждой икринкой.
— Закрой рот! — он шикнул, не оборачиваясь, и выскреб банку до дна. — От этого ужина зависит должность зама, и если Иван Петрович решит, что мы нищие, не видать мне повышения. Всё должно быть идеально, иди переоденься, от тебя луком несет.
В дверь позвонили, и Эдик мгновенно встрепенулся, натянув на лицо маску радушного хозяина. Он поскакал в коридор, рассыпаясь в приветствиях, а я медленно стянула фартук. Надо улыбаться и играть роль ради семьи, ради будущего, ради того, чтобы Эдик перестал ныть о недооцененности.
Вечер напоминал дурную театральную постановку, где все актеры переигрывают. Иван Петрович, грузный мужчина с тяжелым взглядом, сидел во главе стола, а рядом щебетала его жена Людочка — молоденькая, с хищным маникюром. Эдик вился вокруг них ужом, подливая коньяк и пододвигая салаты.
— Людмила, попробуйте, Ксюша специально рецепт искала! — он небрежно махнул в мою сторону вилкой. — А это моя хозяюшка, она у нас по хозяйству, звезд с неба не хватает, зато борщи варит.
Людочка скривила идеальный носик и потянулась к икорнице, захлопав ресницами.
— Ой, икра! Я так люблю, Эдуард, вы прямо угадали, а то в магазинах сейчас сплошная соль.
Она намазала икру на бутерброд толстым слоем, и я увидела, как напряглась шея Эдика. Людочка откусила, пожевала и закатила глаза от удовольствия.
— М-м-м! Божественно! — пропела она. — Ванечка, попробуй, икринки лопаются, сразу видно качество. Где брали, Эдуард?
Эдик расплылся в самодовольной улыбке, откидываясь на спинку стула, словно выиграл миллион.
— Специально для вас, Людмила, прямым рейсом с Камчатки заказывал! — он понизил голос до доверительного шепота. — У меня там свой человек на промысле, самолетом передали пару часов назад. Отдал ползарплаты, но для дорогих гостей ничего не жалко, мы же не будем кормить вас магазинной дешевкой.
— Ого, с Камчатки? — уважительно кивнул Иван Петрович. — Это серьезно.
— Ну а как иначе? — Эдик развел руками. — Я считаю так: если угощать, то лучшим. Терпеть не могу фальшь и дешевых хвастунов, честность — мой главный принцип в жизни.
— Ценю, — Иван Петрович поднял рюмку. — Золотые слова, Эдуард, честность и щедрость — вот качества моего будущего заместителя.
Они чокнулись, и Эдик победно зыркнул на меня: «Видела? Учись!». Меня замутило от этой лжи, ведь я знала наш бюджет до копейки и никакой Камчатки там не было. Но он врал так вдохновенно, что, казалось, сам верил в свою сказку про успешного добытчика.
— Ксюша, а вы почему не кушаете? — вдруг обратилась ко мне Людочка. — Такая вкуснятина пропадает.
— А она не любит! — выпалил Эдик, больно пихнув меня ногой под столом. — У нее аллергия, да и вообще она уже поела, пока готовила, правда, кисуля?
— Правда, — выдавила я плоским, чужим голосом.
— Иван Петрович, кстати, о рыбалке! — Эдик снова переключился на босса. — Вы говорили про щуку, а у меня тоже есть фото трофея, сейчас покажу!
Он похлопал себя по карманам, нахмурился и повернул ко мне голову. В его глазах был только жесткий, хозяйский приказ, какой отдают надоевшей собаке.
— Оксана, метнись в спальню, принеси телефон, живо! И давай пошевеливайся, Иван Петрович ждет.
Слово «метнись» ударило сильнее пощечины, в нем не было ни уважения, ни просьбы. Я медленно встала, чувствуя, как ножки стула противно скрежетнули по плитке, и вышла в темный коридор.
На тумбочке в спальне лежал его смартфон с незаблокированным экраном. Я взяла теплый гаджет в руки и увидела открытый мессенджер — переписку с его дружком Максом. Последнее сообщение было отправлено десять минут назад, и буквы запрыгали перед моими глазами.
«Макс, прикинь, сегодня шеф со своей гламурной дурой Людочкой припрутся. Купил им в дискаунтере имитацию икры из водорослей и желатина по 60 рублей. Эти лохи пафосные разницу всё равно не поймут, я её в хрусталь переложил! Вкус идентичный, а выглядит богато. Ха-ха! Пусть жрут водоросли и думают, что это элитка, экономия должна быть экономной!»
Внизу красовался смеющийся смайлик.
Внутри меня что-то оборвалось, рухнула стена, за которой я годами прятала свое достоинство. Шестьдесят рублей, водоросли и желатин — вот цена его «честности» и «уровня». Он ударил меня по рукам и выставил воровкой ради этой дешевой подделки, которой кормил гостей, считая их идиотами.
Я подняла голову и увидела свое отражение в зеркале шкафа: уставшая женщина в старом платье, женщина, которая должна «метнуться».
— Нет, — прошептала я одними губами.
Я не понесла телефон на кухню, а развернулась и пошла в гостиную, где висела огромная плазма — главная гордость Эдика. Телевизор был подключен к той же домашней сети, что и смартфон, и палец сам завис над иконкой «Трансляция экрана».
Из кухни доносился заливистый смех мужа, который продолжал травить байки про рыбалку. Я понимала, что это конец его карьере, нашему браку и всей этой липкой лжи, но мне было всё равно. Я хотела только одного — стереть самодовольную ухмылку с его лица.
Я нажала кнопку.
Экран плазмы вспыхнул, и чат с Максом развернулся на всю диагональ, показывая каждое слово в огромном разрешении. Черные буквы на белом фоне выглядели как приговор.
Сделав глубокий вдох, я зашла на кухню и встала в дверном проеме. Эдик сидел спиной к гостиной, держа вилку с грибочком, но гости уже не смотрели на него. Их взгляды были прикованы к стене за его спиной, к светящемуся экрану, который было прекрасно видно через широкую арку.
Людочка замерла с открытым ртом, и желатиновая икринка медленно сползла с бутерброда, шлепнувшись ей на блузку жирным пятном. Лицо Ивана Петровича начало наливаться густым, багровым цветом, а вилка с громким звоном выпала из его руки на тарелку.
Смех Эдика оборвался, словно выдернули шнур, он растерянно улыбнулся:
— Иван Петрович? Что-то не так? Вам плохо?
Он проследил за их остекленевшими взглядами и начал медленно поворачивать голову назад. Разговоры за столом умерли, только гудение холодильника казалось оглушительным в этой паузе.
Я шагнула вперед, взяла тарелку с крабовыми палочками, которые он швырнул мне час назад, и с ласковой улыбкой поставила её перед онемевшим мужем.
— Эдик, кушай, милый, они хотя бы настоящие.