Начало было похоже на сказку. Чудесные роды — если, конечно, можно назвать «чудесным» этот титанический труд. Мы с малышом работали как одна команда, и вознаграждением стал первый крик нового человека. Крепкий мальчишка, 8/8 по шкале Апгар — идеальный старт.
Через два часа, когда адреналин немного утих, меня перевели в палату. Сына забрали в детское отделение, чтобы дать мне возможность прийти в себя. Вечером его принесли: тугой, теплый сверток, из которого виднелся лишь крошечный носик и спящие глазки. Я не могла надышаться им, не зная, что эта идиллия продлится всего несколько часов.
Первая ночь превратилась в ад. Сын просыпался каждые полчаса, заходясь в плаче. Он пытался взять грудь, но тут же бросал её, задыхаясь. Его носик не дышал. Вместо мерного сопения я слышала пугающие хрюкающие звуки, которые то и дело переходили в опасные захлебывания.
Я бегала к дежурному посту, как в тумане.
Первый визит: Медсестра забрала его «прочистить носик». Вернула спящим. Я выдохнула.
Второй визит: Через два часа всё повторилось. Снова процедуры, снова временное облегчение.
Утром врач на обходе предположил, что это последствия аспирации (откачивания слизи) сразу после рождения — мол, повредили нежные сосуды, скоро пройдет. Но на третий день тон врачей изменился.
«У ребёнка слишком узкие сосуды. Вены на голове просвечивают, родничок напряжен. Нужно УЗИ мозга. И билирубин растет — желтушка. Мы не выписываем вас домой, переводим сына в отделение патологии».
Земля ушла из-под ног. В тот момент слово «патология» звучало как приговор, а новость о том, что в нашем городе детей туда кладут без матерей, разбила мне сердце.
Сутки до выписки были самыми странными в моей жизни. Я была «здорова», а мой ребенок — «болен». Пока я ждала свои анализы и УЗИ, сына держали в педиатрии. Мне даже не приносили его на кормление.
Как опытная мама, я боролась за грудное вскармливание, но система работала против нас. Его кормили смесью из бутылочки, потому что из-за заложенного носа сосать грудь ему было слишком тяжело.
Мой ритуал: Каждые три часа я сцеживала молоко и... выливала его в раковину. Боль в груди смешивалась с душевной болью.
Последняя ночь: Впервые за долгое время я спала всю ночь. Это был горький отдых — физически я восстановилась, но проснулась с ощущением пустой колыбели.
Выписка обычно — это цветы, шары и улыбки. У меня всё было иначе. Мне дали полдня, чтобы побыть с сыном. Я прижимала его к себе, стараясь «запомнить» его кожей перед долгой разлукой.
Потом его забрали в соседнее здание, а я вышла к мужу одна. Было невыносимо ловить на себе любопытные взгляды счастливых семей. Хотелось просто исчезнуть, раствориться, лишь бы не отвечать на немой вопрос: «А где ребенок?»
В отделении патологии нас встретила чудесная женщина-врач. План был ясен: анализы, УЗИ, фототерапия. Но возникла новая преграда — тест на Ковид. Мои роды начались в 38 недель, я просто не успела его сдать.
Еще сутки я не могла зайти к сыну. Это время я провела в делах: оформляла документы, собирала пакеты с вещами, плакала в подушку и... продолжала сцеживаться по будильнику. Каждые три часа. Я знала: молоко — это единственная нить, которая связывает нас сейчас.
Когда тест пришел отрицательным, я буквально влетела в палату. Сын узнал меня. Он жадно взял грудь, и это была наша первая маленькая победа.
Обследование показало, что причиной всех бед была скрытая внутриутробная инфекция — эхо моей простуды во время беременности. Плюс небольшая гипоксия. Неделя антибиотиков, сеансы под синей лампой от желтушки — и вот мы, наконец, дома.
Мы полностью отказались от смеси в первый же день дома. Сейчас малышу 3 месяца. Это активный, улыбчивый карапуз, о проблемах которого напоминают только записи в медкарте. Иногда «плохое» начало — это просто долгий разбег перед счастливой жизнью.