Бас шёл через стену, как пульс. Ровный, тяжёлый, на низкой частоте — той, которую не глушат ни беруши, ни подушка, ни два одеяла. Я лежал на спине и чувствовал его рёбрами.
Час ночи. Суббота. За стеной — новые соседи. Переехали месяц назад, квартира тридцать девять, стена в стену с нашей спальней. Макс и Яна. Ему двадцать семь, ей двадцать пять. Он — что-то в IT, работает удалённо. Она — блогер. Я не знаю, что именно она снимает, но каждую пятницу и субботу к ним приходят от восьми до пятнадцати человек, и с десяти вечера начинается бас.
Я встаю в пять тридцать. Каждый день. Завод — в другом конце города, автобус в шесть двадцать. Девять лет я живу в этой квартире, девять лет встаю в пять тридцать, и девять лет у меня не было проблем со сном. До января.
Таня повернулась рядом.
– Опять, – сказала она в подушку. Не спросила — констатировала.
Я встал. Надел штаны. Вышел на площадку. Позвонил в тридцать девятую.
Открыл Макс. Волосы собраны в пучок, в руке — бокал с чем-то красным. За его спиной — мерцающий свет, силуэты, музыка. Из квартиры ударило басом так, что я почувствовал вибрацию в дверном косяке.
– О, сосед! – он улыбнулся. Широко, открыто. – Чё такое?
– Макс, час ночи. Мне на работу в пять тридцать. Можно потише?
– Да, бро, без проблем! Извини, реально. Щас убавим.
Он закрыл дверь. Я вернулся. Лёг.
Через двадцать минут бас стал громче.
Не показалось. Громче. Я слышал, как вибрирует стекло в оконной раме. Стакан на прикроватной тумбочке сполз на три сантиметра — я видел мокрый след на дереве.
Я натянул одеяло. Зажмурился. Считал. Бас бил ровно — бум, бум, бум. Как метроном, только метроном не заставляет тебя чувствовать каждый удар печенью.
В два часа стихло. Я уснул в два пятнадцать. Будильник в пять тридцать. Три часа пятнадцать минут сна.
На работе руки были ватные. Мастер спросил: «Серёг, ты чего? Расчёт посмотри — допуск не тот». Я посмотрел — ошибка в третьем знаке. Инженер с девятилетним стажем — ошибка в третьем знаке. Из-за баса через стену.
Следующие выходные. Пятница — музыка до часа. Суббота — гости с девяти вечера. Я позвонил в дверь в одиннадцать.
Макс открыл. Тот же пучок, тот же бокал. Другая рубашка. За спиной — кто-то хохотнул.
– Бро, – он поднял руку, как будто останавливал поезд, – расслабься. Выходные же.
– Макс, мне в пять тридцать вставать.
– Бро, ну серьёзно. Расслабься. Пойдём, выпьем лучше.
Я не пью. С двадцати двух лет — не пью. Но дело не в этом. Дело в том, что «расслабься» звучало не как предложение. Звучало как «отвали».
– Просто потише, – сказал я. – Пожалуйста.
– Да-да, конечно, бро. Без проблем.
Закрыл дверь. Через пять минут — без изменений.
В понедельник я написал записку. Вежливую, от руки. «Уважаемые соседи. Прошу вас соблюдать тишину после 23:00. Стена между нашими квартирами тонкая, бас проходит полностью. Я работаю на заводе, встаю в 5:30. Спасибо за понимание. Сергей, кв. 38».
Положил под дверь. Утром вышел на работу — записка лежала на полу у моей двери. Скомканная. Кто-то — Макс, Яна, один из гостей — поднял её, смял и бросил обратно.
Я поднял бумажный комок. Развернул. Мой почерк, ровный, инженерный. «Прошу вас соблюдать тишину». Смятый. Брошенный.
Таня стояла в дверях.
– Ну?
– Скомкали.
Она помолчала.
– Может, полиция?
– И что — каждые выходные участкового вызывать? Они приедут, составят протокол, штраф — пятьсот рублей. Макс заплатит и продолжит.
– А что тогда?
Я посмотрел на дверь кладовки. Там, за пуховиками и лыжами, стояла барабанная установка. Десять лет. С института. Pearl Export. Бас-бочка, рабочий, два тома, хай-хэт, крэш, райд. Я играл в группе на третьем курсе — гаражный рок, никакого таланта, просто молотил. Потом институт закончился, группа распалась, барабаны переехали в кладовку.
– Может, выкинем уже эти барабаны? – сказала Таня. – Десять лет стоят, место занимают.
– Нет, – ответил я. – Пусть стоят.
Я ещё не знал зачем. Или уже знал — но не признавался себе.
Третья неделя. Пятница — тишина. Я лёг в десять, проснулся отдохнувшим. Подумал: может, услышали. Может, кто-то другой поговорил. Может, надоело самим.
Суббота.
Девять вечера — первые гости. Голоса на площадке. Хлопанье двери. Смех. В десять — музыка. В одиннадцать — бас. Тот самый. Ровный, тяжёлый, в рёбрах.
Я не пошёл звонить. Четыре раза — хватит. Просил, объяснял, записку писал. Скомкали.
Лежал. Таня лежала рядом. Молчали.
В полночь на площадке зашумели. Я встал, посмотрел в глазок. Трое парней курили у нашей двери. Пепел — на коврик. Бычки — на пол. Один прислонился к нашей двери спиной — я видел его затылок через глазок.
Я открыл. Парень отлетел.
– Мужик, ты чё?
– Это мой коврик, – сказал я. – И моя дверь.
– Ну извини, бро.
Бро. Все они говорили «бро». Как пароль. Как «отвали» на вежливом.
Они ушли внутрь тридцать девятой. Я подобрал три бычка с пола. Вынес в мусорку. Вернулся.
Петрович стоял на лестничной площадке в халате. Квартира тридцать четыре — этажом ниже.
– Не спишь? – спросил он.
– Нет.
– Я тоже. Но я старый, мне всё равно не спится. А тебе — на завод.
Петрович — бывший военный. Шестьдесят два года. Ни разу не жаловался, ни разу не вызывал полицию. Стоял в халате, смотрел на меня снизу вверх и молчал.
– Держись, Серёга, – сказал он. И ушёл.
Три часа ночи. Стихло. Я лёг. Будильник — в пять тридцать. Но глаза не закрывались. Лежал и смотрел в потолок. Таня дышала рядом — ровно, неглубоко. Не спала тоже, но притворялась.
Два с половиной часа сна. Может, два. Может, полтора — я не помню, когда отключился.
Проснулся в шесть. Без будильника. Воскресенье. Идти никуда не надо. Но сон не шёл — в голове стоял бас. Фантомный, как звон после удара.
Я лежал и думал.
Завтра воскресенье. Они легли в четыре. Встанут в двенадцать. Может, в час. Макс работает из дома — я слышу через стену, как он разговаривает в микрофон. Обычно начинает в полдень.
По закону шуметь можно с семи утра. Я проверил — вчера ночью, пока не спал, залез в телефон, нашёл постановление. С семи до двадцати трёх — ремонтные работы, музыка, любой шум. Барабаны — это музыка. С семи утра — имею право.
Я встал. Было шесть двадцать.
Пошёл к кладовке. Открыл дверь. Отодвинул пуховики, сдвинул лыжи. Вот они. Pearl Export. Чёрные, пыльные, с матовым покрытием. Десять лет.
Я достал бас-бочку. Тяжёлая, неуклюжая. Протащил в комнату — ту, что стена в стену с тридцать девятой. Вернулся за рабочим барабаном. За томами. За стойками. За тарелками. Хай-хэт, крэш, райд — холодный металл в руках, забытое ощущение.
Расставил. Подтянул пластики — были расслаблены, но звучали. Педаль бас-бочки скрипнула — капнул масла из кухни. Сел на табурет.
Таня стояла в дверях. Волосы растрёпаны, глаза красные от недосыпа.
– Серёж, ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Это же весь подъезд услышит.
– Они тоже не спали. Четыре субботы подряд. Весь подъезд.
– Серёж.
– Тань, я четыре раза просил. Записку написал — скомкали. Я не спал два с половиной часа. Два с половиной.
Она молчала. Смотрела на барабаны. Потом на меня. Потом снова на барабаны.
– Ладно, – сказала она. – Я в ванну. С берушами.
Закрыла дверь.
Я взял палочки. Vic Firth 5A, белые, деревянные. Десять лет лежали в чехле. Удобные, как будто вчера играл. Руки помнили.
Посмотрел на часы. Шесть пятьдесят семь.
Три минуты.
Я ждал. Сидел на табурете, палочки в руках, ноги на педалях, и смотрел, как цифры на телефоне меняются. Шесть пятьдесят восемь. Пятьдесят девять.
Семь ноль-ноль.
Первый удар — бас-бочка. Глухой, тяжёлый, в пол. Я почувствовал его ступнями. Тот же бас, который бил мне в рёбра через стену четыре субботы подряд. Только теперь — мой.
Рабочий барабан — резкий, сухой. Хай-хэт — шипящий, металлический. И дальше — ритм. Простой, рок-н-ролльный, четыре четверти. Бас — рабочий — бас-бас — рабочий. Как в институте. Руки помнили.
Через пять минут я разогрелся. Перешёл на заполнения — шестнадцатые по хай-хэту, синкопы по томам, крэш на сильную долю. Громко. Очень громко. Барабанная установка в квартире — это не гитара за стеной. Это землетрясение. Каждый удар — через пол, через стены, через потолок.
Через двадцать минут — стук в стену. Глухой, частый. Кулаком.
Я не остановился.
Через сорок минут — звонок в дверь. Длинный, нервный, палец не отпускал кнопку.
Я положил палочки. Встал. Открыл.
Макс. В трусах. Волосы не в пучке — висят, мятые. Глаза красные, опухшие. Лицо — серое.
– Ты чё творишь?! – голос хриплый, сорванный.
– Репетирую.
– Какой репетирую?! Семь утра!
– Семь сорок. И по закону — можно. С семи. Я проверил.
– У меня голова раскалывается!
Я посмотрел на него. На мятое лицо, на красные глаза, на трусы с какими-то пальмами. И сказал:
– У меня раскалывалась четыре субботы подряд. Четыре раза я звонил в твою дверь. Записку написал — ты её скомкал. Расслабься, бро.
Макс открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Это другое! – сказал он. – Мы просто музыку слушаем, а ты долбишь как ненормальный!
– Твоя музыка — мой бас через стену в три ночи. Мои барабаны — твой бас через стену в семь утра. Разницы нет. Кроме одной: я имею право. А ты в три ночи — нет.
Он стоял. Я стоял. Между нами — метр коридора и месяц недосыпа.
– Ладно, – сказал он. Тихо, сквозь зубы. – Понял.
Развернулся. Ушёл. Хлопнул дверью.
Я закрыл свою. Вернулся к барабанам. Посмотрел на часы. Семь сорок пять.
Сел. Взял палочки.
И играл до половины десятого. Два с половиной часа. Ровно столько, сколько спал.
Когда остановился, в квартире звенела тишина. Руки гудели. Пластики были мокрые от пота. На полу — пыль, сбитая вибрацией с полок.
Таня вышла из ванной. Беруши в руке. Посмотрела на меня. На барабаны. На пот на футболке.
– Наигрался?
– Наигрался.
– И что теперь?
– Теперь — посмотрим.
Она покачала головой. Не одобрительно и не осуждающе. Просто покачала.
Я сел на диван. Тихо. В тридцать девятой — ни звука. Ни баса, ни голосов, ни шагов. Полная, мёртвая тишина.
И я подумал: может, услышали. А может — через стену сейчас так же лежит Макс и думает, чем ответить.
Прошло три недели.
Вечеринок не было две субботы подряд. Тишина. Полная. Я спал по семь часов — впервые за два месяца.
На третью субботу — музыка. Я напрягся. Но в одиннадцать — тишина. Выключили. Сами. Без звонков, без записок, без барабанов.
Макс не здоровается. Проходит мимо, глядя в телефон. Яна — тоже. Один раз столкнулись у лифта, она посмотрела на меня так, как смотрят на тараканов — коротко и с отвращением. Ничего не сказала.
Петрович пожал мне руку в лифте. Крепко, по-военному.
– Молодец, Серёга. Давно надо было.
Потом помолчал и добавил:
– Только я в то воскресенье тоже не спал. Из-за твоих барабанов.
Я посмотрел на него. Он не улыбался.
– Извини, Петрович.
– Ладно. Один раз — можно.
Таня считает, что я перегнул. «Можно было вызвать участкового, написать заявление, как нормальный взрослый человек. А ты — барабаны. Как в общежитии на первом курсе». Она права — наверное. Но участковый — это месяц ожидания, протокол, штраф пятьсот рублей, и в следующую субботу — бас через стену снова.
Барабаны стоят в комнате. Я не убираю. Таня обходит их, как мебель. Говорит — «пылесборник». Но не настаивает. Знает зачем.
На всякий случай.
Четыре раза просил. Записку написал — скомкали. Месяц не спал. В воскресенье утром, по закону, с семи — два с половиной часа барабанов. Ровно столько, сколько я спал.
Перегнул? Или по-другому они бы не поняли?