Когда Лена возвращалась в родной городок после семи лет столичной гонки, она мечтала прижать к себе мать и выдохнуть. Она не знала, что вместо маминых объятий её ждет замок на двери, чужие люди в спальне и нож в спину от того, кому она верила больше жизни.
***
Я стояла на перроне, вдыхая густой запах мазута и привокзальных беляшей. Господи, неужели я дома? Семь лет в Москве пролетели как в мясорубке: отчеты, дедлайны, съемные углы и вечный кофе на бегу.
— Леночка, ты доехала? — голос Игоря в трубке звучал как всегда уверенно и немного покровительственно.
— Да, Игорек, только сошла. Воздух тут... другой совсем. Тихий.
— Слушай, ты там не задерживайся. Мать обними, вещи забери и назад. У нас через месяц свадьба, дел невпроворот. Ресторан сам себя не закажет.
Я улыбнулась, поправляя на пальце кольцо с бриллиантом. Игорь был моей скалой. Успешный юрист, красавец, он вытащил меня из депрессии после очередного сокращения.
— Конечно, любимый. Расцелую маму, сообщу ей новость лично, а не по видеосвязи, и сразу обратно.
— Ну, давай. Люблю, целую, — он быстро сбросил вызов. Работа. Всегда работа.
Я вызвала такси. Старая «Лада» подпрыгивала на ухабах, а я смотрела на знакомые пятиэтажки. Вот школа, где я рыдала из-за первой двойки. Вот парк, где Пашка... Нет, о Пашке думать нельзя. Это в прошлом. Глубоком и заросшем быльем.
— Приехали, дочка, — буркнул таксист. — С тебя триста.
— Сколько?! Тут ехать пять минут! — я возмутилась чисто по-московски.
— А бензин нынче почем? Не нравится — пешком ходи, столичная штучка!
Я сунула ему купюры и выскочила из машины. Сердце колотилось. Пятый этаж, третья квартира слева. Я даже не звонила маме последнее время — хотела сделать сюрприз.
Я вставила ключ в замочную скважину. Он не повернулся. Попробовала еще раз. Никак.
— Да что ж такое... Заело? — пробормотала я.
В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла женщина в ярком халате с леопардовым принтом и с полотенцем на голове.
— Ты че тут скребешься, милка? Ошиблась адресом?
— Я... я к маме. К Анне Петровне. Я Лена, её дочь. А вы кто?
Женщина окинула меня презрительным взглядом, вытирая руки о подол.
— Какая еще дочь? Нет тут никакой Анны. Мы эту квартиру месяц назад купили у племянника её.
— У какого племянника? — у меня потемнело в глазах. — У мамы нет племянников.
— Слышь, девка, иди отсюда по-хорошему. У меня муж спит после смены, разбудишь — мало не покажется!
Дверь захлопнулась перед моим носом. Я осталась стоять в темном подъезде, чувствуя, как холод ползет от ног к самому сердцу.
***
Телефон в руке казался куском льда. Я набрала маму. «Абонент временно недоступен». Снова и снова.
— Этого не может быть... — шептала я. — Мама, ну где же ты?
Я бросилась к соседке, бабе Зине. Та открыла не сразу, долго смотрела в глазок, гремя цепочкой.
— Зинаида Марковна, это я, Лена! Что случилось? Где мама?!
Старушка охнула, прикрыв рот ладонью.
— Леночка... Деточка... А ты разве не знаешь?
— Что я должна знать?! Говорите немедленно!
— Анечка-то... преставилась она. Три недели как схоронили.
Мир вокруг меня просто перестал существовать. Я слышала гул в ушах, видела, как шевелятся губы бабы Зины, но смысл слов доходил как через слой ваты.
— Как схоронили? Почему мне не сказали?! Я же звонила!
— Так телефон-то её Колька забрал. Племянничек этот липовый. Он тут крутился последний месяц, всё за Анечкой ухаживал. Говорил, что ты в Америку уехала и знать мать не хочешь.
— Какой Колька?! Зинаида Марковна, у мамы только брат был в Самаре, он умер десять лет назад!
— Ох, Леночка, заходи в дом, — старушка потянула меня за рукав. — Чаю выпьешь, а то на тебе лица нет.
В маленькой кухоньке, пропахшей корвалолом, я узнала страшную правду. Мама начала сдавать полгода назад. Сердце. А тут появился этот Николай. Представился дальним родственником.
— Он её так обхаживал! И продукты носил, и полы мыл. Мы-то, дуры старые, радовались за неё. А она всё плакала, мол, Леночка не звонит, письма не пишет.
— Я звонила каждый день! — закричала я, ударив кулаком по столу так, что зазвенели старые блюдца. — Каждый божий день, Зинаида Марковна! Почему она не брала трубку?!
— Так телефон-то её Колька к рукам прибрал сразу, как она слегла, — вздохнула баба Зина, вытирая слезы краем фартука. — Он же нам всем пел, что ты в своей Москве по заграницам мотаешься, что тебе не до матери.
— Да как же не до матери?! — у меня внутри всё клокотало. — Я когда дозвониться не могла, мне сообщения приходили! С её номера! «Леночка, я в огороде, говорить не могу, горло болит», «Доченька, прилегла отдохнуть, не трезвонь, голова раскалывается». Я верила! Думала, ну, болеет человек, не хочет голосом расстраивать...
— Ох, деточка, — баба Зина покачала годовой. — Это он, ирод, писал. Он же всё подстроил. Анечка-то в последние дни и телефон в руках держать не могла, а он сидел рядом, поди, и строчил тебе эти отписки, чтоб ты не приехала раньше времени и бизнес его не испортила.
Я похолодела. Перед глазами всплыли те самые СМС. Короткие, сухие. Я еще удивлялась: мама всегда писала с кучей восклицательных знаков, а тут — как обрезало. Но я списывала это на старость, на усталость, на то, что ей тяжело попадать по кнопкам. Какая же я была дура! Какая самоуверенная городская дура!
— Он же её в изоляции держал, — продолжала соседка. — Мы стучим — не открывает. Говорит: «Спит Анна Петровна, врач заходить запретил, инфекция». А сам, видать, в это время бумаги ей на подпись подсовывал. А когда она умерла, он быстро так всё обстряпал...Похороны скромные, квартиру продал за неделю. Сказал, что у него доверенность есть и завещание.
Я схватилась за голову.
— Какое завещание? Мама бы никогда...
— Так он её, видать, опоил чем-то или запугал. Он же черный риелтор, поговаривают.
Я выскочила из квартиры, не разбирая дороги. Мне нужно было к Игорю. Он юрист, он поможет. Он всё разрулит.
— Игорь! — зарыдала я в трубку, когда он наконец ответил. — Мама умерла! Её квартиру продали! Игорь, мне страшно!
— Лена, успокойся, — его голос был сухим и каким-то отстраненным. — Это прискорбно. Но я сейчас очень занят. У меня важная сделка.
— Какая сделка?! У меня жизнь рухнула!
— Лена, не истери. Я перезвоню вечером.
Связь оборвалась. Я стояла посреди улицы, а мимо проходили люди, смеялись, спешили по делам. У меня не было матери, не было дома, и, кажется, у меня больше не было Игоря.
***
Ночевать пришлось на вокзале. В гостинице заломили такую цену, что моих оставшихся денег хватило бы дня на три. Я сидела на жестком кресле, прижимая к себе сумку.
— Ленка? Колесникова? Ты, что ль?
Я подняла глаза. Передо мной стоял высокий мужчина в полицейской форме. Лицо знакомое, но резкое, мужское.
— Паша? — прошептала я.
Павел Савельев. Моя первая любовь. Тот, кого я бросила ради «блестящего будущего» в столице. Тот, чьи письма я перестала открывать через полгода жизни в Москве.
— Ты что тут делаешь ночью? — он нахмурился, присаживаясь рядом. — Вид у тебя, прямо скажем, не фонтан.
— Мама умерла, Паш... — я снова начала всхлипывать. — И квартиры нет. И Колька какой-то...
Паша помрачнел. Он не стал охать и ахать. Он просто взял мою сумку.
— Пошли. У меня тут машина за углом.
— Куда мы?
— Ко мне. Не на вокзале же тебе спать. Заодно расскажешь всё по порядку. Как дежурный офицер, я обязан зафиксировать подозрительную активность. А как... как старый знакомый, просто не дам тебе пропасть.
В его холостяцкой квартире было чисто и пусто. Он налил мне крепкого чая, бросил в него две ложки сахара.
— Пей. Тебе глюкоза нужна. Теперь рассказывай про племянника.
Я выложила всё. Про Николая, про продажу квартиры, про молчание Игоря. Паша слушал, записывая что-то в блокнот.
— Николай Волков, — процедил он сквозь зубы. — Знаю я этого «племянника». Проходил по двум делам, но скользкий, гад, как мыло. Всегда чист перед законом.
— Паш, что мне делать? У меня же ничего не осталось.
— У тебя есть я, — он осекся. — В смысле, закон на твоей стороне. Завтра пойдем в архив, поднимем документы. Не могла твоя мать на него всё переписать в здравом уме.
— Спасибо тебе... — я посмотрела на него. — Паш, а как же... Валя? Мне говорили, вы вместе.
Паша усмехнулся, но глаза остались холодными.
— Валя? Валя нашла вариант подороже. Уехала в область с каким-то бизнесменом. Видимо, у вас, девчонок, это в крови — искать, где трава зеленее.
Мне стало невыносимо стыдно.
— Прости меня.
— Забудь. Старое дело. Спи на диване, я в спальне. Завтра будет тяжелый день.
Ночью мне снилась мама. Она стояла в нашем старом коридоре и махала мне рукой, а за её спиной стоял Игорь и смеялся, держа в руках ключи от моей квартиры.
***
Утро началось со звонка Игоря. Я схватила трубку, надеясь услышать слова поддержки.
— Лена, я подумал... Нам нужно взять паузу.
Я замерла с зубной щеткой в руке.
— Какую паузу, Игорь? О чем ты?
— Твои проблемы с квартирой... это криминал. Мне, как будущему партнеру фирмы, не нужны такие репутационные риски. Да и вообще, я понял, что мы разные люди. Ты слишком эмоциональна.
— Ты меня бросаешь? Сейчас?! Когда мне негде жить?!
— Я перевел тебе пятьдесят тысяч на карту. А на счет твоих вещей, ... я вышлю курьером. Прощай.
Гудки. Короткие, как выстрелы. Я швырнула телефон в стену. Экран треснул, но аппарат выжил.
— Эй, ты чего там крушишь? — в дверях появился Паша.
— Он меня бросил, Паш! Мой «надежный» Игорь! Из-за «репутационных рисков»!
Паша подошел и просто положил руки мне на плечи.
— Значит, грош ему цена. Радуйся, что сейчас узнала, а не после свадьбы. Собирайся, я узнал кое-что про твою квартиру.
Мы поехали в нотариальную контору. Нотариус, сухая женщина в очках, долго листала бумаги.
— Да, вот завещание Анны Петровны Колесниковой. Всё имущество передается Николаю Сергеевичу Волкову.
— Это подделка! — выкрикнула я.
— Подпись заверена. Есть видеофиксация, — женщина развернула монитор.
На экране я увидела маму. Она выглядела очень плохо — бледная, руки дрожат. Рядом стоял тот самый Николай, ласково придерживая её за плечо.
— Подписывайте, тетушка, — шептал он на видео. — Дочке-то вашей некогда, она там, в Москве, замуж за миллионера выходит. А я вас не брошу.
Мама плакала. Она взяла ручку и поставила подпись.
— Видите? — нотариус закрыла папку. — Всё добровольно.
— Добровольно?! — я едва не сорвалась на крик. — Вы не видите, что она в предобморочном состоянии? Что он на неё давит?
— Девушка, я фиксирую факт. Идите в суд, если не согласны.
Мы вышли на улицу. Я чувствовала себя раздавленной.
— Паш, это конец? Он забрал всё.
— Нет, не конец, — Паша прищурился. — Я заметил одну деталь на видео. На столе стоял стакан с какой-то мутной жидкостью. И мама твоя постоянно облизывала губы. Это признак воздействия определенных препаратов.
— Ты думаешь, он её травил?
— Думаю, он её «подготавливал». И я знаю, где достать экспертизу, если мы найдем те самые лекарства у него дома.
***
— Мы не можем просто ворваться к нему, — Паша расхаживал по кабинету. — Нужен повод. Или свидетель.
— Я пойду к нему, — решительно сказала я. — Скажу, что хочу забрать мамины фотографии. Личные вещи.
— Опасно, Лен. Он поймет, что ты копаешь.
— Пусть понимает. Мне терять нечего.
Паша долго смотрел на меня, потом достал из стола маленькое устройство.
— Это скрытый диктофон и маячок. Пристегни к кофточке. Если он хоть пальцем тебя тронет — я ворвусь через секунду.
Николай жил в частном секторе, в добротном кирпичном доме. Когда я позвонила в калитку, он вышел не сразу.
— Чего тебе, наследница без наследства? — ухмыльнулся он. У него были гнилые зубы и холодные глаза хищника.
— Я за вещами мамы. Фотоальбомы, письма. Вам-то они зачем? Продайте мне их, если хотите.
Он прищурился.
— Заходи. Только быстро.
В доме пахло лекарствами и запустением. На комоде я увидела мамину любимую вазу. Сердце облилось кровью.
— Ну, ищи свои фотки, — он кинул мне коробку в углу. — И проваливай. Я этот дом завтра тоже выставляю на продажу.
Я начала копаться в коробке, незаметно оглядывая комнату. На кухонном столе я заметила пузырек.
— А что это у вас, Николай Сергеевич? Сердце пошаливает? — я постаралась, чтобы голос звучал непринужденно.
— Не твое собачье дело! — он вдруг резко изменился в лице. Подошел ко мне вплотную. — Ты чего тут вынюхиваешь, а? Думаешь, Пашка-мент тебе поможет? Да я его самого под статью подведу, если не угомонитесь.
— Вы её убили, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Вы её медленно убивали этими каплями.
Он расхохотался, и этот смех был страшнее любого крика.
— А хоть бы и так? Попробуй докажи. Старуха сама пила, что давали. Она верила мне больше, чем тебе, родной дочке, которая за семь лет три раза приехала!
— Она меня ждала!
— Ждала? Да она проклинала тебя в последний день! Сказала: «Пусть Коле всё достанется, а Ленка пусть сгниет в своей Москве».
Я не выдержала и замахнулась, чтобы дать ему пощечину. Он перехватил мою руку, больно сжав запястье.
— Уходи, сучка. Пока жива.
Он вышвырнул меня за калитку. Я упала на колени, раздирая кожу. Паша подбежал через секунду.
— Ты слышал? — прошептала я, показывая на диктофон.
— Слышал. Но этого мало для суда. Зато я успел сфотографировать через окно тот пузырек. Это «Атропин» в большой дозе. Вызывает галлюцинации и подавление воли.
***
Следующие два дня превратились в ад. Паша копал под Волкова, я обивала пороги прокуратуры. Выяснилось, что Николай уже «наследовал» жилье у двух одиноких стариков в соседнем районе. Схема была отработана до мелочей.
А вечером мне позвонил Игорь.
— Лена... Прости меня. Я был неправ.
— Что, «репутационные риски» снизились? — язвительно спросила я.
— Нет, просто... Я узнал, что Волкова взяли в разработку. И если ты вернешь квартиру, это будет хороший актив. Давай начнем сначала? Я даже могу быть твоим адвокатом. Бесплатно.
Я слушала его и не верила, что когда-то хотела выйти за него замуж.
— Игорь, иди к черту. Вместе со своим активом.
Я заблокировала его номер навсегда.
В тот же вечер Паша пришел домой поздно, злой и уставший.
— Твою мать, Лен! Прокурор не дает санкцию на обыск. Говорит, косвенные улики. Нам нужно что-то железное.
— У мамы был тайник, — вдруг вспомнила я. — В старом пианино, которое стояло в гостинной. Она там всегда хранила важные бумаги. Если этот гад его не нашел...
— В какой гостинной?
— В доме отдыха, где она работала последние годы. У неё там была своя каморка.
Мы помчались туда ночью. Старый санаторий «Дубрава» встретил нас темными окнами. Мы пробрались в административный корпус. Вот оно — старое, рассохшееся пианино.
Я засунула руку под нижнюю деку. Пальцы нащупали холодный металл. Шкатулка!
Мы открыли её прямо там, под светом фонарика. Там лежали мамины письма ко мне. Сотни писем. Неотправленных.
«Леночка, Коля говорит, ты сменила адрес и не хочешь меня слышать. Я не верю, доченька. Я пишу это на случай, если он...»
В конце лежала записка, написанная слабеющей рукой:
«Я, Колесникова Анна Петровна, заявляю, что всё, что я подпишу в пользу Николая Волкова, сделано под угрозой смерти. Он дает мне горькую воду, от которой я всё забываю. Помогите мне».
Рядом лежал диктофон. Мама записала их разговор, где Николай прямым текстом угрожал ей, если она не подпишет дарственную.
— Вот и всё, — тихо сказал Паша. — Теперь ему не отвертеться.
***
Суд длился три месяца. Николая Волкова приговорили к двенадцати годам колонии строгого режима. Выяснилось, что он был причастен еще к нескольким смертям. Квартиру мне вернули, а сделку купли-продажи признали недействительной.
Я стояла в маминой комнате. Теперь здесь пахло не лекарствами, а чистотой и лавандой. Я вернула на место все фотографии.
— Прости меня, мамочка, — прошептала я, касаясь рамки. — Прости, что не была рядом.
В дверь позвонили. На пороге стоял Паша. С огромным букетом моих любимых ромашек.
— Ну что, законная владелица, как дела?
— Паш... Спасибо тебе. За всё.
— Слушай, Лен... — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Я тут подумал. Ты же всё равно в Москву собираешься? Работа там, жизнь...
Я посмотрела на него. На его честные, добрые глаза. На его руки, которые спасли меня из этой пропасти.
— А знаешь, Паш... Москва никуда не денется. А здесь... здесь мой дом. И здесь ты. Если ты, конечно, еще не передумал насчет «вариантов подороже».
Паша улыбнулся — впервые за долгое время так искренне и открыто.
— Я никогда не искал подороже, Лен. Я искал тебя.
Он прижал меня к себе, и я поняла: черная полоса закончилась. Моя «полосатая судьба» наконец-то вывела меня к свету. И этот свет был здесь, в маленьком городке, в квартире, где снова жила любовь.
А вы смогли бы простить себе долгую разлуку с близким человеком, если бы это привело к такой трагедии?