18 февраля 1861 года на ступенях Капитолия в Монтгомери, штат Алабама, стоял человек с лицом аскета и выправкой старого солдата. Джефферсон Дэвис принимал присягу в качестве первого (и, как покажет история, последнего) президента Конфедеративных Штатов Америки. Вокруг ликовала толпа, гремели оркестры, в воздух летели шляпы, а сам виновник торжества выглядел так, словно его ведут на эшафот, а не в президентский дворец.
Его жена, Варина, позже вспоминала: получив телеграмму о своем избрании, Дэвис побледнел настолько, что она решила — в семье случилось несчастье. Он сообщил ей новость тоном человека, зачитывающего собственный смертный приговор. И в этом не было ни капли кокетства. Дэвис, в отличие от многих горячих голов Юга, прекрасно понимал, в какую авантюру они ввязались. Он знал, что промышленная мощь Севера способна перемолоть аграрный Юг в труху. Но долг перед штатом Миссисипи и врожденное упрямство не позволили ему отказаться.
Так началась одна из самых драматичных страниц американской истории. Человек, который мечтал командовать армией, оказался заперт в кабинете, чтобы руководить государством, обреченным на гибель с момента своего рождения.
Кентуккийский парадокс
Ирония судьбы — дама с весьма специфическим чувством юмора. Джефферсон Дэвис родился в Кентукки, всего в ста милях от места рождения Авраама Линкольна. Они появились на свет с разницей в год-два (Дэвис сам путался в датах, то ли 1807, то ли 1808), оба в простых бревенчатых хижинах. Но если Линкольн стал иконой «сэлф-мейд мэна» с топором в руках, то Дэвис пошел по пути аристократа, хотя его отец, Самуэль, был обычным фермером, воевавшим в Войну за независимость.
Кстати, имя Джефферсон он получил в честь Томаса Джефферсона, автора Декларации независимости. Отец Дэвиса был фанатом третьего президента США, не подозревая, что его сын станет человеком, который попытается эту самую независимость переосмыслить самым радикальным образом.
Дэвис получил блестящее образование, какое только мог дать фронтир того времени. Сначала местная школа, потом — внезапный поворот сюжета — католическая школа доминиканцев, где юный протестант Джефферсон оказался белой вороной среди будущих монахов. Затем Трансильванский университет и, наконец, Вест-Пойнт.
В главной военной академии страны Дэвис не блистал. 23-е место из 33 выпускников — результат, прямо скажем, средний. Зато он регулярно попадал в истории с нарушением дисциплины. Уже тогда проявился его характер: жесткий, неуступчивый, с обостренным чувством собственной правоты.
Любовь, смерть и хлопок
После выпуска молодой лейтенант отправился служить на фронтир. Там он встретил Сару Нокс Тейлор, дочь своего командира, будущего президента США Закари Тейлора. Старый полковник Тейлор был категорически против брака. Он знал, что жизнь офицерской жены — это постоянные переезды, гарнизонная скука и неустроенность. Но Дэвис был не из тех, кто отступает. Он ушел в отставку, женился на Саре и увез её в Миссисипи.
Счастье длилось ровно три месяца. Летом 1835 года молодожены подхватили малярию (или желтую лихорадку, диагнозы того времени часто бывали приблизительны). Сара сгорела быстро, Джефферсон выжил чудом, провалявшись в бреду несколько недель.
Смерть жены сломала его. Он превратился в затворника. Брат Джозеф, богатый плантатор, выделил ему землю — участок под названием «Брайерфилд». Следующие несколько лет Дэвис провел, расчищая лес, строя дом и читая книги. Именно здесь, в глуши, среди хлопковых полей и немногочисленных рабов (которых он, надо отдать должное, рассматривал через призму патриархальной заботы, назначив надсмотрщиком своего верного слугу Джеймса Пембертона), сформировались его политические взгляды. Он стал убежденным демократом джефферсоновского толка, верящим в права штатов и аграрную цивилизацию.
Выйти из депрессии помогла политика и новая любовь. В 1844 году он встретил Варину Хоуэлл. Ей было 17, ему 35. Родственники невесты были в шоке от разницы в возрасте и политических взглядов жениха (они были вигами, он — демократом), но Варина увидела в этом суровом мужчине со шрамами на душе что-то притягательное. Они поженились, и Дэвис начал стремительное восхождение к вершинам власти.
Герой мексиканской войны
Когда в 1846 году началась война с Мексикой, Дэвис вспомнил, что он вообще-то профессиональный военный. Он сформировал полк добровольцев — «Миссисипские винтовки».
Здесь проявилась его прозорливость и любовь к техническим новинкам. Дэвис настоял, чтобы его полк вооружили новейшими на тот момент винтовками с капсюльным замком, а не старыми гладкоствольными мушкетами. Генерал Уинфилд Скотт, старый бюрократ, был против, но Дэвис дошел до президента Полка и добился своего. Это решение спасло немало жизней.
В битве при Буэна-Висте полк Дэвиса совершил невозможное. Когда мексиканская кавалерия, сверкая копьями, неслась на американские позиции, миссисипцы не дрогнули. Они выстроились знаменитым V-образным строем и встретили врага шквальным огнем. Дэвис лично командовал боем, получил пулю в ногу, но отказался покинуть строй, пока его не вынесли.
Он вернулся героем. Губернатор назначил его сенатором. В Вашингтоне Дэвис быстро стал одной из ключевых фигур. Он возглавил военный комитет, а при президенте Пирсе стал военным министром.
Ирония в том, что будущий президент Конфедерации был, пожалуй, одним из лучших военных министров в истории США. Он увеличил армию, поднял жалованье солдатам, ввел нарезное оружие и пулю Минье (которой потом будут убивать конфедератов), начал строить форты и даже экспериментировал с верблюжьей кавалерией в пустынях Запада. Он был государственником до мозга костей, укреплявшим ту самую федеральную власть, с которой ему вскоре предстояло воевать.
Сецессия как необходимость
К 1860 году напряжение между Севером и Югом достигло точки кипения. Вопрос рабства был лишь верхушкой айсберга. Речь шла о двух разных цивилизационных моделях: индустриальном Севере, требующем протекционизма и централизации, и аграрном Юге, живущем за счет экспорта хлопка и свободной торговли.
Дэвис не был фанатичным сепаратистом. Он до последнего надеялся на компромисс. Он понимал, что война станет катастрофой. Но когда Линкольн выиграл выборы, а Южная Каролина хлопнула дверью, стало ясно: Рубикон перейден. Миссисипи последовал за соседями.
21 января 1861 года Дэвис произнес в Сенате прощальную речь. Это был один из самых эмоциональных моментов в истории Капитолия. Он говорил о суверенном праве народа менять форму правления, о том, что расставание происходит не из вражды, а из необходимости. Он уходил с тяжелым сердцем, но с чистой совестью, уверенный в правоте своего дела.
Он ехал домой, мечтая получить под командование армию Миссисипи и защищать родной штат. Но в Монтгомери решили иначе. Им нужен был символ, лидер, способный объединить разношерстную коалицию плантаторов. Им нужен был Дэвис.
Президент без государства
Дэвису досталась задача, от которой поседел бы любой менеджер. Ему нужно было с нуля создать государство: написать конституцию (которую списали с американской, добавив пункты о правах штатов), сформировать правительство, создать армию, флот, финансовую систему и дипломатический корпус. И все это — в условиях начинающейся войны с противником, превосходящим тебя по ресурсам в разы.
Север имел заводы, железные дороги, флот и людские резервы. У Юга были только хлопок, отличные офицеры и боевой дух.
Дэвис работал на износ. Он был сам себе президентом, главнокомандующим и военным министром. Его кабинет был сборищем талантливых, но часто конфликтующих личностей. Джуда Бенджамин, «мозг Конфедерации», сменил три поста, будучи самым доверенным советником. Другие министры приходили и уходили, не выдерживая давления или деспотичного стиля управления шефа.
Дэвиса часто обвиняют в том, что он лез в мелочи, пытался контролировать каждый шаг генералов и не умел делегировать. Это правда. Но правда и в том, что делегировать было особо некому. Система управления Конфедерации была рыхлой, штаты ревностно охраняли свои права, и губернаторы (как тот же Джозеф Браун из Джорджии) порой саботировали приказы из Ричмонда не хуже, чем агенты Линкольна. Дэвис пытался скрепить это лоскутное одеяло своей волей.
Его стратегия «наступательной обороны» была, пожалуй, единственно возможной в тех условиях. Конфедерация не могла завоевать Север. Её целью было заставить Вашингтон признать независимость Юга, сделав войну слишком дорогой и кровавой для янки.
И первые годы это работало. Победы при Булл-Ране, Семидневная битва, Фредериксберг, Чанселорсвилл — армия Конфедерации под руководством гениального Роберта Ли (которого Дэвис безгранично уважал и поддерживал, несмотря на свою привычку вмешиваться) творила чудеса. Но это были тактические успехи, которые не меняли стратегического расклада. Кольцо анаконды сжималось.
Экономика коллапса
Главным врагом Дэвиса были не пушки Гранта, а экономика. Юг жил экспортом хлопка. Блокада флота Союза перекрыла кислород. Дэвис надеялся на «хлопковую дипломатию» — что Англия и Франция, оставшись без сырья, вмешаются в войну. Это была ошибка. Европа нашла хлопок в Египте и Индии, а ввязываться в войну ради рабовладельческого государства никто не спешил.
Финансы Конфедерации полетели в тартарары. Правительство боялось вводить высокие налоги (права штатов же!), поэтому просто печатало деньги. Инфляция разогналась с 60% до 6000%. К концу войны доллар Конфедерации стоил меньше бумаги, на которой был напечатан. В Ричмонде начались хлебные бунты. Дэвис лично вышел к толпе, разгромившей магазины, и, бросив в них мелочь из кармана, пригрозил приказать открыть огонь, если они не разойдутся. Толпа разошлась, но проблема осталась.
Дэвис видел, как рушится его мир. Он страдал от невралгии, от слепоты на один глаз, от потери детей (маленький Джозеф выпал с балкона Белого дома в Ричмонде и разбился насмерть в 1864 году). Но он продолжал работать по 18 часов в сутки, пытаясь найти оружие, продовольствие и людей для фронта.
Агония и мифы
К 1865 году ситуация стала безнадежной. Атланта пала, Шерман маршировал к морю, сжигая все на своем пути, Ли был заперт в Петерберге. Дэвис совершил последний, отчаянный шаг — предложил вооружать рабов, обещая им свободу. Для рабовладельческого Юга это было равносильно признанию идеологического банкротства. Но было слишком поздно.
Когда Ли сдал Ричмонд, правительство эвакуировалось на поезде. Дэвис хотел прорваться в Техас и продолжить войну партизанскими методами. Генералы смотрели на него с жалостью: армия кончилась, страна кончилась.
Его арест 10 мая 1865 года в Джорджии оброс легендами. Северная пресса с наслаждением тиражировала байку о том, что Дэвиса поймали в женском платье. На самом деле он просто накинул плащ жены (было холодно и темно) и, возможно, она набросила ему на голову шаль. Никакого кринолина там не было, но пропаганда победителей не знает жалости.
Затем были два года в каземате форта Монро. Комендант Нельсон Майлз, фанатичный аболиционист, решил сломать «архипредателя». Дэвиса заковали в кандалы (абсолютно незаконная и унизительная мера для военнопленного такого ранга), держали при постоянно горящем свете, не давали спать. Старый, больной человек превратился в скелет.
Но эта жестокость сыграла обратную роль. Дэвис, которого к концу войны многие южане ненавидели за деспотизм и поражения, вдруг снова стал символом нации. Мучеником. Север перестарался. Даже на Севере начали раздаваться голоса, что так обращаться с человеком нельзя.
Жизнь после смерти
Власти США так и не решились судить Дэвиса за государственную измену. Юридически это было минное поле: суд мог признать право штатов на сецессию законным, и тогда вся война оказалась бы неконституционной. Поэтому Дэвиса просто выпустили под залог в 1867 году.
Он прожил еще долгую жизнь. Пытался заниматься бизнесом (неудачно), писал мемуары. Его монументальный труд «Взлёт и падение правительства Конфедерации» — это не столько история войны, сколько юридическое обоснование права Юга на независимость. Дэвис до конца дней не признал, что был неправ. Он считал, что сила оружия не опровергает силу закона.
Он жил в поместье Бовуар, подаренном богатой поклонницей, окруженный ореолом живой легенды. К нему приезжали ветераны, он выступал с речами, призывая молодежь Юга быть лояльными гражданами США, но хранить память о подвиге отцов. «Прошлое мертво, — говорил он, — пусть оно хоронит своих мертвецов. Вы же работайте ради будущего».
Джефферсон Дэвис умер в 1889 году в Новом Орлеане. Его похороны стали самой массовой манифестацией на Юге. Сотни тысяч людей провожали в последний путь человека, который стал олицетворением их борьбы, их гордости и их поражения.
Наследие Сфинкса
Кем же был Джефферсон Дэвис? Тираном, погубившим Юг своим упрямством? Или трагическим героем, который сделал всё, что мог, в невозможных обстоятельствах?
Историки часто сравнивают его с Линкольном, и сравнение это обычно не в пользу Дэвиса. Линкольн был гибким политиком, умевшим слушать и менять мнение. Дэвис был жестким, как сталь, и хрупким, как стекло. Он ломался, но не гнулся.
Но давайте будем честны: даже если бы на месте Дэвиса был сам Наполеон или Александр Македонский, исход войны, скорее всего, был бы тем же. Слишком велик был перевес Севера. Дэвис сумел продержать свою страну на плаву четыре года против одной из сильнейших армий мира. Он создал государство из ничего и управлял им в условиях тотальной войны и блокады.
Сегодня его памятники сносят, а имя вымарывают из названий дорог. В нынешнем политическом климате Дэвис — фигура неудобная. Рабовладелец, мятежник. Но историю нельзя отменить сносом статуи.
Джефферсон Дэвис остается монументальной фигурой, высеченной на горе Стоун-Маунтин рядом с Ли и Джексоном. Он — напоминание о том времени, когда американцы убивали друг друга ради принципов, в которые верили больше, чем в жизнь. Он был сыном своего времени и своего региона, человеком долга, который принял вызов судьбы и проиграл, но сделал это с достоинством, которое заставляет уважать его даже врагов.
Как бы мы ни относились к идеалам Конфедерации, нельзя отрицать: Дэвис был честен перед собой. Он не нажил на войне капиталов, потерял всё — здоровье, детей, имущество, гражданство — но не потерял чести. И в этом есть своеобразное, суровое величие.