В тот день небо над Москвой напоминало выстиранную простыню — серое, влажное и совершенно неуютное. Алиса стояла перед массивной дубовой дверью, которую не открывала почти полгода. В кармане пальто холодил ладонь старый ключ с затейливым набалдашником.
Эта квартира в сталинке на Кутузовском всегда пахла одинаково: сухой лавандой, старыми книгами и едва уловимым ароматом «Красной Москвы». Бабушка Аглая Степановна была женщиной старой закалки. Она пережила три режима, двух мужей и один дефолт, сохранив при этом идеальную осанку и привычку пить чай исключительно из фарфора императорского завода.
— Ну, вот мы и дома, бабуль, — прошептала Алиса, поворачивая ключ.
Замок поддался с мягким щелчком. Алиса ожидала увидеть пыльные чехлы на мебели и замершую тишину, но стоило ей переступить порог, как в нос ударил резкий запах... мужского парфюма. Дорогого, терпкого, с нотками сандала и самоуверенности. В коридоре стояли незнакомые кожаные туфли, а из кухни доносился бодрый шум кофемашины.
Алиса застыла. Сердце пустилось в галоп. Ошибка? Налетчики? Но грабители не варят эспрессо в десять утра. Она осторожно прошла по коридору, сжимая в руке тяжелую сумочку как единственное оружие.
На кухне, прислонившись к мраморной столешнице, на которой еще недавно Аглая Степановна раскатывала тесто для фирменных пирожков, стоял мужчина. Высокий, в идеально отглаженной белой рубашке с закатанными рукавами. Он читал что-то в планшете, лениво помешивая кофе.
— Извините, — голос Алисы дрогнул, но прозвучал достаточно твердо. — Вы кто такой и что делаете в квартире моей бабушки?
Мужчина медленно поднял взгляд. У него были поразительно холодные серо-голубые глаза и та самая трехдневная щетина, на уход за которой тратят больше времени, чем на бритье. Он не испугался. Напротив, он окинул Алису долгим, оценивающим взглядом.
— Вашей бабушки? — он усмехнулся, и эта усмешка заставила Алису закипеть. — Девушка, вы, кажется, ошиблись дверью. Или десятилетием.
— Я Алиса Вересова. Это квартира Аглаи Степановны Вересовой. Я законная наследница. И если вы сейчас же не объясните, как сюда попали, я вызову полицию.
Мужчина отставил чашку и выпрямился. Он был на голову выше Алисы, и его присутствие мгновенно заполнило все пространство маленькой кухни.
— Послушайте, Алиса... как вас там. Мне некогда играть в семейные саги. Эта квартира теперь моя, — заявил он таким тоном, будто сообщал о прогнозе погоды. — Я купил её три дня назад. Сделка закрыта, документы в реестре. А вы, судя по всему, та самая «внучка из Парижа», которая не удосужилась приехать даже на похороны, а теперь вспомнила о квадратных метрах.
Слова ударили наотмашь. Алиса почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она действительно была в Париже — на сложнейшей стажировке в реставрационных мастерских Лувра, о которой бабушка мечтала больше, чем сама Алиса. И она не «не удосужилась», она физически не успела из-за забастовок и отмены рейсов, прилетев лишь на следующий день после прощания.
— Как «купили»? — выдохнула она, игнорируя колкость. — Она не продавалась. Она завещана мне. У меня есть бумаги!
— А у меня есть договор купли-продажи, подписанный вашим дядей, Аркадием Борисовичем, который имел генеральную доверенность от вашей бабушки, выданную за месяц до её смерти, — мужчина достал из папки на столе лист и пододвинул ей. — Марк Громов. Приятно познакомиться. А теперь, будьте добры, верните ключи и оставьте меня. У меня через час важный зум.
Алиса смотрела на подпись внизу документа. Развитая, летящая подпись дяди Аркадия — единственного маминого брата, вечного игрока и авантюриста, которого бабушка всегда жалела, но которому никогда не доверяла.
— Этого не может быть... Бабушка бы никогда... — прошептала Алиса.
— Факты — упрямая вещь, — отрезал Марк. — Аркадий Борисович заверил меня, что все семейные вопросы улажены. Если у вас претензии к дяде — ищите его. А это моя частная собственность.
Он сделал шаг к ней, вынуждая отступить в коридор. Алиса чувствовала, как гнев вытесняет шок. Эта квартира была не просто недвижимостью. Здесь, в углу гостиной, стояло старинное пианино, за которым она разучивала гаммы. Здесь на стенах висели эскизы её прадеда-художника. Здесь в серванте хранились письма прабабушки с фронта.
— Вы забыли одну маленькую деталь, Марк, — Алиса вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Моя бабушка прожила здесь пятьдесят лет. И она была не просто владельцем, она была душой этого места. Вы купили стены, но вы не имеете права на то, что внутри. И уж тем более вы не имели права вышвыривать меня, не разобравшись.
— Я бизнесмен, Алиса. Я покупаю актив. Эмоции в сделку не входили.
— Актив? — она горько усмехнулась. — Что ж, господин бизнесмен. Мой дядя, очевидно, обманул и меня, и вас. Доверенность была отозвана бабушкой за неделю до её ухода. Я лично помогала ей составить письмо нотариусу, потому что она внезапно... испугалась Аркадия.
Марк на мгновение нахмурился. В его стальном взгляде промелькнула тень сомнения, но он быстро взял себя в руки.
— Это пустые слова. Покажите документ.
— Он в архиве нотариуса. И я его достану. Но до тех пор, пока суд не решит, чей это «актив», я никуда не уйду. Мои вещи всё ещё здесь. Моя память здесь. И если вы попытаетесь меня выставить, я устрою такой скандал в прессе, что ваша репутация «чистого покупателя» пойдет ко дну.
Марк молчал несколько секунд, внимательно изучая её лицо. Хрупкая девушка с огромными карими глазами и растрепанными от ветра каштановыми волосами выглядела решительно.
— Значит, война? — тихо спросил он.
— Значит, справедливость, — поправила Алиса.
Она прошла мимо него в гостиную и демонстративно села в любимое бабушкино кресло-бержер, обитое потертым бархатом.
— Я никуда не уйду, Марк. Можете начинать свой зум. Надеюсь, вашим партнерам понравится исторический фон в виде законной наследницы, которую пытаются выжить из родового гнезда.
Марк Громов впервые за утро не нашелся, что ответить. Он лишь коротко бросил:
— Хорошо. Но спать вы будете на этом кресле. Я уже занял спальню.
Он развернулся и ушел, плотно закрыв дверь в кабинет. Алиса осталась одна в тишине гостиной. Она знала, что блефовала — письмо нотариусу бабушка только собиралась отправить, и успела ли — большой вопрос. Но одно она знала точно: она не позволит этому человеку стереть историю её семьи ради очередного «инвестиционного проекта».
Битва за квартиру на Кутузовском только начиналась.
Первая ночь в «осажденной крепости» прошла в полусне. Алиса, завернувшись в старый кашемировый плед, который еще хранил едва уловимый аромат лавандового саше, устроилась в глубоком кресле-бержере. Гостиная, когда-то казавшаяся ей верхом уюта, теперь выглядела полем боя. На антикварном бюро Марк бесцеремонно расставил свои гаджеты: тонкий ноутбук, два телефона и какие-то чертежи, прижатые серебряным подстаканником — наследством деда-профессора.
Утро началось не с пения птиц за окном, а с резкого звука работающей электробритвы за дверью ванной. Алиса вскочила, запутываясь в пледе, и едва не опрокинула вазу.
— Доброе утро, захватчица, — голос Марка раздался совсем рядом.
Он вышел из ванной, обернутый в белоснежное полотенце на бедрах. Капли воды блестели на его широких плечах, а коротко стриженные волосы были взъерошены. Алиса невольно отвела взгляд, чувствуя, как щеки предательски заливает румянец.
— Вы... вы могли бы одеться! — возмутилась она, поправляя смятое платье.
— В своей собственной квартире я имею право ходить хоть в рыцарских доспехах, хоть без них, — резонно заметил Громов, направляясь к кухне. — Кофе будете? Или наследницы голубых кровей пьют только утреннюю росу?
— Я пью кофе, который сама сварю. В турке. Как это делала бабушка.
— Удачи. Я выкинул этот нагар истории вчера вечером. Теперь здесь правит капсульная машина. Быстро, эффективно, без лишнего мусора.
Алиса замерла, её глаза округлились от негодования.
— Вы выкинули медную турку с чеканкой? Ту самую, которую привезли из Стамбула еще в шестидесятых?!
— Она выглядела как антисанитарный объект, — бросил он через плечо. — Слушайте, Алиса, давайте сразу определим правила. Пока мой юрист проверяет ваши бредни про отозванную доверенность, мы сосуществуем. Я работаю в кабинете и спальне. Вы... ну, не знаю, можете протирать пыль с этих жутких фарфоровых пастушек в гостиной. Но не лезьте в мой распорядок.
Алиса сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Жуткие пастушки» были коллекционным Мейсеном, который бабушка спасала во время переездов как самую большую ценность. Этот человек не просто купил квартиру, он планомерно уничтожал её душу, заменяя историю безликим функционалом.
— Эти «пастушки» стоят больше, чем ваша машина, господин Громов, — ледяным тоном произнесла она. — И я не собираюсь здесь «сосуществовать». Я собираюсь вернуть своё.
Весь день прошел в тихой войне. Марк бесконечно говорил по телефону, обсуждая какие-то тендеры и логистические цепочки. Его голос, глубокий и уверенный, разносился по всей квартире, не давая Алисе сосредоточиться. Она же, вооружившись телефоном, обзванивала старых знакомых бабушки и нотариусов.
— Аркадий... Дядя Аркаша, возьми трубку, — шептала она, в сотый раз набирая номер родственника. Но абонент был стабильно вне зоны доступа. Дядя явно скрывался, осознав, какую кашу заварил.
К обеду Алиса обнаружила, что Марк заказал доставку еды. На столе в столовой, покрытом тонкой кружевной скатертью, которую бабушка стирала только вручную, стояли пластиковые контейнеры с суши.
— Вы... вы едите соевый соус прямо над этой скатертью? — Алиса едва не сорвалась на крик. — Ей сто лет!
Марк, собиравшийся отправить в рот ролл, замер.
— И что? Она должна прослужить еще двести? Это просто ткань, Алиса. Вещи созданы для людей, а не люди для вещей. Ваша проблема в том, что вы живете в музее. А я живу в реальности.
— В вашей «реальности» нет места уважению к чужому труду и памяти! — она решительно подошла к столу, подхватила край скатерти и, ловким движением, которому научилась в реставрационной мастерской, вытянула её из-под контейнеров.
Палочки Марка клацнули по голому дереву стола. Он медленно поднялся, и в его глазах вспыхнул опасный огонек.
— Вы сейчас очень рискуете, — тихо сказал он. — Я терпелив, но у моего терпения есть границы.
— У моего тоже! — Алиса не отступила. — Вы ворвались сюда, выкинули бабушкины вещи, оскорбили её память. Вы думаете, что деньги дают вам право вытирать ноги о чужую жизнь?
Они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга. Алиса чувствовала исходящий от него жар и запах того самого парфюма — смесь кедра и холодного моря. На мгновение гнев сменился странным, пугающим электричеством, которое пробежало между ними. Марк смотрел на её дрожащие губы, на выбившуюся прядь волос, и его взгляд вдруг смягчился. Совсем чуть-чуть.
— Почему вы так боретесь за это место? — вдруг спросил он, отходя к окну. — Квартира старая. Трубы гнилые, проводка искрит, соседи — сумасшедшие старушки. На те деньги, что я заплатил вашему дяде, вы могли бы купить современный пентхаус в «Сити».
— Вы не понимаете... — Алиса прижала скатерть к груди. — Здесь, под этими обоями — три слоя жизни. Вот здесь, на косяке двери, остались насечки, которыми бабушка отмечала мой рост каждое лето. В этом шкафу спрятан тайник с письмами моего деда, который он писал ей из экспедиций. Для вас это «ликвидный объект», а для меня — единственное место на земле, где я не чувствую себя одинокой после смерти мамы.
Марк молчал долго. Он смотрел на Кутузовский проспект, по которому нескончаемым потоком неслись машины. Его собственное детство прошло в безликих казенных комнатах интерната, где из личных вещей была только зубная щетка. Понятие «родового гнезда» было для него такой же абстракцией, как квантовая физика.
— Письма? — внезапно переспросил он. — В шкафу?
— Да. В дубовом буфете, за задней стенкой. Бабушка говорила, что там лежит что-то очень важное, что она хотела передать мне лично, но не успела.
Марк подошел к массивному буфету, который он собирался выставить на аукцион или просто отдать грузчикам.
— Этот гроб на колесиках? — он постучал по темному дереву. — Ну, давайте поищем ваш «клад». Если там действительно что-то есть, я... я подумаю о том, чтобы не менять замки еще пару дней.
Они вместе начали отодвигать тяжелые полки. Алиса командовала, Марк, напрягая мышцы, выполнял физическую работу. Когда задняя стенка, наконец, поддалась, за ней обнаружилось небольшое углубление. Там лежала папка, перевязанная выцветшей лентой, и старая шкатулка из карельской березы.
Алиса дрожащими руками взяла папку. Но когда она развязала ленту, из неё выпало не только письмо, но и пожелтевший бланк с печатью нотариуса.
— Это... — Алиса вчиталась в текст, и её сердце пропустило удар. — Это завещание. Новое. Датированное за три дня до её смерти.
Марк заглянул ей через плечо. Его лицо помрачнело.
— И что там сказано?
— «Всю мою собственность, включая квартиру, я завещаю моей внучке Алисе... при условии, что она никогда не продаст её Аркадию». И здесь есть приписка... Боже...
Алиса замолчала, её глаза наполнились слезами.
— Что там, Алиса? Читайте! — поторопил Марк.
— «Потому что Аркадий уже продал свою душу человеку по имени Громов... и я знаю, что этот человек придет за моим домом».
Марк отшатнулся, будто его ударили.
— Она знала? Но как? Я никогда не встречался с вашей бабушкой. Все переговоры вел Аркадий.
— Бабушка видела людей насквозь, Марк. Даже тех, кого не встречала лично.
В комнате повисла тяжелая тишина. Внезапно раздался звон в прихожей — кто-то настойчиво нажимал на кнопку звонка. Марк пошел открывать, а Алиса осталась стоять у буфета, сжимая в руках разгадку тайны, которая только что сделала их вражду еще более личной.
На пороге стоял дядя Аркадий. Он выглядел помятым, испуганным и совершенно не ожидал увидеть здесь их двоих одновременно.
— О... Алисочка... Марк свет-Викторович... А я тут... мимо проезжал... — пролепетал он, пятясь к лифту.
— Заходи, дядя, — голос Марка прозвучал как лязг затвора. — У нас к тебе накопилось очень много вопросов по поводу «чистоты сделки».
Аркадий Борисович вошел в прихожую боком, словно надеялся стать невидимым. Его помятый пиджак и бегающие глазки красноречиво говорили о том, что «мимо проезжал» он исключительно в поисках забытых в спешке заначек.
— Алисочка, детка, ты подрасла... то есть, похорошела! — затараторил он, стараясь не смотреть на Марка, который запер дверь и прислонился к ней плечом, скрестив руки на груди. — А что это вы тут... вдвоем? Марк Викторович, мы же договаривались, что объект будет свободен от жильцов.
— Объект, Аркадий? — голос Марка был тихим, но от него веяло арктическим холодом. — Ты забыл упомянуть одну «незначительную» деталь. Твоя племянница — законная владелица по новому завещанию. И твоя доверенность, на которой чернила еще не просохли, была отозвана.
Дядя Аркадий побледнел, став цветом той самой «выстиранной простыни» московского неба.
— Какое завещание? Мать... Аглая Степановна... она же в маразме была в последние дни! Несла что-то про совесть, про долги... Алиса, радость моя, ты же понимаешь, дяде нужно было поправить дела. Я бы тебе купил студию в Бирюлево! Честное слово!
Алиса сделала шаг вперед, сжимая в руках пожелтевший лист. В этот момент она удивительно напоминала свою бабушку — та же стальная искра в глазах, та же непоколебимая грация.
— Ты продал её дом, пока она еще дышала, Аркадий. Ты привел сюда оценщиков, когда она лежала в больнице. Ты обманул человека, — она кивнула в сторону Марка, — втянув его в сомнительную сделку, которая теперь рассыплется в любом суде за десять минут.
— Ну, зачем сразу в суд... — заканючил дядя. — Мы же семья!
— Вон, — отрезал Марк. — Пока я не вызвал полицию и не предъявил иск о мошенничестве. Деньги, которые я тебе перевел как аванс, вернешь до цента. Я знаю, где искать твоих кредиторов, Аркадий. Поверь, им не понравится, что ты подставил серьезного покупателя.
Аркадия не нужно было просить дважды. Он выскочил в общий коридор так быстро, что едва не потерял ботинок. Когда дверь захлопнулась, в квартире воцарилась звенящая тишина.
Алиса стояла посреди гостиной, глядя на разрушенный «музей» своей памяти. Коробки, пластиковые стаканчики, ноутбук Громова на антикварном бюро... Она победила. Квартира осталась её. Но почему-то вместо триумфа она чувствовала странную пустоту.
Марк молча подошел к столу и начал закрывать ноутбук. Его движения были резкими, механичными.
— Что ж, поздравляю, Алиса Вересова. Вы отстояли свои «насечки на дверях». Мои юристы свяжутся с вами, чтобы аннулировать сделку. Я съеду сегодня вечером.
— Сегодня? — переспросила она. — Но уже поздно.
— Я найду отель. Не хочу больше стеснять хозяйку «актива», который оказался проклятым местом для моей репутации.
Он направился в спальню, чтобы собрать вещи. Алиса смотрела ему в спину. Она должна была радоваться, но в её голове крутились слова бабушки из приписки к завещанию: «...этот человек придет за моим домом». Громов не был злодеем из сказки. Он был просто одиноким мужчиной, который привык покупать всё, чего ему не хватало в детстве: статус, стены, историю. Но он не разрушил здесь ничего непоправимого. Он просто не знал, как с этим обращаться.
Она пошла следом и остановилась в дверях спальни. Марк яростно заталкивал рубашки в чемодан.
— Знаете, Марк... Бабушка не зря упомянула вас в письме.
Он замер, не оборачиваясь.
— Она считала меня хищником. Я понял.
— Нет. Она написала: «Он придет за момом, потому что ищет свой. Помоги ему, если в нем осталось хоть что-то, кроме цифр».
Марк медленно повернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выдавало смятение.
— Она не могла этого написать. Она меня не знала.
— Она знала таких, как вы. Сильных, успешных и бесконечно неприкаянных. Вы ведь купили эту квартиру не для перепродажи, верно? Вы собирались здесь жить. Вы выбрали Кутузовский, сталинку, высокие потолки... Вы искали корни, Марк.
Он усмехнулся, но на этот раз без горечи.
— Я искал тишины. В новостройках из стекла и бетона слышно, как сосед чихает через три этажа. А здесь... здесь стены помнят что-то важное. Но я ошибся. Нельзя купить чужую память.
Он застегнул чемодан и выпрямился.
— Простите за турку. Я куплю вам новую. Самую лучшую, из антикварной лавки.
— Не надо, — Алиса улыбнулась, и эта улыбка осветила комнату лучше любой люстры. — Та турка действительно была старой и подтекала. Бабушка просто не хотела её выбрасывать из сентиментальности.
Марк взял чемодан и вышел в коридор. Алиса пошла провожать его. У самой двери он остановился и посмотрел на неё — долго, пронзительно, словно запоминая черты лица.
— Значит, теперь здесь снова будет пахнуть лавандой и пирожками?
— Возможно. Но сначала я планирую грандиозный ремонт. Проводка действительно искрит, а трубы... вы были правы, они гнилые.
— Если вам нужен надежный подрядчик... — начал он и осекся. — Впрочем, вы и сами справитесь. У вас стальной характер, Алиса.
Он уже взялся за ручку двери, когда она вдруг сказала:
— Марк!
Он обернулся.
— Мой дядя не вернет вам деньги. Он их уже проиграл или раздал долги. Вы потеряли огромную сумму.
— Это всего лишь деньги, — он пожал плечами. — Цена урока. Нельзя строить дом на чужой беде.
— Я не хочу, чтобы вы уходили с этим чувством, — Алиса подошла ближе. — Давайте заключим сделку. Настоящую. Без Аркадия.
Марк прищурился.
— И каков предмет договора?
— Квартира остается моей — это не обсуждается. Но мне нужен партнер по ремонту. И... возможно, консультант по «реальному миру». Взамен я обещаю не выкидывать ваши папки с чертежами и варить вам кофе. В нормальной турке.
Марк молчал. В его голове боролись привычный скептицизм бизнесмена и какое-то новое, неизведанное чувство, которое шептало, что это — самое выгодное предложение в его жизни.
— Кофе должен быть очень хорошим, — наконец произнес он, опуская чемодан на пол.
— Обещаю. Бабушкин рецепт: щепотка соли и капля доверия.
За окном наконец-то выглянуло солнце, пробившись сквозь серые московские тучи. Золотистый луч упал на пыльный паркет гостиной, освещая путь к новому началу. Они стояли в прихожей — два человека из разных миров, которых связала воля одной мудрой женщины и общая крыша над головой.
Алиса знала, что впереди будет много споров о цвете стен и стиле мебели. Она знала, что Марк Громов всё еще сложный и жесткий человек. Но она также знала, что ключи, которые она сжимала в кармане, теперь открывают не только дверь в прошлое, но и окно в будущее, где она больше не будет одна.
— Ну что, господин инвестор, — лукаво спросила она. — С чего начнем? С кухни или с гостиной?
— С кофе, Алиса. Начнем с кофе.
