— Как так? Как же так? Так не бывает! — Жанна в сотый раз прокручивала в голове тот разговор, а слова мамы всё ещё жгли изнутри, как забытый на плите кипяток.
Она сидела на кухне своей новой, уже вполне счастливой квартиры, смотрела, как муж возится с кофеваркой, и думала: ну почему? Почему сестре можно, а ей нет? Почему брату помогли, а её прокляли?
Итак, обо всём по порядку.
Второй брак Жанны оказался на удивление удачным. Настолько, что даже папа, который когда-то крутил пальцем у виска, когда она сообщила, что выходит замуж за разведённого мужчину с ребёнком, теперь при встрече только крякал одобрительно и хлопал зятя по плечу. Старшая сестра Лена давно была при муже, с двумя погодками, младший брат Коля тоже остепенился, обзавёлся ипотекой и наследником. Родители носились с внуками, помогали, вкладывались, гордились.
А Жанна была средней. Той самой, которую в девятнадцать лет угораздило выскочить замуж за первого встречного и развестись через два года с маленьким сыном на руках. Той самой, которая вместо института пошла работать, чтобы кормить ребёнка. Той самой, которой мама, когда Жанне было двадцать пять, сказала фразу, врезавшуюся в память намертво:
— Дочь, зачем тебе замуж? У тебя же есть какая-то личная жизнь?
Жанна тогда обиделась. Но мама объяснила доходчиво: муж — это обязательства, это свекровь, это быт, это риск снова развестись. А личная жизнь на стороне — это цветы, рестораны и никакой ответственности. И Жанна, наивная дурочка, начитавшаяся душещипательных статей про дружбу между матерью и дочерью, решила, что мама желает ей добра. И поделилась.
В общих чертах, без имён и фамилий, она рассказала, что есть мужчина. Женатый. Но это не навсегда, просто пока «здоровье требует», а вообще они любят друг друга, и он хороший, просто обстоятельства.
Мама слушала внимательно, кивала, а через месяц, когда Жанна в очередной раз привезла из командировки зарплату, спросила:
— А этот твой... он тебе хоть помогает? Или ты всё нам тащишь, а сама с пустым кошельком ходишь?
— Мам, ну ты чего, — смутилась Жанна. — у него семья, ему нельзя светиться. Я сама зарабатываю.
— Ясно, — поджала губы мать и деньги взяла. — Ладно, ты главное не глупи. С такими далеко не уедешь.
А Жанна ехала. Работала без выходных, сидела за компьютером до трёх ночи, глаза красные, спина ноет, но надо. Надо платить ипотеку, которую она взяла на себя. Надо присылать маме с папой — они смотрят за её сыном, пока она вкалывает в другом городе. Надо помочь сестре, у той декретные маленькие. Надо брату подкинуть на ремонт.
Десять тысяч, двадцать, сорок... Каждый месяц, на протяжении пяти лет. Она экономила на себе так, что стеснялась купить новые колготки, пока старые не порвутся окончательно. Она считала каждую копейку, откладывала на поездки к сыну, на подарки родителям. А тайный мужчина был её отдушиной. Да, женатый. Да, без надежды на будущее. Но когда он обнимал её, она чувствовала себя не рабочей лошадью, а женщиной.
Потом судьба сжалилась. Появился другой. Разведённый, с сыном-подростком, но надёжный, спокойный, без тайн. Позвал замуж. Жанна долго сомневалась, боялась, но решилась. И всё закрутилось, завертелось, и вдруг оказалось, что можно жить по-другому. Можно не вкалывать ночами, можно иногда покупать себе новое платье, можно утром пить кофе и никуда не спешить. Сын переехал к ней, и отношения с пасынком сложились, муж души не чаял.
В общем, Жанна выдохнула. И перестала слать деньги маме. Не потому что жадная — просто теперь у неё была своя семья, свои расходы, да и сын уже не у бабушки, а с ней. Родители не бедствовали, пенсия была, сестра с братом тоже уже встали на ноги.
И тут грянуло.
Пасынок Жанны, Серёжа, решил купить квартиру. Муж посоветовал, помог с документами, но деньгами не вкладывался — парень сам продал свою машину, взял ипотеку и купил однокомнатную. Всё честно, всё прозрачно.
Жанна обрадовалась за пасынка, сказала мужу: «Молодец какой, сам всего добился». И забыла.
А через неделю позвонила мама. И началось.
— Жанна, я всё знаю, — голос ледяной, не предвещающий ничего хорошего.
— Что знаешь, мам?
— Ты деньги мужу отдала. На квартиру его сыну. А своих — вон, родных — забыла? У тебя сын есть, между прочим!
— Мам, какие деньги? — опешила Жанна. — Я ничего не давала, Серёжа сам купил, на свои!
— Не ври мне! — мать перешла на визг. — Я не вчера родилась! Ты много зарабатываешь, я знаю. Куда ты деньги деваешь? Нам не шлёшь, на себя не тратишь, значит, мужу отдаёшь!
— Мама, я в семью вкладываю! Мы вместе живём, у нас общий бюджет, но квартиру я не покупала, это неправда!
— Дура ты, — выдохнула мать. — Деньги отдаёшь чужим людям. Проклинаю тебя, слышишь? Чтоб ты счастья не видела!
— За что?! — у Жанны перехватило дыхание.
— За то, что не мне деньги даёшь! Ты должна мне, поняла? Я твоего сына выкормила, выходила, а ты теперь на меня плевать хотела!
— Мам, ну как так? Как же так можно? — Жанна плакала в трубку, а в ответ летели новые оскорбления.
С…ка, прост…ка, дура набитая. И главное — «проклинаю».
Она не спала неделю. Ходила сама не своя, муж ничего не понимал, спрашивал, что случилось, а она не могла объяснить. Как объяснить, что родная мать желает ей зла? Что за то, что Жанна посмела жить своей жизнью, а не тащить деньги в родительский дом, её теперь ненавидят?
Жанна подключила сестру. Лена вздыхала в трубку:
— Жан, ну ты же знаешь маму. Она перебьётся. Просто ей обидно, что ты теперь финансово ей не помогаешь.
— А ты ей помогаешь деньгами? — спросила Жанна.
— Я — нет. Мне она сама помогает, — Лена как-то неловко замолчала. — Ну, ты же понимаешь, у меня дети, мне сложнее.
— А Коля?
— Коля? Коле она тоже помогает. И внуку его. Вы с братом в разных весовых категориях, Жан.
Жанна повесила трубку. Всё встало на свои места. Она — не Лена, не Коля. Она — та, которая должна. Которая обязана отрабатывать. Потому что когда-то ей позволили оставить сына у бабушки, когда она моталась по командировкам. Потому что она посмела быть самостоятельной, а потом — счастливой без их одобрения.
Шли месяцы. Отношения с матерью превратились в ад. Любой звонок заканчивался скандалом, любая попытка приехать — истерикой. На семейных праздниках мать демонстративно садилась в другом конце стола, а если Жанна подходила, отворачивалась и говорила громко, чтоб все слышали:
— Иди к своим. Чего пришла? Денег, что ли, нет?
Папа отмалчивался. Сестра с братом делали вид, что ничего не происходит. Жанна чувствовала себя прокажённой.
А потом маме поставили диагноз. Болезнь Паркинсона. Та самая, при которой умирают участки мозга, отвечающие в том числе за эмоции и поведение.
Врач объяснял Жанне спокойно, медицинскими терминами, а она сидела в коридоре поликлиники и думала: «Так вот оно что. Это не она. Это болезнь. Это не мама меня прокляла, это мозг умирал».
Легче не стало. Потому что слова — они в душе остаются. Потому что проклятие — не сотрёшь диагнозом. Потому что мама, даже больная, продолжала смотреть на неё с той же злобой, когда Жанна привозила лекарства и продукты.
— Положи и уходи. От тебя пахнет чужими деньгами.
— Мам, это мои духи.
— Ты врёшь. Всю жизнь врёшь.
Прошло несколько лет. Мамы не стало. Жанна осталась с этим грузом — с невысказанной обидой, с непониманием, с вопросом «как так?». Она перебирала старые фотографии, где они смеются, где мама обнимает её, где пекут пироги на Восьмое марта. И не могла соединить ту маму с той, которая проклинала.
— Как это забыть? — спросила она однажды мужа, глядя в окно на мокрый снег.
Муж подошёл, обнял, поцеловал в макушку.
— Никак. Не забывать надо, а простить. И себя — за то, что не оправдала ожиданий, и её — за то, что не смогла быть матерью всем поровну.
— Легко сказать, — вздохнула Жанна.
— А ты попробуй. В конце концов, яблоко от яблони... — он запнулся, не зная, как закончить.
— ...недалеко падает, — закончила Жанна. — Только яблоня была больная, а яблоко выросло здоровым. Наверное, в этом и есть смысл.
Она отвернулась от окна, уткнулась мужу в плечо и заплакала. Впервые за много лет — не от обиды, а от облегчения. Потому что поняла: можно жить дальше. И помнить. И не проклинать в ответ.