- Ты зачем моей матери наговорила про деньги?!
Светлана Николаевна стояла у раковины и домывала последнюю тарелку, когда в кухню ворвался муж. Именно ворвался: не вошёл, не заглянул, а влетел с перекошенным лицом и сжатыми кулаками по бокам. Она вздрогнула и выронила тарелку обратно в мыльную воду.
- Что? Толь, ты чего?
- Не "чего"! Ты мне объясни, что это такое!
Анатолий остановился посреди кухни. Сорочка на нём была мятая, хотя Света только утром гладила. Он всегда так, когда злился: начинал дёргаться, двигался резко, топтался на месте без смысла.
- Я только что с матерью разговаривал. Она мне говорит: Толя, твоя жена деньги, которые вы на машину копили, куда-то перевела. Что это?! Ты объяснишь или нет?
Света медленно выключила воду. Руки у неё были в резиновых перчатках, жёлтых, она сняла их аккуратно, одну за другой, и положила на край раковины. Сердце уже стучало не в груди, а где-то в горле.
- Толь, подожди. Какие деньги? О чём вообще речь?
- Не делай вид, что не понимаешь! Мать сказала, ты снимала крупную сумму. Откуда деньги взялись и куда ушли?
- С какого счёта?
- Со счёта нашей карты!
- Толя. Успокойся и послушай меня.
- Я спокоен!
Он сказал это так, что посуда в сушилке едва не зазвенела. Света посмотрела на него. Он был красный, и глаза у него были нехорошие, остановившиеся. Она знала этот взгляд. Бывал у него редко, но она его знала и не любила.
- С нашей карты я ничего не снимала. Это раз.
- Тогда что мать имела в виду?
Света прислонилась спиной к раковине. За окном было солнечно, самый обычный воскресный день, она с утра думала про обои и про то, что можно было бы наконец переставить тумбочку к окну. И вот тебе, пожалуйста.
- Толь, я думаю, твоя мама что-то не так поняла.
- Моя мама ничего не путает!
- Все люди путают, Толя.
- Ты на неё не гони! Она говорила про выписку, сказала, видела цифры!
- Какую выписку? Ты ей показывал нашу выписку?
Это она сказала и сразу пожалела. Тема была болезненная. Зинаида Ивановна давно уже привыкла знать про их дела всё подряд, а Толя считал это нормальным: мать же, не чужой человек.
- Я не показывал. Она звонила, я немного рассказал.
- Немного.
- Света, не уходи от темы! Откуда на папином телефоне твои переводы?
Вот тут она поняла. До неё дошло, откуда ноги растут. Света вздохнула. Медленно подошла к столу, опустилась на табуретку.
- Садись, пожалуйста. Поговорим нормально.
- Я стою.
- Как хочешь. Толь, слушай. Папа в прошлом месяце покупал машину. Ты это знаешь.
- Какую машину?
- Ну, Толя. Я же рассказывала. Папа хотел купить подержанную "Ладу", чтобы на дачу ездить. Он один там сидит, автобус раз в день, и то не всегда. Совсем без колёс.
- И что с того?
- Папа не умеет с приложениями. Он вообще боится карты. Ты же знаешь, как старые люди к этому относятся. Говорит: я лучше наличкой, лишь бы не обманули. Я ему объяснила, что продавец берёт переводом. Папа принёс мне наличку, я положила к себе на карту и перевела куда надо. Всё. Вот и весь секрет.
Анатолий молчал.
- Это его деньги, Толь. Не наши. Он мне отдал наличку, я сделала перевод. Я ничего со счёта не снимала.
- Почему мне не сказала?
- Потому что это дела папы. Я что, должна у тебя отчитываться за каждый шаг своего отца?
- Ты должна говорить мне, когда через наш счёт идут чужие деньги!
- Это не чужие. Это мой папа.
- Всё равно! Я муж или нет?! Я тут вообще кто?!
Вот это слово "кто" зависло между ними. Она посмотрела на него долго и внимательно. Он стоял посреди кухни, уже не такой красный, но всё равно заведённый. И она вдруг почувствовала, как устала. Не сейчас, не за эти двадцать минут. А давно. Вообще давно.
- Ты муж, Толя. Только ты только что прибежал и накинулся на меня, даже не спросив сначала. Ты уже всё решил по маминым словам. А я тут стою и оправдываюсь.
- Я не накидывался.
- Толя.
- Ну, может, повысил немного голос...
- Ты кричал.
Он замолчал. Посмотрел в сторону, на холодильник, на котором висела их фотография с отдыха, уже давняя, оба моложе, смеются. Потом перевёл взгляд в окно.
- Ладно. Может, немного.
- Немного, - повторила она тихо. Не насмешливо, просто повторила.
- Свет, ну ты пойми. Мать позвонила, наговорила всякого, я переволновался...
- Что именно она наговорила?
- Ну, что ты деньги перевела. Куда-то большие.
- Она знает, сколько стоила машина папе?
- Откуда я знаю.
- Вот и я не знаю. Но она почему-то знает. И тебе рассказала. И ты сразу побежал.
- Я не побежал. Я пришёл разобраться.
Света встала с табуретки. Подошла к окну. На улице было хорошо, берёзы только начинали зеленеть, воздух, наверное, свежий. Соседская кошка сидела на заборе и смотрела на что-то своё.
- Толь, я тебе сейчас скажу кое-что, и ты не обижайся.
- Ну говори.
- Мне не нравится, что твоя мать знает про наши финансы больше, чем это нужно. Я понимаю, ты ей доверяешь. Она мать. Но у нас своя жизнь. И то, что она тебе звонит и рассказывает что-то про мои якобы переводы, это... это не нормально, Толь.
- Ты просто её не любишь.
- Толя, это совсем не про любовь.
- Именно про это. Ты всегда так: чуть что, сразу маму виноватой делаешь.
Света закрыла глаза на секунду. Выдохнула.
- Три года назад твоя мать позвонила тебе и сказала, что я якобы трачу слишком много на еду. Ты помнишь?
- Ну, было что-то...
- Она взяла у тебя чеки из магазина и посчитала. Сказала, что я покупаю лишнее. Ты тогда пришёл и сказал мне: "Свет, может, поменьше на еде?" Ты помнишь?
- Ну, мать просто хотела помочь...
- Она хотела знать, сколько мы тратим. Вот чего она хотела.
- Ты к ней несправедлива.
- Хорошо. Дальше. Год назад. Я задержалась на работе, сдавали квартальный. Пришла в половине десятого. Твоя мать тебе позвонила и намекнула: а с кем это Света так допоздна? Ты помнишь, что ты мне сказал?
Анатолий поморщился.
- Ну...
- Ты сказал: "Свет, а ты точно с коллегой задержалась?" Вот так и сказал. С вопросительной интонацией. Первый раз за много лет.
- Я просто уточнил...
- А раньше ты никогда не уточнял. Потому что доверял. А тут мама намекнула, и всё, уже уточняешь.
- Ну, Света...
- И было ещё кое-что, - она говорила уже тише, но чётко, каждое слово. - Твоя мама видела, как я шла с Колей Фроловым. Он мне помог сумки донести, у меня рук не хватало. Обычный сосед, Толь, мы в одном подъезде лет пятнадцать живём. Ты помнишь, что она тебе сказала?
Анатолий молчал.
- Она сказала, что видела меня с каким-то мужчиной. Слово "мужчина" особо выделила. И ты три дня со мной почти не разговаривал. Три дня, Толя. Из-за того, что сосед помог донести пакеты.
- Я не думал плохого...
- Ты думал. Просто вслух не говорил.
Он повернулся к ней. Посмотрел. В его глазах что-то мелькнуло, не злость уже, что-то другое, похожее на растерянность. Он открыл рот, потом закрыл.
- Свет...
- Я не хочу скандала, Толя. Правда не хочу. Но то, что случилось сейчас, это не первый раз и не второй. Ты каждый раз слушаешь её и идёшь ко мне с этим. Не спросив. Не подумав. Просто веришь ей.
- Она не со зла.
- Может, и не со зла. Но результат всегда один: ты смотришь на меня с подозрением. А я стою и объясняю, что я не верблюд. Я устала, Толь. Честно.
- Что ты хочешь от меня? Чтобы я с матерью не разговаривал?
- Нет. Я хочу, чтобы ты сначала разговаривал со мной.
Она произнесла это просто. Без крика, без слёз. Просто сказала, и именно поэтому это прозвучало тяжело, как камень на стол положила.
Анатолий стоял и смотрел на неё. Потом на пол. Потом опять на неё.
- Свет, я же не знал про папу...
- Ты мог спросить. Зайти и спросить: "Свет, мама говорит вот что, что происходит?" Всё. Одна фраза.
- Ну...
- Но ты пришёл с криком. Как будто я уже виновата.
Он замолчал. Кухня была тихая, только холодильник гудел. Солнце всё так же лежало полосой на полу, светлое и спокойное, ему было до них дела нет.
Света смотрела на мужа и думала, что вот он стоит, её Толька, с которым она прожила уже почти двадцать шесть лет. Вырастили сына, похоронили его отца, пережили переезды и безденежные годы, и болезни, и всякое разное. Она его знала наизусть, каждую морщинку знала, знала, как он во сне дышит, как пьёт чай, держа кружку двумя руками, знала, что он добрый и работящий, и что он её любит. Всё это знала.
И всё равно вот так.
- Уходи, Толя.
Он вздрогнул.
- Что?
- Я прошу тебя выйти из кухни. Мне надо побыть одной.
- Свет, ну ты что...
- Пожалуйста.
Он постоял ещё секунду. Потом вышел. Не хлопнул дверью, просто вышел, тихо. Она слышала, как он прошёл по коридору. Как скрипнула дверь в зал.
Света обернулась к раковине. Взяла тарелку из воды, начала мыть. Руки двигались сами, а она смотрела в окно и думала, что надо будет позвонить Надьке. Надежде Петровне, подруге ещё с техникума, которая всегда умела выслушать и не лезла с советами.
Или не звонить. Просто взять сумку и поехать. Посидеть там, выдышаться. Потому что здесь, в этой кухне, с этим гудящим холодильником и этим солнышком, которому всё равно, она больше не могла.
---
Она собиралась медленно. Руки не слушались. Открыла шкаф, долго смотрела внутрь, потом сняла свитер. Положила в сумку. Потом вытащила обратно, нашла другой, тот, серый, который Надька всегда хвалила. Потом вспомнила, что зарядка осталась на кухне.
Зайти на кухню было неловко. Не потому что Толя там, нет, она слышала, он в зале что-то включил, кажется, телевизор, потом выключил. Просто тогда опять надо было что-то говорить или молчать, а и то и другое было одинаково тяжело.
Она прошла на кухню быстро, взяла зарядку, повернулась уйти.
- Ты куда? - Анатолий стоял в дверях зала.
- К Надьке.
- Зачем?
- Надо.
- Свет, ну погоди. Ты сейчас на эмоциях...
- Да, на эмоциях. Именно.
- Давай поговорим?
- Толя, мы только что разговаривали. Полчаса. Я тебе всё объяснила.
- Я имею в виду нормально.
Она посмотрела на него. В руках у неё была сумка, куртку она ещё не надела, стояла в коридоре в свитере.
- Ты хочешь нормально поговорить. После того, как прибежал и орал.
- Я не орал!
- Толя.
Он закрыл глаза. Потёр переносицу.
- Ладно. Может... Свет, ну не уходи. Как дети, ей-богу.
- Дети не уходят? - она улыбнулась, невесело. - Наш Сашка, когда мы ему делали замечание, запирался в ванной на два часа. Тоже дети.
- Саша это другое.
- Конечно другое. Толя, я скоро вернусь. Мне просто надо подышать.
- Обидишься, уйдёшь, а я тут сиди и думай?
- Можешь не думать. Можешь телевизор посмотреть.
- Света!
Она надела куртку. Застегнула молнию.
- Ты мне не веришь. Вот в чём дело. Ты живёшь со мной двадцать шесть лет, и ты мне не веришь. Это больно, Толя. Не то, что ты кричал, больно, а вот это.
Он молчал.
- Я приеду к вечеру. Или завтра с утра. Не знаю ещё.
Она уже взялась за ручку двери. Он стоял и смотрел на неё, и лицо у него было такое... растерянное. Она не видела у него такого лица давно, лет десять, наверное. Он был большой, уже немного грузный, с сединой на висках, стоял посреди коридора и не знал, что делать с руками.
- Свет, - сказал он тихо. - Ну Свет.
Она вышла.
---
Дверь за ней закрылась. Анатолий постоял в коридоре. Потом прошёл в зал, сел на диван. Встал. Опять сел.
Телефон лежал на столе. Он посмотрел на него.
На экране было два непрочитанных сообщения от матери: "Ну что? Поговорил?" и "Толя, отзовись".
Он взял телефон и долго держал его в руке, ничего не нажимая. Потом вдруг поднялся, прошёл на кухню, остановился у окна. Берёзы за стеклом качались слегка, солнечный день уже клонился к вечеру, хотя было ещё светло. На дворе бегала соседская собачонка, рыжая, смешная.
Он набрал другой номер.
- Павел Егорович? Это Толя. Добрый день.
- О, Толька! - голос тестя в трубке был бодрый, немного удивлённый. - Здорово, здорово. Ты чего звонишь? Всё в порядке?
- Я хотел вот... спросить. Вы на прошлой неделе машину покупали?
- Ну покупал, - тесть засмеялся коротко. - Вот, взял себе "пятёрку" подержанную. Недорого вышло, хозяин нормальный попался. Я теперь как барин, на своих колёсах. Светка помогла мне с расчётом, у меня с этими телефонами беда, сам знаешь.
Анатолий молчал.
- Толь, ты там? Связь потерял?
- Нет-нет, я здесь. Павел Егорович, значит, это были ваши деньги?
- Ну конечно мои! - тесть удивился уже по-настоящему. - А чьи же? Я Светке наличку отдал, она перевела куда надо. Девка умница, всё быстро сделала. Ты заезжай, кстати. Пирожков сделал, яблочных. Пока Светка не знает, съедим втихаря, а то она скажет, что сахару много. - Он опять засмеялся.
- Заеду. Спасибо, Павел Егорович.
- Да чего там. Заезжай, ждём.
Анатолий нажал отбой. Телефон положил на стол. Постоял над ним. Потом медленно опустился на стул, провёл ладонью по лицу.
Дурак.
Вот просто дурак.
Мать позвонила, наговорила, он и побежал. Сломя голову. Орать на жену, которая ничего плохого не сделала. Которая просто помогла отцу. Как она и всегда помогала, и ему, и всем вокруг, потому что такой человек, потому что не может не помочь, если кто-то рядом не справляется.
А он вот так.
Он сидел на стуле и думал о том, как она стояла у раковины в жёлтых перчатках, и как она их аккуратно сняла, и как говорила ровным голосом, а глаза у неё были такие... Он не сразу понял тогда, а теперь понял. Она не обиделась. Она просто очень устала.
И про чеки она правду сказала.
И про то, что он три дня не разговаривал. Это тоже правда. Он тогда и сам себя убедил, что это просто настроение, но если честно, если совсем честно с собой, то мать тогда полчаса говорила про Колю Фролова и про то, что "дыма без огня не бывает", и он слушал, и что-то в нём поднималось, мутное и неприятное.
Света тогда пришла домой, поставила пакеты, сказала устала, а он промолчал. И на следующий день молчал. И ещё день.
А она ни разу не спросила, что случилось. Просто жила дальше. Наверное, и без вопросов поняла.
Он взял телефон снова. Набрал матерью.
- Толя! Наконец-то! Ну что, поговорил с ней? Она объяснила?
- Мам, да. Всё объяснила.
- И что?
- Мам, это её отец покупал машину. Это его деньги были. Павел Егорович только что мне сам рассказал. Всё нормально.
Молчание на другом конце.
- Ну и что, - сказала мать наконец, и голос у неё был такой, чуть поджатый. - Это ничего не меняет. Ты должен был знать, что через ваш счёт идут чужие деньги.
- Мам.
- Нет, подожди. Я за тебя переживаю. Вдруг она что-нибудь...
- Мам, стоп, - он произнёс это тихо, но твёрдо, и сам немного удивился. - Послушай меня. Я сейчас скажу тебе кое-что важное, и ты не перебивай, пожалуйста.
- Ну говори.
- Ты не права была. Ты позвонила мне и наговорила всего, не зная ничего точно. И я побежал орать на жену. Она теперь ушла из дома. Из-за меня. Потому что я повёл себя как идиот.
- Толя, я ничего такого...
- Мам. - Он опять остановил её, тихо, но без колебаний. - Ты часто так делаешь. Ты мне звонишь и что-то говоришь про Свету, и я каждый раз иду к ней с этим. А потом оказывается, что всё не так, как ты говорила. Я устал так жить. Мне с женой жить, понимаешь? Нам с ней.
- Я же ради тебя...
- Я знаю, что ради меня. Мам, я тебя люблю. Но больше не надо так. Если ты что-то заметила или тебе что-то показалось, ты можешь мне позвонить и сказать: Толя, уточни. Просто уточни. А не вот так, с подробностями и выводами.
- Ты теперь за неё, значит.
- Мам, я не за неё и не за тебя. Я за нас со Светой. Так правильно.
Молчание было долгим. Он слышал, как мать дышит.
- Всё. Я всё сказал, - произнёс он. - Я тебя люблю. Созвонимся.
Он не дождался ответа, нажал кнопку. Сидел и смотрел на телефон, который лежал теперь тихо и молчал.
Мать перезвонит. Или не перезвонит сегодня. Она обидится, это точно. Она умела обижаться основательно, надолго, с паузами и вздохами. Но он скажет то же самое, и потом ещё раз, если нужно. Потому что надо было сказать это раньше. Намного раньше. И то, что он не говорил, это тоже его вина, не только мамина.
Он набрал Свете.
Длинные гудки. Потом голосовая почта.
Он убрал телефон. Подошёл к окну. Берёзы уже не качались, ветер утих, они стояли тихо, бледно-зелёные, только что распустившиеся. Небо над ними было синее и чистое.
Он постоял, потом пошёл в коридор. Надел куртку.
---
Надежда Петровна открыла дверь и сначала удивилась, а потом уже всё поняла по Светиному лицу.
- Заходи, - сказала просто. - Чайник поставлю.
Они сидели на её кухне, у Надьки всегда было уютно, маленькие занавески в цветочек, кот Фёдор на подоконнике, запах ванильного печенья. Света пила чай и молчала, и Надька тоже молчала, не лезла, знала, что если надо, то сама скажет.
- Устала я, Надь, - сказала Света наконец.
- Вижу.
- Это не из-за ссоры. Из-за ссоры это не было бы так. Ссора, она проходит. А тут другое.
- Что другое?
Света подержала кружку двумя руками, погрелась.
- Он мне не верит. Ну вот просто не верит. Двадцать шесть лет живём, и не верит. Мать скажет, и всё, я уже виновата.
- Да он верит тебе, - сказала Надька осторожно. - Просто мать... ну ты же знаешь, какая Зинаида Ивановна.
- Знаю. Но это же его выбор, Надь. Не мамин. Его. Он каждый раз выбирает: пойду у неё спрошу или у жены. И каждый раз идёт к маме.
Надька молчала.
- Я не прошу, чтобы он от матери отказался, - продолжала Света. - Я не изверг. Пусть любит маму, пусть навещает, пусть помогает. Я только хочу, чтобы у нас был порядок. Чтобы я первая знала про свои дела, а не узнавала, что обо мне говорят, из его ора.
- Ты ему это сказала?
- Сказала.
- И что?
- Ушла.
Надька вздохнула. Налила ей ещё чаю.
- Ну, правильно, наверное. Пусть подумает.
- Надь, а я боюсь.
- Чего боишься?
Света помолчала.
- Что ничего не изменится. Что он покивает, скажет: да, ты права, извини. А потом мамочка опять позвонит, и он опять. Я не хочу до конца жизни так.
- Ну, Свет... люди же меняются.
- Меняются. Только медленно. - Она посмотрела в окно. - Или не меняются вообще. Как узнать?
Надька ничего не сказала. Права не было, и она это знала, и Света это знала тоже. Некоторые вопросы так и остаются без ответа, висят в воздухе, и надо просто с этим жить.
Фёдор на подоконнике перевернулся на другой бок. За окном проехала машина.
- Ладно, - сказала Света и поставила кружку. - Пойду.
- Куда? Домой?
- Домой. Нечего тут сидеть. Дел полно.
- Он звонил?
Света вытащила телефон. Один пропущенный, Толя.
- Звонил.
- Ну вот.
- Это ещё ничего не значит, - сказала Света, но встала и пошла в прихожую за курткой.
---
Она ехала в трамвае и смотрела в окно. Город был весенний, немного грязноватый после зимы, но живой. Люди с пакетами, дети с велосипедами, старичок на лавочке кормил голубей.
Она думала про отца.
Надо будет съездить к нему на следующей неделе. Посмотреть, как он там один. Машину купил, теперь будет самостоятельный, это хорошо. Только бы здоровье не подвело, всё-таки возраст.
Она думала про Сашку, сына, который жил в другом городе, звонил редко, но когда звонил, всегда было хорошо. Вырос нормальным человеком. Жена у него хорошая, внук скоро будет, если всё сложится.
Она думала про обои. Светло-жёлтые или бежевые? Наверное, бежевые теплее.
Трамвай остановился. Её остановка.
Она вышла.
---
Дверь в квартиру была не заперта.
Света постояла на пороге. Это было странно, Толя всегда запирал. Она вошла, сняла куртку.
- Толя?
- Здесь, - его голос из зала был тихий.
Она прошла. Он сидел на диване, не смотрел телевизор, просто сидел, руки на коленях. На столике перед ним стояли две чашки. Чай или кофе, она не поняла сразу.
Он поднял на неё глаза.
- Вернулась, - сказал он.
- Вернулась.
Она постояла в дверях. Он встал. Потом не знал, что делать, сел обратно. Потом опять встал.
- Свет, я позвонил Павлу Егоровичу.
- Я знаю. Папа мне написал.
- Он хороший человек.
- Да.
- И пирожки предложил.
- Это он умеет.
Тишина между ними была натянутая, как верёвка. Она прошла к дивану, села на другой конец. Взяла чашку. Кофе, оказалось.
- Ты матери звонил? - спросила она.
Он чуть помедлил.
- Звонил.
- И что?
- Сказал ей, что так больше не надо. Что мы сами разберёмся.
Света посмотрела на него.
- Правда?
- Правда. Обиделась она, конечно. Трубку не бросила, но... голос такой был. Ты знаешь этот голос.
- Знаю.
- Ничего. Переживём, - он произнёс это без особой уверенности, но и без страха. - Надо было давно сказать.
Света держала кофе двумя руками и смотрела на него. Он сидел рядом, немного сутулился, и была в нём какая-то настоящесть, которую она любила. Не парадная, не героическая, а вот такая: немного мятый, немного растерянный, но не убегающий.
- Свет, прости меня, - сказал он. - Я дурак. Башкой не подумал. Мать позвонила, я и понёсся. Это неправильно было.
- Неправильно.
- Я знаю. - Он помолчал. - Ремонт хочешь? Ты утром говорила про обои.
- Толя.
- Ну! Давай сделаем ремонт. Какой цвет хотела, тот и выберем. И в отпуск поедем. К морю, хоть на неделю, ты давно хотела.
- Толь, мне не нужен отпуск.
- Да я понимаю, что не в отпуске дело, - он вздохнул. - Просто не знаю, что ещё предложить. Голова не работает.
Света поставила чашку.
- Мне ничего особенного не нужно. - Она говорила медленно, подбирая слова. - Мне нужно, чтобы ты мне верил. Вот и всё. Это несложно, Толя.
- Я верю тебе.
- Сегодня ты поверил маме.
Он помолчал.
- Сегодня я был не прав.
- Один раз не страшно. Страшно, что это не первый раз. И я боюсь, что не последний.
- Не будет больше.
- Толь, подожди. Ты сейчас говоришь: не будет больше. Но ты это и раньше мог бы сказать, если бы задумался. Я не хочу обещаний. Я хочу договориться.
Он посмотрел на неё.
- Договориться о чём?
Она чуть повернулась к нему.
- Вот в следующий раз, когда мама тебе что-нибудь скажет про меня, ты ко мне подойди и спроси: "Свет, это правда?" Просто спроси. И я тебе отвечу. Всё. Вот и весь договор. Сможешь так?
Он молчал немного. Смотрел на неё.
- Да, - сказал он. - Смогу.
- Договорились?
- Договорились.
Они сидели рядом на диване. Расстояние между ними было небольшим, сантиметров двадцать, может, меньше. Не касались друг друга, но уже не отодвигались.
За окном вечерело. Берёзы в темнеющем небе стояли тихо.
- Она не успокоится, ты понимаешь, - сказала Света негромко. - Зинаида Ивановна. Она теперь обидится, помолчит месяц, а потом опять будет звонить.
- Да, - согласился он.
- И это будет каждый раз.
- Да.
- Как ты собираешься с этим жить?
Он не ответил сразу. Думал. Она ценила, что он не говорил первое, что приходило в голову, а думал.
- Не знаю ещё, - сказал он честно. - Она мать. Я её люблю. Но ты права: она лезет куда не надо. Мне надо ещё раз с ней поговорить, по-человечески, не по телефону. Приехать, сесть, объяснить.
- Она расплачется.
- Расплачется, - согласился он. - Но это не значит, что я не прав.
Света посмотрела на него. Потом отвела взгляд.
- Ты понимаешь, что это всё равно не решится быстро?
- Понимаю.
- И что она будет обижаться и считать меня виноватой?
- Пусть считает, - сказал Толя, и это прозвучало устало, но твёрдо. - Мне надо с тобой жить, Света. Нам вместе жить. А не ей рядом стоять и смотреть, как мы ссоримся.
Она кивнула медленно.
Кофе совсем остыл. Она всё равно взяла чашку и сделала глоток. Холодный кофе, она терпеть не могла, но сейчас было всё равно.
- Обои, - сказала она вдруг.
- Что?
- Бежевые, наверное. Или светло-жёлтые. Я ещё не решила.
Он посмотрел на неё. Потом чуть усмехнулся, совсем немного, уголком рта.
- Оба хорошие.
- Надо в магазин съездить, посмотреть образцы.
- Съездим, - сказал он. - Когда скажешь.
Она опять кивнула. Поставила чашку. Они сидели, и за окном совсем стемнело, и в комнате стало уютно от этой темноты, от лампы на столе, от тепла, которое было между ними, несмотря ни на что.
Не всё было хорошо. Она это знала. Завтра могла позвонить Зинаида Ивановна, и тогда снова придётся что-то проходить, снова объяснять, снова держаться. Толя скажет правильные слова, это она видела, и они не были пустыми, она чувствовала. Но слова и дела, это разное, и она знала это лучше многих.
Но сейчас, в эту минуту, они сидели рядом на диване. И это было что-то.
- Толь, - сказала она.
- Что?
- Налей ещё кофе. Горячего.
Он встал без слов, взял её чашку, пошёл на кухню. Она слышала, как он возится там, как льётся вода, как гудит кофемашина.
Она сидела и смотрела в окно. Думала о том, что жизнь такая и есть: не сплошной праздник и не сплошное горе. Вот эта усталость, эти недосказанные слова, эти мелкие и не мелкие обиды. И всё равно рядом. И всё равно вместе.
Он вернулся с двумя дымящимися чашками. Сел рядом. Подал ей одну.
- Спасибо, - сказала она.
- Пожалуйста.
Они помолчали. Потом Толя осторожно, как будто не был уверен, что можно, накрыл её руку своей ладонью. Она не отодвинулась.
- Свет, - сказал он. - Про договор. Ты сказала: подойди и спроси. Вот так прямо, да? Просто подойти и спросить?
- Просто подойди и спроси.
- И ты ответишь?
- И я отвечу.
Он кивнул.
- Это несложно, - сказал он тихо, будто проверял вслух.
- Нет, - согласилась она. - Совсем несложно.
За окном прошла машина, мелькнули фары. Кофе был горячий и хороший. Завтра надо было позвонить папе, спросить, как машина, не подвела ли в первый раз.
А обои они выберут в воскресенье.