— Где мой сын?! — Лена стояла в дверях собственной квартиры, сжимая в руках пакет с продуктами. — Где Мишка?!
Свекровь Галина Петровна обернулась от плиты, где что-то жарилось с шипением, и улыбнулась той особенной улыбкой, от которой у Лены всегда холодело внутри.
— Спит. Устал мальчик после стрижки.
— После какой стрижки? — голос Лены сорвался на крик. Она бросила пакет прямо на пол и рванула в детскую.
Мишка спал в кроватке, раскинув пухлые ручки. Голова — идеально круглая, бритая наголо. Ещё вчера у него были мягкие русые кудряшки, которые Лена так любила целовать. Теперь — ничего. Только бледная кожа с синеватыми прожилками.
— Что вы сделали?! — Лена схватила свекровь за плечо, развернула к себе. — Какое вы имели право?!
— Не ори, разбудишь ребёнка, — Галина Петровна спокойно высвободилась. — Мальчику год исполнился, положено стричь налысо. Для роста волос. Я и Серёжу так стригла.
— Мне плевать, как вы стригли! Это мой сын!
— И мой внук. — Свекровь прошла на кухню, выключила конфорку. — Вы же сами попросили посидеть с ним, пока вы ездили на свадьбу его лучшего друга. Я два дня тут провела, порядок навела, обед приготовила. А ты вместо спасибо...
Лена оглянулась. Только сейчас она заметила: в комнате всё не так. Диван стоял у другой стены. Телевизор развёрнут. На стене над столом — большая фотография в золочёной рамке: молодая Галина Петровна с мужем и маленьким Серёжей. Лена никогда не видела этой фотографии.
— Вы что тут устроили?
— Мебель переставила. Так правильнее, по фэншую. Диван не должен стоять спинкой к двери — энергия уходит. И фотографию повесила, чтобы Мишенька знал свои корни. Семья — это святое.
— Где мои вещи? — Лена распахнула шкаф в прихожей. Её куртка исчезла. Сапоги, которые она носила прошлой зимой. Коробка с косметикой, которую она держала на полке.
— Выбросила хлам. Куртка старая, потёртая — стыдно такое носить. Сапоги сносились. Косметика просроченная. Я проверила сроки годности — там всё 2024 года! Ты что, хочешь себе кожу испортить?
Лена почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Куртка была не старая — просто любимая, удобная. Сапоги она собиралась отнести в ремонт. А косметика... Там была помада, которую подарила мама перед смертью.
— Вы не имели права, — прошептала она.
— Имела. Я мать Серёжи. Я бабушка Мишки. Я хочу, чтобы в этом доме был порядок, а не бардак. — Галина Петровна вытерла руки о полотенце. — Ты с ребёнком сидишь целыми днями, с ним возишься, а дом запустила. Пыль по углам, вещи старые. Я два дня убиралась!
— Убирайтесь отсюда, — Лена шагнула к свекрови. — Немедленно.
— Как ты со мной разговариваешь? — Галина Петровна выпрямилась. Она была на голову выше Лены, крупная, с тяжёлым подбородком. — Я тебе не прислуга. Я помогала, а ты...
— Вон!
В этот момент в дверях появился Серёжа. Он вернулся из гаража. Увидел их — замер.
— Что случилось?
— Спроси у своей матери, что она наделала , пока сидела с нашим сыном! — Лена развернулась к мужу. — Она обрила его наголо! Выбросила мои вещи! Перевернула всю квартиру!
Серёжа молчал. Посмотрел на мать, на жену. Потом тихо сказал:
— Мам, ты чего?
— Серёженька, я же добра желаю, — Галина Петровна сразу изменилась в лице, стала мягче. — Мальчика подстригла, как положено. Порядок навела. Посмотри, как красиво диван стоит! И фотографию повесила — пусть внук знает, какой у него дедушка был.
— Лен, ну не кипятись, — Серёжа устало провёл рукой по лицу. — Волосы отрастут. Мама старалась.
— Старалась? — Лена не поверила своим ушам. — Она выбросила мои вещи! Мою маминую помаду!
— Какую помаду? — Серёжа непонимающе посмотрел на неё.
— Которую мама подарила перед смертью! Я её берегла!
— Лена, ну это же косметика, — он пожал плечами. — Просроченная. Мама права, нельзя такое хранить.
Тишина была такой плотной, что Лена услышала, как на кухне капает вода из крана. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Этот человек, с которым она прожила три года, от которого родила сына, сейчас стоял и говорил, что её мама, её память — это просто просроченная косметика.
— Ты серьёзно? — прошептала она.
— Лен, мама два дня с Мишкой сидела. Мы же сами попросили. Она устала, старалась. Ну переставила мебель — так, может, действительно лучше? Ты же сама жаловалась, что диван неудобно стоит.
— Я не жаловалась.
— Жаловалась, — вмешалась Галина Петровна. — Серёжа мне говорил. Ты вечно недовольна: то диван не так, то шторы не те. Я решила помочь.
— Мама, может, хватит, — Серёжа неуверенно посмотрел на мать. — Давай ты домой поедешь, отдохнёшь. Спасибо тебе большое.
— Спасибо? — Лена шагнула к мужу. — Ты ей спасибо говоришь?
— А что я должен сказать? Она помогла нам. Бесплатно два дня с ребёнком сидела.
— Она обрила нашего сына!
— Волосы отрастут, — повторил Серёжа. Он говорил это так спокойно, так буднично, будто речь шла о стрижке газона. — Не драма же.
Лена посмотрела на него долгим взглядом. Потом развернулась и пошла в спальню. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Руки тряслись. Внутри всё кипело — гнев, обида, бессилие.
За дверью она слышала, как Серёжа провожает мать. Галина Петровна что-то говорила, он отвечал тихо, успокаивающе. Потом хлопнула входная дверь.
Серёжа вошёл в спальню минут через десять. Сел на край кровати.
— Лен, ну хватит дуться.
Она молчала.
— Мама хотела как лучше. Она же не со зла.
— Она выбросила мои вещи, — Лена повернулась к нему. — Без спроса. Перевернула всю квартиру. Обрила Мишку. И ты это защищаешь.
— Я не защищаю. Я просто говорю, что она не со зла. Мама у меня такая — любит командовать, но сердце доброе.
— Доброе сердце — это когда спрашивают разрешения.
— Лен, ну мы же сами попросили её посидеть с Мишкой. Два дня. Она старалась, убиралась, готовила. Ты же видела, какой обед она приготовила?
— Мне плевать на обед! — Лена вскочила. — Ты не понимаешь? Она залезла в нашу жизнь! Она решила, что имеет право распоряжаться нашими вещами, нашим ребёнком!
— Это её внук.
— Это наш сын! — Лена почувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Наш! Мы решаем, когда его стричь, как его воспитывать!
— Ну хорошо, хорошо, — Серёжа поднялся, попытался обнять её. — Я с ней поговорю. Скажу, чтобы больше так не делала.
Лена отстранилась.
— Ты уже говорил. После того случая с прикормом. И после того, как она пришла без предупреждения и застала меня с горой немытой посуды. Ты всегда говоришь, но ничего не меняется.
— Она моя мать, Лен. Я не могу с ней ругаться.
— А со мной можешь?
Он замолчал. Посмотрел в пол.
— Я не ругаюсь с тобой.
— Ты выбираешь её. Каждый раз.
— Это не выбор. Это моя мать. Она меня родила, вырастила одна, после того как отец ушёл. Я ей всем обязан.
— А мне ты ничем не обязан?
Серёжа поднял на неё глаза. В них была усталость, растерянность.
— Лен, ну что ты хочешь от меня? Чтобы я с матерью поругался? Чтобы запретил ей видеться с внуком?
— Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Хоть раз.
— Я на твоей стороне. Просто... мама не со зла. Правда. Она просто не понимает границ.
— Тогда объясни ей.
— Я объясню. Обещаю.
Лена посмотрела на него и вдруг поняла: он не объяснит. Он скажет матери что-то мягкое, обтекаемое, а Галина Петровна кивнёт, согласится — и в следующий раз сделает то же самое. Потому что она уверена: она права. Она мать. Она знает лучше.
А Серёжа... Серёжа будет стоять посередине, пытаясь угодить обеим, и каждый раз выбирая мать.
***
Ночью Лена не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом сопел Серёжа — он заснул сразу, как всегда. Умел отключаться от проблем.
Она встала, прошла в детскую. Мишка спал, раскинув ручки. Лена осторожно провела ладонью по его бритой голове. Кожа была тёплой, нежной. Под пальцами чувствовалась лёгкая щетина — волосы уже начинали расти.
Она вспомнила, как Галина Петровна пришла в роддом на следующий день после родов. Принесла огромный пакет с детскими вещами — всё старое, Серёжино. Лена тогда ещё не понимала, что это знак. Что свекровь считает: она знает лучше. Она вырастила сына, значит, имеет право учить.
Потом были советы. Сначала мягкие, ненавязчивые. Потом всё настойчивее. Как кормить, как пеленать, когда купать. Лена пыталась возражать, но Серёжа всегда вставал на сторону матери: «Она же опытная, она знает».
А теперь вот это. Обритая голова. Выброшенные вещи. Перевёрнутая квартира.
Лена вернулась в спальню, достала телефон. Написала подруге Оксане: «Ты спишь?»
Ответ пришёл через минуту: «Нет. Что случилось?»
Лена начала печатать. Рассказала всё — про стрижку, про вещи, про реакцию Серёжи. Пальцы дрожали, буквы прыгали.
«Уходи от него», — написала Оксана.
Лена уставилась в экран.
«Серьёзно?»
«Серьёзно. Он не изменится. Моя сестра десять лет прожила с таким. Свекровь командовала, муж кивал. В итоге сестра ушла — и только тогда задышала».
«У нас ребёнок».
«Именно поэтому и уходи. Пока Мишка не вырос в атмосфере, где бабушка решает всё, а папа молчит».
Лена выключила телефон. Уходить. Легко сказать. Куда? На съёмную квартиру, жить на пособия? С годовалым ребёнком на руках?
Она легла, закрыла глаза. Но сон не шёл.
***
Утром Серёжа ушёл на работу рано, не позавтракав. Избегал её взгляда. Лена целый день занималась Мишкой, а внутри крутилось одно: что делать?
Вечером, когда она с Мишкой вернулась домой с прогулки , Серёжа уже был там. Сидел на диване — том самом, который теперь стоял у другой стены — и смотрел телевизор.
Лена отвела сына в детскую, переодела, усадила играть.
— Поговорим? — Лена сняла свою куртку.
— Давай, — он не отрывал глаз от экрана.
— Серёж, посмотри на меня.
Он нехотя повернулся.
— Я хочу, чтобы твоя мама забрала фотографию, больше не приходила без предупреждения и не трогала наши вещи, — Лена говорила медленно, чётко. — Хочу, чтобы ты объяснил ей: это наш дом, наши правила. Она не имеет права распоряжаться нашими вещами и нашим ребёнком без нашего согласия.
Серёжа молчал. Потом вздохнул:
— Лен, ну зачем ты опять?
— Зачем я опять? — она почувствовала, как внутри снова поднимается волна гнева. — Серёж, ты слышишь, что я говорю?
— Слышу. Но ты требуешь невозможного. Мама не поймёт. Она обидится.
— А я не обижена?
— Ты обижаешься по пустякам.
Лена замерла. Повторила:
— По пустякам?
— Ну да. Волосы отрастут. Фотография — это же семейная реликвия, что плохого? Вещи старые были, мама права. Ты просто раздуваешь из мухи слона.
— Муха, — Лена медленно кивнула. — Слон. Понятно.
Она развернулась и пошла в спальню. Достала из шкафа сумку, начала складывать вещи. Детские — Мишкины комбинезоны, распашонки, подгузники. Свои — джинсы, свитера, бельё.
Серёжа появился в дверях через пару минут.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К Оксане. Переночуем у неё.
— Лена, не дури. Какая Оксана? У неё однушка.
— Поместимся.
— Лена! — он шагнул к ней, попытался выхватить сумку. — Прекрати! Ты не можешь просто так уйти!
— Могу, — она отстранилась. — Очень даже могу.
— А Мишка? Ты заберёшь его у меня?
— Он мой сын.
— И мой тоже!
— Тогда начни вести себя как отец, — Лена застегнула сумку. — Защищай его. Защищай нас. А не свою маму.
— Я не защищаю маму! Я просто пытаюсь сохранить мир в семье!
— Какой мир, Серёж? — она повернулась к нему. — Ты не видишь, что мира нет? Что твоя мама делает что хочет, а ты молчишь? Что я задыхаюсь здесь?
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, — Лена покачала головой. — Не преувеличиваю. Я три года терплю. Три года слушаю, как она учит меня жить. Как она говорит, что я плохая мать, плохая жена, плохая хозяйка. А ты киваешь. Соглашаешься. Потому что «мама же добра желает».
— Она действительно желает добра!
— Тогда почему мне так плохо?
Серёжа открыл рот, закрыл. Молчал.
Лена взяла сумку, прошла в детскую. Мишка играл на полу с кубиками. Она подняла его на руки, поцеловала в бритую макушку.
— Мы идём гулять, солнышко.
— Лена, не делай этого, — Серёжа стоял в дверях. — Пожалуйста.
— Позвони, когда будешь готов поговорить. По-настоящему. Не отмахиваться, не оправдывать маму. А говорить о нас.
— Я готов сейчас!
— Нет, — она покачала головой. — Не готов. Ты даже не понимаешь, о чём я.
Она прошла мимо него, надела Мишке комбинезон, шапку. Серёжа стоял и смотрел, как она одевается сама. Не останавливал. Просто стоял.
У двери Лена обернулась:
— Я люблю тебя, Серёж. Но я не могу так больше. Не хочу, чтобы Мишка рос и думал, что это нормально — когда бабушка командует, а папа молчит. Когда мама терпит и плачет по ночам.
— Ты плачешь по ночам? — он вдруг спросил тихо.
— Каждую ночь. Уже полгода.
Серёжа побледнел.
— Я не знал.
— Знал бы, если бы смотрел на меня. А не на маму.
Она вышла. Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка.
***
Оксана встретила их с распростёртыми объятиями. Не задавала вопросов, просто расстелила диван, принесла чай. Мишка заснул быстро — устал за день. Лена сидела на кухне и смотрела в окно.
— Что теперь? — спросила Оксана.
— Не знаю, — Лена пожала плечами. — Правда не знаю.
Телефон завибрировал. Серёжа:
«Прости. Я не хотел, чтобы тебе было плохо. Я правда не знал».
Лена читала сообщение и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Хотелось написать: «Всё нормально, я вернусь». Хотелось поверить, что он изменится.
Но она помнила бритую голову Мишки. Выброшенную маминую помаду. Фотографию на стене. И слова: «Она же добра желает».
Она написала:
«Я знаю, что ты не хотел. Но ты позволял. Каждый раз. И это больнее всего».
Ответ пришёл не сразу. Минут через десять:
«Что мне делать?»
Лена долго смотрела на экран. Потом напечатала:
«Решай сам. Я устала решать за нас обоих».
Больше он не писал.
***
Прошла неделя. Лена жила у Оксаны. Серёжа звонил каждый день, спрашивал, как они, просил вернуться. Она отвечала коротко: «Нормально. Пока не готова».
На восьмой день он приехал. Привёз коробку — в ней лежали вещи Лены. Те, что Галина Петровна не успела выбросить. И ещё одна вещь — маленький футляр.
— Это что? — Лена открыла его.
Внутри лежала помада. Не та, мамина. Другая. Но такого же оттенка.
— Я нашёл в интернете, — Серёжа говорил тихо. — Такую же марку, такой же цвет. Я знаю, что это не заменит ту, но... я хотел.
Лена смотрела на помаду и чувствовала, как к горлу подступает ком.
— Я поговорил с мамой, — продолжил Серёжа. — По-настоящему. Сказал, что она перешла границу. Что больше так нельзя. Она обиделась, неделю не разговаривала. Но вчера позвонила. Сказала... сказала, что хочет извиниться перед тобой.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Я не знаю, насколько искренне. Но она сказала.
Лена закрыла футляр.
— А фотография?
— Снял. Повешу в своей комнате, у мамы. Сказал ей, что в нашем доме — наши правила.
Они молчали. Мишка играл на полу, катал машинку.
— Я не обещаю, что всё сразу наладится, — Серёжа посмотрел на неё. — Мама такая, какая есть. Но я буду стараться. Буду на твоей стороне. Обещаю.
— А если не получится?
— Тогда... — он замялся. — Тогда ты имеешь право уйти. И я не буду тебя удерживать.
Лена смотрела на него. На усталые глаза, на растерянность в лице. Он правда пытался. Впервые за три года.
— Я подумаю, — сказала она. — Мне нужно время.
Серёжа кивнул. Нагнулся, поцеловал Мишку в макушку — волосы уже начали отрастать, появился лёгкий пушок.
— Я буду ждать.
Он ушёл. Лена осталась сидеть на полу, держа в руках футляр с помадой. Оксана вышла из кухни, присела рядом.
— Что будешь делать?
— Не знаю, — Лена открыла футляр, посмотрела на помаду. — Правда не знаю.
Но внутри, где-то глубоко, появилась крошечная искорка. Не надежды — ещё рано. Но чего-то похожего. Может быть, возможности.
Может быть.
Подписывайтесь. Делитесь своими впечатлениями и историями в комментариях , возможно они кому-то помогут 💚