Я зашла в квартиру матери и сразу поняла, что зря приехала. В прихожей пахло щами и застарелым табаком – отец курил на лестнице, пока мать не видела, но запах всё равно въедался в старые обои. Мои сумки стояли у порога, две огромные клетчатые баула и пакет из Пятёрочки с торчащим рукавом зимней куртки. Я сгрузила их пятнадцать минут назад, поднялась на лифте, позвонила. Мать открыла не сразу, долго гремела цепочкой, смотрела на меня через щель так, будто я коллектор пришла, а не дочь.
Проходи, сказала она наконец. Только разуйся, я полы помыла.
Я разулась. Прошла на кухню. Мать уже стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Спина напряжённая, плечи подняты. Она не оборачивалась.
Я села на табуретку. Руки положила на стол, потом убрала – под пальцами была липкая клеёнка в цветочек. Я эту клеёнку помню с детства, ещё когда мы с Людкой за ней уроки делали.
Мам, начала я.
Она резко обернулась. В руке у неё была мокрая ложка, с неё капало на пол. Мать не замечала.
Ты подарила квартиру сестре, она тебя выгнала, а теперь ты пришла жить у меня? переспросила она.
Голос у неё был злой и испуганный одновременно. Так она говорила, когда мы в детстве приносили двойки, а отец был пьяный и надо было срочно нас спрятать.
Я молчала. Смотрела на ложку, на капли на линолеуме.
Мам, я пришла не жить. Я пришла... я не знаю куда идти.
Мать отвернулась к плите. Ложка с грохотом упала в раковину. Она включила воду на полную, будто хотела заглушить мои слова.
А куда ты хотела идти? спросила она, не оборачиваясь. К Люде обратно? Так сама виновата. Не надо было скандалы затевать при ребёнке.
У меня внутри всё сжалось. Я сцепила пальцы под столом так, что побелели костяшки.
Я не затевала скандал. Я пришла в свою квартиру.
Мать резко развернулась. Воды она так и выключила, и теперь та лилась в раковину, шумная и ненужная.
В чью? переспросила она. В чью квартиру, Аня? Ты адрес не перепутала? Или документы перестала читать? Квартира Людина. Три года уже Людина. Ты ей её сама подарила. Сама! Никто тебя за руку не тянул.
Я открыла рот, чтобы сказать, что да, подарила, но при этом мы договаривались, что я всегда там буду жить, если что. Но мать уже разошлась.
Она Людку жалеет, говорила она, вытирая руки о фартук. У неё семья, ребёнок, муж опять этот... коллектор, но хоть человек при деле. А ты одна, с ипотекой своей, и вечно везде лезешь. Не надо было тебе к ней соваться. Сидела бы в своей студии и не рыпалась.
Мам, у меня денег нет на студию. Я работу потеряла.
Тут мать замерла. Фартук она так и держала в руках, скомканный.
Потеряла? переспросила она тихо.
Сокращение, сказала я. В пятницу узнала. В понедельник последний день.
Она смотрела на меня долго. Потом отвела глаза, подошла к плите, выключила воду. Шум стих, и стало слышно, как в комнате работает телевизор – отец смотрел футбол.
И что теперь? спросила мать, не глядя на меня.
Я не знаю, ответила я честно. Думала, поживу у Люды, пока не найду что-то. Продам студию, закрою долги. А она...
А она замки сменила, закончила за меня мать. Знаю. Звонила она. Плачет. Говорит, ты на неё с кулаками кидалась. Руслан еле оттащил. При ребёнке, при Алиске! Ты что, с ума сошла?
Я вскочила. Табуретка чуть не упала, я её поймала, но ножка всё равно громко стукнула об пол.
Я кидалась? Мам, ты слышишь себя? Я пришла с сумками, ключ не подходит. Звоню. Она открывает, стоит в дверях, не пускает. Я говорю: Люда, пусти, я устала, поезд семь часов. А она... она смеётся. Говорит: иди, откуда пришла. А из комнаты этот её Руслан выходит, в трусах, с сигаретой, и начинает мне про статьи закона рассказывать. Что я теперь никто, что дарственная есть, и чтобы я проваливала, пока цела.
Мать молчала. Смотрела в окно, на серый вечерний двор.
Они мои вещи на лестницу выкинули, сказала я тише. Пока я с ней разговаривала, он, видимо, через чёрный ход зашёл и всё вынес. Я потом спустилась, а там... куртки зимние, сапоги, коробка с фотографиями. Всё в луже. Сапог нет, кстати. Украли уже. Я полицию вызвала.
Мать вздрогнула.
Зачем полицию? Зачем позориться?
Я чуть не засмеялась. Позориться? Мам, у меня вещи украли, меня на улицу выкинули, а ты про позор?
Полиция приехала? спросила мать глухо.
Приехала. Походили, посмотрели. Сказали, что кража сапог – это, конечно, плохо, но замки сменила собственница, это её право. И дарственная у неё есть. А моральный ущерб – это в суд. Если докажу.
В комнате закричал телевизор – отец сделал громче. Мать подошла к двери, прикрыла её поплотнее, вернулась.
Ты в суд собралась? На сестру?
Я смотрела на неё и не узнавала. Передо мной стояла чужая женщина, которая боялась только одного – что соседи узнают про скандал в семье.
А ты бы что сделала? спросила я. Если бы тебя твоя сестра так?
Мать поджала губы. У неё не было сестры. Она росла одна.
Не трави душу, сказала она устало. Давай вещи в комнату заноси. Я там раскладушку поставлю. Поживёшь пока. А с Людой... с Людой мириться надо. Она же сестра. Не чужая. Позвони ей, извинись.
Я застыла.
Извиниться? За что?
За то, что пришла без спроса. За то, что полицию вызвала. За то, что при ребёнке скандал. Мало ли. Скажи, что погорячилась. Что на квартиру не претендуешь. Она добрая, простит. И Руслан отстанет.
В коридоре зашуршало. Это отец вышел из комнаты, услышал голоса. Он стоял в дверях кухни, лысый, в майке-алкоголичке, с пультом в руке. Посмотрел на меня, на мать.
Чего орёте? спросил он.
Ничего, ответила мать. Аня приехала. Поживёт немного.
Отец кивнул, будто я из другого города приехала погостить, а не из своей жизни вылетела.
А Людка звонила, сказал он. Просила передать, что если Аня к ней сунется, она заявление в полицию напишет о угрозах. И что Руслан адвоката нашёл, засудит Аню за клевету.
Я села обратно на табуретку. Ноги не держали.
Мать охнула, прижала руки к груди.
Господи, какой адвокат? За что?
А я знаю? пожал плечами отец и ушёл обратно в телевизор.
Мы остались вдвоём. Мать смотрела на меня, и в глазах у неё была не жалость, а страх. Страх, что я втяну их в разборки, что Люда обидится, что Руслан придёт сюда, что соседи увидят.
Значит так, сказала мать тихо. Вещи заноси. Живёшь в маленькой комнате. Из дома ни ноги, пока я не скажу. Люде не звони. Сама разберётся. А ты... ты работу ищи. И про квартиру забудь. Нет у тебя больше квартиры. Сама отдала.
Она вышла из кухни. Я осталась одна. За стеной орал телевизор, в раковине капала вода, на столе остывал недоеденный ужин. Я сидела и смотрела на свои руки. Пустые руки без ключей, без дома, без ничего.
В прихожей стояли мои баулы. Из пакета торчал рукав куртки, тот самый, в котором я ездила к сестре мириться. Глупая, я думала, что мы попьём чаю, я обниму племянницу, и всё будет хорошо.
Всё было хорошо ровно до того момента, как я поднесла ключ к двери и поняла, что замок чужой.
Первая ночь на раскладушке выдалась чудовищной. Пружины впивались в спину, пахло нафталином от бабушкиного одеяла, а за стеной отец смотрел телевизор до трёх ночи. Я лежала и смотрела в потолок. Там, на старых обоях, было пятно от протечки. Оно всё росло последние лет десять, и мать каждый год собиралась вызывать мастера, но так и не вызывала.
Я думала о Люде. О том, как мы сидели здесь же, на этой кухне, три года назад. Она плакала. Я помню эти слёзы – крупные, размазанные по щекам вместе с тушью. Люда всегда умела плакать красиво, чтобы было жалко.
Тогда она пришла не одна, а с маленькой Алиской. Племяннице было четыре года, она сидела на коленях у Люды, сосала палец и смотрела на меня огромными серыми глазами. А Люда рассказывала про то, как им тяжело.
Ань, ну ты посмотри, говорила она, шмыгая носом. Мы в общаге у каких-то людей снимаем угол. Там тараканы, соседи пьют, Алиска ходит в садик с чужого района, потому что поблизости мест нет. Серега работает за копейки, я сама в декрете сидела, теперь вышла, а зарплата – слёзы. Мы никогда не выберемся.
Я слушала и смотрела на Алиску. Ребёнок был худенький, бледный, в колготках с дыркой на коленке. Люда заметила мой взгляд и быстро прикрыла дырку ладошкой.
Ты же у нас успешная, говорила Люда. Квартира своя, ипотеку платишь, работа хорошая. А у нас ничего. И мама помочь не может, у самой пенсия маленькая. Ань, ты же моя сестра. Кто мне поможет, если не ты?
Я тогда только получила наследство от бабушки. Трёхкомнатная квартира в хрущёвке, старый фонд, но в нормальном районе, с хорошей школой и садиком во дворе. Я сама там выросла. Бабушка оставила её мне, потому что я за ней ухаживала последние годы, возила лекарства, сидела в больницах. Люда приезжала раз в месяц, на полчаса, с пирожками.
Когда я получила документы, первая мысль была – продать. Взять деньги, закрыть ипотеку за свою студию, остаток положить в банк. Но Люда узнала каким-то образом, примчалась через час.
Не продавай! закричала она прямо с порога. Это же наше детство! Там каждый угол родной! Аня, как ты можешь?
Я смотрела на неё и не понимала. Наше детство? Люда ненавидела этот район. Она вечно жаловалась, что далеко от центра, что автобусы ходят плохо, что соседи старые и скандальные.
Ты чего? спросила я.
А она села на табуретку, схватила меня за руку и заплакала снова. Только теперь слёзы были другие – не просящие, а какие-то... липкие, что ли.
Ань, а давай ты мне её подаришь? тихо сказала она.
Я отдёрнула руку.
Ты с ума сошла?
Ну посуди, заговорила она быстро. У тебя есть своя студия, ты там живёшь, тебе удобно. А у нас ничего. Алиска подрастёт, ей в школу. А в этом доме школа через дорогу. И садик во дворе. И бабушкин дух... Она бы хотела, чтобы здесь дети росли.
Я молчала. Люда смотрела на меня, и в глазах у неё было что-то странное – не благодарность заранее, а требование. Будто я ей должна.
Я подумаю, сказала я тогда.
Она ушла обиженная. А через неделю пришла мать.
Ань, ты чего? спросила она строго. Людка плачет, говорит, ты её выгнала. Я ей квартиру обещала, а теперь отказываешься.
Я чуть чаем не поперхнулась.
Мам, ты чего? Какая квартира?
Ну бабушкина, объяснила мать. Я же Люде ещё когда она замуж выходила, говорила: вот бабушка помрёт, квартиру тебе отпишет. А она бабушку не навещала? Навещала. С пирожками ездила.
Я смотрела на мать и не верила своим ушам. Люда приезжала к бабушке три раза за последние два года. С пирожками из магазина. А я ночевала в больнице, когда бабушке ставили капельницы.
Бабушка мне оставила, сказала я тихо. Потому что я за ней ухаживала.
Мать махнула рукой.
Мало ли что она написала. Она старая была, не понимала уже. А Люда – её любимая внучка. И потом, у тебя своя квартира есть. А у Люды ничего. Ты же не хочешь, чтобы Алиска в общаге росла?
Я молчала. Мать вздохнула, села рядом.
Ань, ты подумай. Ты нам чужая, что ли? Сестра всё-таки. Помоги. А она тебе благодарна будет. Век помнить.
Я сдалась через месяц. Люда приходила каждый день. То с Алиской, то с пирожками, то просто так – посидеть, пожаловаться на жизнь. Она стала мягкой, заботливой, спрашивала про мою работу, про здоровье. Мы никогда не были так близки, как в тот месяц.
А потом был поход к нотариусу.
Я помню тот день до мелочей. Серое небо, мелкий дождь, лужи у крыльца. Люда пришла с мужем – Серегой. Он стоял в стороне, курил, смотрел на нас исподлобья. Люда была нарядная, в новом пальто, которое я у неё раньше не видела.
Ты чего такая? спросила я.
А она улыбнулась.
Так праздник же. Сестра мне квартиру дарит.
Нотариус – сухая женщина в очках – читала договор. Я слушала и ничего не понимала в этих юридических фразах. Переходит в собственность, безвозмездно, без обременений.
Подождите, сказала я. А где написано, что я могу жить?
Нотариус подняла очки на лоб.
Вы можете жить только с согласия собственника. Если вы хотите за собой право сохранить, это нужно отдельно оформлять. Договор с условием пожизненного проживания. Или регистрировать право пользования.
Я посмотрела на Люду. Та вспыхнула, замахала руками.
Анечка, ну ты чего? Какие проблемы? Конечно, ты всегда можешь жить. Это же твоя квартира, считай. Мы же семья. Зачем эти бумажки? Я тебе слово даю.
Серега хмыкнул в углу, но ничего не сказал.
Я смотрела на Люду, на её честные-честные глаза, на Алиску, которая сидела на стуле и болтала ногами в новых ботиночках. Ботиночки я тоже раньше не видела.
Люда, напиши расписку, попросила я. Просто чтобы было.
Люда обиженно поджала губы.
Ты мне не веришь? Родной сестре? Мам, скажи ей!
Мать, которая пришла за компанию, закивала.
Ань, ну зачем формальности? Люда не обманет. Она же не чужая.
Я подписала.
На выходе меня догнал Серега. Он докуривал, щурился от дождя.
Ань, сказал он тихо. Ты дура.
Я обернулась.
Чего?
Он посмотрел на меня, покачал головой.
Доброта твоя тебя погубит. Запомни этот день.
И ушёл, не прощаясь.
Я тогда обиделась. Подумала – вечно он какой-то странный, нелюдимый. А Люда потом два года жила в той квартире, и всё было хорошо. Я приезжала в гости, пила чай, играла с Алиской. Моя комната стояла нетронутая – диван, шкаф с моими книгами, фотографии на стенах. Я даже ночевала иногда, когда поздно возвращалась с работы.
Всё изменилось, когда Люда развелась. Серега ушёл, оставил долги. Квартиру он не требовал, она осталась Люде. А через три месяца появился Руслан.
Я впервые увидела его, когда пришла поздравить Алиску с днём рождения. Открыла своим ключом – и застыла. В коридоре стояли мужские ботинки, огромные, грязные. Из моей комнаты доносился дым и мужской смех.
Я зашла. На моём диване, в моей комнате, сидел незнакомый мужик в майке, с татуировками на руках, и пил пиво. На моём журнальном столике стояла пепельница, полная окурков.
Вы кто? спросила я.
Он лениво повернул голову.
А ты кто?
Я хозяйка.
Он засмеялся. Противно так, с хрипотцой.
Хозяйка тут Люда. А ты, видать, сестра. Проходи, раз пришла. Только диван не занимай, я тут сплю.
В этот момент в комнату влетела Люда.
Ань, ты чего без звонка? затараторила она. Я бы приготовила, убралась. А то тут беспорядок.
Я смотрела на неё и не узнавала. Люда была накрашена ярко, в халате, и вся какая-то... чужая.
Кто это? спросила я, кивая на мужика.
Это Руслан, засмущалась Люда. Мой... друг. Он пока поживёт немного. У него проблемы с жильём.
В моей комнате?
Люда отвела глаза.
Ну ты же здесь не живёшь. А Руслану нужно личное пространство. Он человек серьёзный, работает, помогает мне. Не будь мелочной, Ань.
Я тогда промолчала. Не хотела портить праздник Алиске. Но вечером, уходя, зашла в свою комнату за зонтом. Руслан лежал на моём диване, смотрел телевизор, курил в открытую форточку.
Слышь, сестра, сказал он не оборачиваясь. Ты это... ключи свои оставь. А то мало ли. Людке спокойнее будет.
Я сжала ключи в кулаке и ничего не ответила.
Потом было ещё несколько раз. Я приходила – мои вещи потихоньку переезжали в коридор. Сначала книги, потом фотографии, потом зимние куртки. Моя комната превращалась в комнату Руслана. На стенах появились какие-то постеры с машинами, на полке – мужские журналы.
Люда, когда я пыталась говорить, отмахивалась.
Ань, ну не начинай. Тебе что, жалко? Ты же вон какая успешная, у тебя своя студия есть. А у нас тут семья, любовь. Мы, может, поженимся скоро. Ты порадоваться должна.
Я не радовалась. Но и скандалить не хотела. Думала, ну перетрётся, устаканится. Руслан найдёт работу, съедет. А пока – ну пусть. Лишь бы Люда счастлива была.
Глупая.
Я села на раскладушке, обхватила колени руками. В комнате было холодно, батареи еле грели. За стеной отец уже не храпел – наступило раннее утро, самый тихий час.
В прихожей зазвонил телефон. Материн мобильник, старая трель, которую я помню лет пять. Кто в шесть утра звонит?
Я встала, накинула халат, вышла. Мать уже стояла в коридоре, прижимала трубку к уху, слушала.
Да, сказала она тихо. Да, поняла. Хорошо, передам.
Она повесила трубку, обернулась ко мне. Лицо у неё было странное – виноватое и злое одновременно.
Люда звонила, сказала она. Руслан требует, чтобы ты забрала из квартиры остатки своего барахла. А то он выкинет на помойку. Сегодня до вечера. И ещё...
Что ещё?
Мать помолчала.
Он говорит, что если ты в суд пойдёшь, у него есть знакомые в прокуратуре. И тебя тогда... в общем, мало не покажется. Не связывайся, Аня. Отдай им всё. Наживёшь новое.
Я смотрела на мать и молчала. А она смотрела на меня и ждала, что я скажу: хорошо, мам, я съезжу, заберу, прощу, отступлюсь.
Я пошла в комнату одеваться.
Утро было серым и холодным, хотя на календаре ещё только начало сентября. Я оделась быстро, натянула те же джинсы, что и вчера, свитер, куртку. Мать стояла в прихожей, смотрела, как я шнурую ботинки.
Ты куда? спросила она, хотя прекрасно знала.
За вещами.
Она вздохнула, покрутила в руках пуговицу на халате.
Ты это... не скандаль там. Забрала и ушла. А то потом хуже будет.
Я ничего не ответила. Вышла на лестницу, прикрыла дверь. На площадке пахло кошками и кислыми щами из квартиры снизу. Я спускалась пешком, лифт не работал уже неделю, и на третьем этаже у меня закололо в боку.
Автобус пришёл быстро. Я стояла у окна, смотрела на город. Мимо проплывали серые девятиэтажки, рынок, заправка, опять девятиэтажки. Район, где я выросла, где бабушкина квартира, где теперь живёт Люда с Русланом. Я не была там три недели. С тех пор, как в последний раз пыталась поговорить с сестрой, а она закрыла дверь перед моим носом.
На остановке я вышла и сразу увидела наш дом. Старая панельная пятиэтажка, облезлая, с ржавыми трубами на стене. Я здесь каждый угол знаю. Вот лавочка, где мы с Людкой в детстве в резиночку прыгали. Вот подвал, куда я боялась спускаться. Вот подъезд, оббитый дерматином, с кодовым замком, который никогда не работал.
Я поднялась на третий этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Остановилась перед дверью, посмотрела на звонок. Старый, советский, круглый. Я сама его ставила лет десять назад, когда бабушка сломала ногу и не могла вставать с кровати, чтобы открывать.
Позвонила. Тишина. Позвонила ещё раз, длинно.
За дверью зашаркали. Голос Люды, сонный и недовольный:
Кто там?
Я. Открывай.
Тишина. Потом щелчок замка, дверь приоткрылась на цепочке. В щели виден Людин глаз, опухший, с размазанной тушью.
Ты чего припёрлась? спросила она.
За вещами. Руслан сказал, сегодня последний день.
Люда хмыкнула, но дверь закрыла. Звякнула цепочка, и дверь открылась шире. Люда стояла в халате, босиком, злая и какая-то помятая.
Заходи. Только быстро. Мы с Русланом заняты.
Я перешагнула порог и чуть не споткнулась о коробку. В коридоре было не протолкнуться. Мои вещи – книги, фотографии, посуда, зимние сапоги (те, что не украли), – всё было свалено в картонные коробки и мусорные пакеты. Коробки стояли друг на друге, загораживали вешалку, зеркало, даже дверь в ванную.
Это что? спросила я.
Твоё барахло, огрызнулась Люда. Руслан велел собрать. Забирай и вали.
Я прошла в комнату. Мою комнату. Диван, на котором я спала, когда приезжала, был завален мужскими вещами – джинсы, носки, майки. На моём столе, за которым я делала уроки, стояла пепельница, полная бычков, и начатая бутылка пива. Фотографии, которые висели на стене, были сорваны и валялись на подоконнике. Стекло на одной треснуло.
На диване, раскинувшись, спал Руслан. Храпел, открыв рот, от него пахло перегаром и потом.
Ты чего? зашипела я на Люду. Ты куда мои вещи дела? Где книги?
А я знаю? Люда пожала плечами, отвернулась. Руслан сказал, что твоего тут ничего не будет. Мы ремонт собрались делать. А твоё старьё только место занимает.
Я подошла к шкафу, открыла. Пусто. Мои вещи, которые ещё месяц назад висели здесь – несколько блузок, джинсы, выходное платье, – исчезли.
Где моя одежда?
Люда молчала. Смотрела в пол.
Я схватила её за плечо, развернула к себе.
Я спрашиваю, где моя одежда?
Она отдёрнулась, глаза забегали.
Продали, наверное. Руслан сказал, что ты всё равно не носишь, а нам деньги нужны. Мы же тебе не чужие, поделились бы, если б попросила. А ты вон какие претензии.
У меня внутри всё оборвалось. Я посмотрела на Руслана. Он не просыпался, только перевернулся на другой бок и зачмокал во сне.
Слушай сюда, сказала я тихо, чтобы не разбудить его. Сейчас я забираю то, что осталось. А за вещи, которые вы продали, ты мне заплатишь. Я всё посчитаю. Там было на пятьдесят тысяч минимум.
Люда вдруг выпрямилась, глаза её стали злые, колючие.
Ты мне угрожаешь? Да кто ты такая? Квартира моя, ты здесь никто! Руслан! Руслан, вставай!
Она заверещала так, что у меня в ушах зазвенело. Руслан дёрнулся, открыл глаза, сел на диване. Посмотрел на меня мутным взглядом, потёр лицо ладонью.
А, сестра пришла, прохрипел он. Попрощаться?
Я сделала шаг назад. Не потому что испугалась, просто инстинктивно. Руслан был крупный, злой, от него несло агрессией, как от зверя в клетке.
Я за вещами, сказала я твёрдо. Сейчас заберу и уйду.
А Руслан уже встал, потянулся, хрустнул шеей. Подошёл ко мне близко, почти вплотную. От него разило перегаром так, что глаза щипало.
Слышь, сестра, сказал он тихо. Ты мне здесь не нравишься. Совсем. Приходишь, командуешь, Людку пугаешь. А кто ты такая? Я тебя не звал. Ты здесь никто. По закону – никто. Поняла?
Я молчала. Смотрела ему в глаза. У него были маленькие, глубоко посаженные глаза, почти без ресниц. И взгляд тяжёлый, давящий.
Я за вещами, повторила я. И уйду.
Он усмехнулся, отошёл, сел обратно на диван, закурил.
Забирай. Только быстро. И чтоб я тебя здесь больше не видел. И в суд не вздумай идти, поняла? У меня друзья везде. И в полиции, и в прокуратуре. А тебя, такую умную, знаешь куда можно пристроить? В дурку, например. Скажем, что бегаешь, угрожаешь, квартиру чужую отнять хочешь. У меня тесть знакомый – главврач в психушке. Мигом оформим.
Он затянулся, выпустил дым в потолок.
Люда стояла в дверях, смотрела на меня, и на губах у неё была странная улыбка. То ли жалкая, то ли злорадная.
Я вышла в коридор. Начала собирать коробки. Книги, фотографии, старая посуда – всё, что осталось от моей жизни здесь. Я работала быстро, молча. Коробки были тяжёлые, но я таскала их к двери, чтобы потом вызвать такси и вывезти всё разом.
Руслан вышел из комнаты, прошёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой, как включает чайник. Люда шмыгнула за ним.
На кухне зазвучали голоса. Сначала тихо, потом громче. Люда что-то говорила, Руслан перебивал, потом вдруг резко, звонко – звук пощёчины.
Я замерла. Сердце упало.
На кухне стало тихо. Потом Люда вышла. Щека у неё горела красным пятном, глаза были мокрые, но она не плакала. Только смотрела на меня странно – будто хотела что-то сказать, но боялась.
Я отвернулась. Не моё дело. Сама выбрала.
Через час я закончила. Восемь коробок и пять пакетов стояли в прихожей, у двери. Я вызвала такси через приложение, сказала, что много вещей, нужна большая машина.
Пока ждала, сидела на коробке с книгами, смотрела в окно на лестнице. Там, за грязным стеклом, виднелся кусочек двора – качели, песочница, лавочка. Мы с Людкой в детстве часами там играли. Она была младше, я за ней присматривала, водила за руку, учила читать. А потом выросла, и всё.
Дверь квартиры была приоткрыта. Я слышала, как Люда ходит по комнатам, как Руслан снова лёг на диван, включил телевизор. Оттуда доносились крики – какое-то шоу, где люди ругались и выясняли отношения.
Вдруг из квартиры выскочила Люда. Босиком, в халате, с трясущимися руками. Она подбежала ко мне, схватила за руку.
Ань, прости меня, пожалуйста, зашептала она быстро. Я не хотела. Это он всё. Он заставляет. Говорит, если я тебя пущу, он меня убьёт. Ань, я боюсь.
Я смотрела на неё. На её дрожащие губы, на красное пятно на щеке, на затравленный взгляд. И ничего не чувствовала. Ни жалости, ни злости. Пустота.
Ты сама выбирала, сказала я тихо. Я тебе квартиру подарила. Ты мне слово дала. А ты меня на улицу выкинула.
Она заплакала. Слёзы потекли по щекам, размазывая остатки туши.
Я дура, Анечка. Я дура. Я всё понимаю. Но он... он сильный. Он меня сломает, если я ослушаюсь. Ты не представляешь, что он со мной делает.
Она приподняла рукав халата. На запястье темнели синяки – свежие, сине-фиолетовые.
Я отвернулась.
Это твоя жизнь, Люда. Ты взрослая. Хочешь – уходи от него. Хочешь – оставайся. Я тебе не судья. Но квартира теперь твоя. И проблемы твои.
Она всхлипнула, отпустила мою руку.
Ань, а если я уйду? Если я его выгоню? Ты вернёшься? Мы бы жили как раньше. Ты в своей комнате, я с Алиской. Я тебе обещаю.
Я посмотрела на неё долго. На её заплаканное лицо, на синяки, на дешёвый халат. И поняла, что не верю ни одному её слову.
Нет, Люда. Не вернусь.
Она открыла рот, хотела что-то сказать, но в этот момент дверь квартиры распахнулась. На пороге стоял Руслан. Злой, лохматый, в одних трусах. Он смотрел на Люду, и взгляд у него был такой, что мне стало холодно даже на лестнице.
Люда, иди сюда, сказал он тихо. Быстро.
Люда дёрнулась, как от удара током. Посмотрела на меня, потом на него. И пошла. Медленно, опустив голову, как собака, которая знает, что её будут бить.
Дверь за ней захлопнулась.
Я осталась одна на лестнице. Сидела на коробке, смотрела на облупившуюся краску на стене. Из-за двери доносились голоса. Руслан что-то говорил, Люда отвечала тихо, потом снова крик, потом глухой удар и всхлип.
Я сжала кулаки. Встала. Подошла к двери. Поднесла руку к звонку. И замерла.
А что я сделаю? Влезу? Вызову полицию? А она приедет, Руслан скажет, что она сама упала, и уйдут. А Люда завтра же будет писать отказ от претензий, потому что боится. Я знаю этот сценарий. Сама видела сто раз у знакомых, у соседей.
Я опустила руку. Отошла от двери. Села обратно на коробку.
Такси приехало через пятнадцать минут. Водитель – молодой парень в кепке – помог загрузить коробки. Когда мы уже закрывали багажник, дверь квартиры открылась. Вышла Люда. Она прижимала к лицу платок, под глазом у неё наливался свежий синяк.
Ань, крикнула она через лестницу. Ты это... ты не думай. Я сама справлюсь. Ты главное... ты на меня зла не держи, ладно?
Я посмотрела на неё. На её разбитое лицо, на трясущиеся руки, на этот жалкий, просящий взгляд.
Люда, сказала я громко, чтобы она услышала. Когда ты устанешь бояться и захочешь уйти – звони. Я помогу. Но только если ты сама захочешь. Сама. Поняла?
Она кивнула, всхлипнула и скрылась за дверью.
Я села в машину. Водитель тронулся, мы выехали со двора. Я обернулась, посмотрела на дом, где прошло моё детство, где я оставила столько лет, столько сил, столько надежд. И подумала, что, наверное, больше сюда никогда не вернусь.
Всю дорогу до материнского дома я молчала. Смотрела в окно, на серые улицы, на людей с пакетами, на бесконечные светофоры. В голове было пусто и холодно.
А когда заходила в подъезд, зазвонил телефон. Незнакомый номер.
Я ответила.
Анна? спросил мужской голос, пожилой, уставший.
Да.
Это Сергей. Бывший муж Людмилы. Помнишь меня?
Я остановилась на лестнице. Сергей. Тот самый, который на выходе от нотариуса сказал мне, что я дура.
Помню, ответила я осторожно.
Я звоню по делу, сказал он. Ты сейчас где? Мне нужно с тобой встретиться. Про Людку поговорить. И про квартиру эту. Есть разговор.
Я спустилась на первый этаж, вышла из подъезда и остановилась. Сергей ждал у лавочки, курил, прячась от ветра за деревом. Я не видела его почти два года, с тех пор как он ушёл от Люды. Он похудел, облысел ещё сильнее, одет был в старую куртку с капюшоном и разношенные ботинки.
Сергей, окликнула я.
Он обернулся, кивнул, бросил сигарету под ноги, затоптал.
Пойдём, сказал он. Посидим где-нибудь. Тут кафе есть через дорогу.
Мы перешли улицу, зашли в маленькую забегаловку с пластиковыми столами и запахом жареных пирожков. Сергей взял два кофе в картонных стаканчиках, мы сели в углу у окна. Я смотрела на него и ждала. Он молчал, размешивал сахар, хотя кофе был чёрный и без сахара.
Ты чего хотел? спросила я.
Он поднял глаза. Усталые, красные, с мешками.
Про Людку поговорить, сказал он тихо. И про Руслана. Ты знаешь, кто он такой?
Я пожала плечами.
Коллектор бывший. Люда говорила.
Сергей усмехнулся.
Бывший? Он и сейчас коллектор. Только не официально. Крышует кого-то, долги выбивает. У него срок был, между прочим.
Я замерла.
Какой срок?
Уголовка. Мошенничество с недвижимостью. Он в девяностых ещё пошёл, потом вышел, опять сел. Я когда узнал, что Людка с ним связалась, обыскался инфу. У него три ходки. Последняя – шесть лет назад, освободился досрочно за примерное поведение.
Я смотрела на Сергея и не верила. Люда знала? Знала и молчала?
Она в курсе? спросила я.
Она дура, ответил Сергей. Думает, он её любит. А он её использует. Квартира твоя ему нужна была, не Людка. Он с самого начала на это рассчитывал.
У меня внутри всё похолодело.
Погоди, сказала я. Когда он появился, квартира уже Людина была. Я подарила три года назад, а он пришёл всего несколько месяцев назад.
Сергей покачал головой.
Он раньше пришёл. Они познакомились в прошлом году, летом. Я ещё с Людой жил тогда, видел его пару раз. Он вокруг неё крутился, но я не придал значения. А когда мы развелись, он сразу объявился. И ты думаешь, случайно? Он специально ждал, пока квартира освободится.
Я молчала, переваривая.
И вот что ещё, продолжил Сергей. Ты знаешь, что он на Людку квартиру переоформить хочет? Ну, не на неё, а на себя. Чтобы она ему дарственную написала.
Я вздрогнула.
Зачем?
А затем, что он её выжмет и выкинет. Он так всегда делает. Найдёт бабу с жильём, втирается в доверие, потом забирает недвижимость и исчезает. У него уже таких несколько было. Я нашёл одну женщину, она согласилась поговорить. Её он точно так же развёл, только у неё дом был в области.
Сергей полез в карман куртки, вытащил помятый листок с номером телефона.
Вот, запиши. Галина Петровна, живёт в Колпино. Можешь позвонить, она расскажет. У неё всё то же самое – любовь, обещания, а потом осталась без ничего.
Я взяла листок, посмотрела на цифры. Руки слегка дрожали.
Зачем ты мне это говоришь? спросила я. Ты же с Людой разведён. Она тебе никто.
Сергей отвёл глаза.
Алиска мне дочь. Я не хочу, чтобы она с этим козлом жила. И чтобы Людка по миру пошла. Она дура, конечно, но я ей добра желаю. А ты сестра. Может, вместе придумаете что-то.
Он допил кофе, смял стаканчик.
И ещё, добавил он. Ты про суд говорила? Хотела квартиру вернуть? У тебя шансов мало, если честно. Дарственная есть, она всё по закону. Но если докажешь, что Люда была под влиянием, что её обманули... Я не знаю. Тут юрист нужен.
Я молчала. Сергей посмотрел на часы, встал.
Мне пора. Работа. Если что, звони. Я помогу чем смогу. И Людке скажи... да нет, не скажешь. Она меня не слушает. Ты попробуй. Может, хоть тебя послушает.
Он ушёл, оставив меня за столиком с остывшим кофе. Я смотрела в окно на серую улицу, на людей, спешащих по делам. В голове крутились слова Сергея. Руслан – уголовник, мошенник, ему нужна квартира. А Люда – дура, которая лезет в петлю.
Я достала телефон, набрала номер матери. Она ответила после пятого гудка.
Ань, ты где? закричала она. Я тут переживаю, вещи привезла?
Привезла, мам. Слушай, я тут с Сергеем встретилась.
С каким Сергеем?
С бывшим Людкиным мужем. Он про Руслана рассказал. Ты знала, что у него срок был?
Мать молчала. Слишком долго.
Мам?
Она вздохнула.
Знала, Аня. Людка говорила. Но он исправился, сказал. И потом, мало ли у кого что в прошлом. Главное, как человек сейчас.
Я чуть телефон не выронила.
Ты серьёзно? Он мошенник, он квартиры у баб отнимает, а ты говоришь – как человек сейчас?
А ты не наговаривай, перебила мать. Ничего он не отнимает. Людка сама с ним живёт, сама счастлива. И квартира её, не твоя. Чего ты лезешь?
Я закусила губу, чтобы не закричать.
Мам, он её бьёт. Я сегодня синяки видела. Она сама сказала, что боится.
Мать снова замолчала. Потом тихо спросила:
Бьёт?
Да. На руках синяки, и под глазом свежий. Она в халате выбегала, просила прощения, говорила, что он заставляет её меня не пускать.
О господи, прошептала мать. А она что? Она же может уйти.
Не может. Боится. Ты бы позвонила ей, поговорила. Может, она тебя послушает.
Мать тяжело вздохнула.
Позвоню. Ты домой когда?
Вечером. Мне к юристу надо.
К юристу? Зачем?
Хочу узнать, можно ли что-то сделать. Если Руслан мошенник, может, дарственную оспорить.
Аня, не лезь, запричитала мать. Хуже будет. Он же опасный. Найми адвоката, денег потратишь, а толку не будет. Сиди тихо, работу ищи. Людка сама разберётся.
Я нажала отбой. Разговор с матерью всегда выматывал. Она не хотела видеть правду, не хотела вмешиваться, не хотела ничего менять. Легче было сделать вид, что всё хорошо.
Я вышла из кафе, набрала в поиске "юрист по жилищным спорам". Выбрала первую попавшуюся контору с хорошими отзывами, записалась на приём на завтра. Потом позвонила Галине Петровне, той самой женщине из Колпино. Она ответила не сразу, голос был старушечий, дребезжащий.
Алло?
Галина Петровна? Меня зовут Анна, я сестра Людмилы. Мне дал ваш номер Сергей, бывший муж. Вы не могли бы рассказать про Руслана?
Она помолчала, потом вздохнула.
Про этого гада? Могу. Приезжайте завтра, расскажу. Только предупреждаю – ничего хорошего не услышите.
Я договорилась на завтра после юриста. Положила телефон в карман и пошла к автобусу. Надо было возвращаться к матери, разбирать вещи, думать, как жить дальше.
Вечером, когда я сидела на кухне и пила чай, пришла мать. Лицо у неё было растерянное, руки теребили край фартука.
Я звонила Люде, сказала она тихо. Она говорит, всё нормально. Это ты всё придумала. Синяк, говорит, сама упала. И Руслан её не бьёт, а любит. И чтобы мы не лезли.
Я отставила чашку.
Она врёт. Я сама видела.
Мать развела руками.
Ну не врываться же к ним. Если она не хочет, никто не поможет. Сама настрадалась, сама и одумается.
Я смотрела на неё и понимала: бесполезно. Мать всегда так – лишь бы тихо, лишь бы не скандалить. Лишь бы соседи не судачили.
Ладно, мам. Я завтра к юристу схожу, потом к одной женщине. Вечером буду.
Ты осторожней, сказала мать и ушла в комнату к телевизору.
Я осталась одна. За окном темнело, в соседней квартире лаяла собака, наверху кто-то сверлил. Жизнь шла своим чередом, чужая, равнодушная. А я сидела и думала, что у меня нет ничего: ни дома, ни работы, ни семьи. Только долги и злость.
И ещё надежда. Маленькая, глупая, но она теплилась где-то внутри. Вдруг юрист что-то посоветует? Вдруг Галина Петровна расскажет что-то важное? Вдруг Люда очнётся и прогонит этого урода?
Я допила чай, убрала чашку, пошла на раскладушку. Завтра будет новый день.
Утром я проснулась от того, что в квартире было подозрительно тихо. Обычно отец с раннего утра включал телевизор, мать гремела посудой на кухне. А тут ни звука. Я прислушалась. Где-то далеко, за стеной, работал телевизор, но приглушённо, будто его накрыли одеялом.
Я встала, натянула халат, вышла в коридор. Мать сидела на кухне одна, перед ней стояла кружка с остывшим чаем. Она смотрела в одну точку на стене и не шевелилась.
Мам, ты чего?
Она вздрогнула, обернулась. Лицо у неё было серое, под глазами тёмные круги.
Аня, сказала она тихо. Тут это... Люда звонила ночью. Плакала. Говорит, Руслан её выгнал.
Я замерла в дверях.
Выгнал? Куда?
Мать развела руками.
Не знаю. Она не сказала. Только рыдала в трубку и просила прощения. И за тебя просила, чтобы ты на неё зла не держала. А потом телефон отключился.
Я подошла к столу, села напротив матери. В голове крутились слова Сергея: он её выжмет и выкинет. Неужели так быстро?
Ты ей звонила? спросила я.
Звонила. Не берёт. И Руслан не берёт.
Я достала свой телефон, набрала Люду. Вызов пошёл, но после второго гудка сбросили. Я набрала снова – то же самое. Потом набрала Руслана. Его номер был у меня случайно, остался от тех дней, когда Люда ещё пыталась делать вид, что мы семья. Трубку взяли не сразу. Голос Руслана был пьяный и злой.
Чего надо?
Где Люда? спросила я.
А я знаю? Пошла куда-то. Собрала шмотки и свалила. Скатертью дорога.
Он засмеялся и отключился. Я перезвонила – абонент недоступен.
Мам, сказала я, вставая. Я поеду к ним. Надо найти её.
Мать схватила меня за руку.
Не надо, Анечка. Не лезь. Она сама приползёт, когда голодной станет. А ты с этим Русланом свяжешься – он тебе что-нибудь сделает.
Я выдернула руку.
Она моя сестра. И если он её выгнал, она сейчас где-то по городу ходит, без денег, без ничего. Ты это понимаешь?
Мать заплакала. Тихо, беззвучно, слёзы потекли по морщинистым щекам.
Я понимаю, Аня. Я всё понимаю. Но я боюсь. Боюсь за вас обеих.
Я оделась за пять минут. На ходу набрала Сергея, коротко объяснила ситуацию. Он сказал, что тоже будет искать, что у него есть знакомые, которые могут помочь. Я выбежала на улицу, поймала такси и через полчаса была у того самого дома, где ещё вчера собирала свои вещи.
В подъезде пахло всё той же кошкой и кислыми щами. Я поднялась на третий этаж, позвонила. Долго никто не открывал. Я позвонила ещё раз, нажала и не отпускала, пока дверь не распахнулась.
На пороге стоял Руслан. Мятый, небритый, в одних спортивных штанах. От него разило перегаром так, что меня чуть не вывернуло.
Ты опять? прохрипел он. Чего припёрлась?
Где Люда?
Ушла твоя Люда. Вчера вечером. Собрала чемодан и ушла. Сказала, что надоело. Что я козёл. Ну и вали, я не держу.
Он попытался закрыть дверь, но я выставила ногу.
Куда она пошла? К подругам? К матери? Сказала что-нибудь?
Руслан уставился на меня мутными глазами, потом вдруг усмехнулся.
А тебе-то что? Ты же её ненавидишь. Она квартиру твою отжала, мужика твоего потенциального спёрла. Да нет у тебя мужика. Ты вообще никому не нужна, одна как перст. Вот и Людка такая же. Две дуры.
Я сжала кулаки, но сдержалась.
Я в последний раз спрашиваю: куда она пошла?
Руслан зевнул, почесал живот.
Я не знаю. Правда, не знаю. Может, к любовнику какому. У неё их полно было, пока я с ней мучился.
Я отступила. Бесполезно. Он либо не знает, либо не скажет.
Я вышла из подъезда и остановилась, не зная, куда идти дальше. Город огромный, Люда могла быть где угодно. Я набрала её номер снова – абонент недоступен. Написала в вотсап – сообщение не доставлено. Заблокировала, что ли?
Телефон зазвонил. Сергей.
Я в отделении полиции, сказал он быстро. Есть одна зацепка. Её видео с камеры видеонаблюдения на вокзале засекли. Она покупала билет на автобус до области.
Я выдохнула.
До какой области?
Не знаю пока. Камеры плохие, билет, судя по всему, купила за наличные. Но направление – южное. Может, к нашим старым знакомым поехала, у неё там подруга в посёлке живёт.
Диктуй адрес, сказала я.
Я приеду к тебе, ответил Сергей. Вместе поедем. Одну я тебя не пущу.
Через час мы встретились у станции метро. Сергей был на своей старой девятке, битой, ржавой, но на ходу. Я села в машину, мы выехали за город. Дорога была долгая, часа три. Всю дорогу молчали, каждый думал о своём. За окном тянулись поля, перелески, деревни с покосившимися домами.
Ты думаешь, она там? спросила я наконец.
Не знаю, ответил Сергей. Но больше некуда. Всех её подруг я знаю, ни одна её не взяла бы. А эта, Нинка, она добрая, дура только. Может, приютила.
Посёлок оказался небольшим, домов пятьдесят, все частные, за заборами. Мы долго плутали по просёлочным дорогам, пока не нашли нужный. Калитка была заперта, но за забором слышались голоса. Сергей постучал. Никто не открыл. Он постучал сильнее, потом позвал:
Нина! Открывай, это Сергей!
За забором затихли. Потом калитка приоткрылась, и в щели показалось испуганное женское лицо.
Серёжа? А ты чего?
Нина, Люда у тебя?
Женщина замялась, оглянулась назад.
Ну... допустим.
Мне надо с ней поговорить. Пусти.
Нина вздохнула, открыла калитку. Мы прошли во двор. Небольшой домик, старенький, но ухоженный. На крыльце, сжавшись в комок, сидела Люда. Она была в том самом халате, в котором я видела её вчера, только сверху накинута старая куртка. Лицо опухшее от слёз, под глазом синяк разлился уже на всю скулу.
Увидев меня, она дёрнулась, вскочила, попыталась убежать в дом, но я успела схватить её за руку.
Пусти, закричала она. Не подходи!
Я не отпускала. Смотрела на неё и не знала, что сказать. Злость, которая копилась во мне все эти месяцы, вдруг куда-то ушла. Осталась только пустота и жалость.
Люда, сядь, сказала я тихо. Не убегай.
Она села. Всхлипнула, уткнулась лицом в ладони. Сергей и Нина стояли в стороне, не вмешивались.
Зачем ты приехала? спросила Люда, не поднимая головы. Радоваться? Посмотреть, как я теперь выгляжу? Ну смотри. Довольна?
Я села рядом с ней на ступеньку.
Нет, Люда. Не довольна. Я тебя искала. Мать плачет. Ты хоть позвонила бы.
Она подняла голову, посмотрела на меня. Глаза красные, опухшие, в них ни капли прежней наглости – только страх и усталость.
Я не могу, Аня. Не могу я ей звонить. Она меня заставит вернуться. Скажет, что надо терпеть, что семья – это святое. А я больше не могу терпеть. Он меня неделями избивал. Я молчала, думала, само пройдёт. А он вчера сказал, что квартиру на него переписать надо. Что я ему должна за то, что он со мной живёт, такую уродину. Сказал, что если не перепишу, он меня убьёт и Алиску тоже.
У меня сердце остановилось.
Алиска где? спросила я.
У матери его, ответила Люда сквозь слёзы. Он её забрал вчера утром. Сказал, что отдаст, когда я дарственную подпишу. А я не могу подписать. Это же последнее, что у меня есть. И Алиска... Анечка, что мне делать?
Она схватила меня за руку, вцепилась мёртвой хваткой.
Помоги. Пожалуйста. Я знаю, я дура, я виновата перед тобой. Квартиру твою отжала, мужика этого привела. Но я не знала, не знала, что он такой. Он сначала другим был, ласковым, заботливым. А как въехал – сразу с цепи сорвался.
Я смотрела на неё и думала о том, сколько всего она натворила. И о том, что Алиска сейчас с этим психом. И что помочь надо, даже если очень не хочется.
Люда, спросила я. Ты готова пойти в полицию? Написать заявление на Руслана? За побои, за угрозы, за то, что он ребёнка забрал?
Она замерла. В глазах заметался страх.
А если он узнает? Он же меня убьёт.
Не убьёт. Если заявление будет, его сразу заберут. У него срок был, это отягчающее. И потом, он же Алиску забрал незаконно. Он ей вообще никто, не отец.
Люда кусала губы, теребила край куртки. Потом кивнула.
Я готова. Только... только ты со мной пойдёшь? Я одна боюсь.
Пойду, ответила я.
Сергей подошёл ближе.
Я отвезу вас в город. И, Люда... ты это... держись. Мы поможем.
Люда посмотрела на него, на меня, и вдруг разрыдалась в голос, уткнувшись мне в плечо. Я обняла её. Чужую, почти незнакомую, сестру, которая предала меня, но осталась сестрой.
Нина собрала нам еды в дорогу, сунула в сумку банку солений и хлеб. Мы сели в машину и поехали обратно. Люда всю дорогу молчала, смотрела в окно. Только когда въехали в город, спросила тихо:
Аня, ты сможешь меня простить когда-нибудь?
Я не ответила. Не потому что не хотела, а потому что не знала ответа.
В полиции нас приняли быстро. Люда написала заявление, показала синяки, рассказала про Алиску. Дежурный офицер слушал, кивал, записывал. Потом сказал, что надо ехать по адресу, забирать Руслана.
Мы остались ждать в коридоре. Сидели на жёсткой скамейке, пили воду из автомата. Люда молчала, я молчала. Сергей курил на улице.
Через два часа пришёл тот самый офицер. Лицо у него было усталое.
Забрали вашего, сказал он. Упирался, пришлось вызывать подмогу. Ребёнок у него, кстати, не пострадал. Сидел в комнате, мультики смотрел. Сейчас девочку забрали, везут сюда. Вы напишете заявление на опеку?
Люда кивнула, не в силах говорить.
Когда привезли Алиску, она бросилась к матери, повисла на шее. Люда плакала, гладила её по голове, шептала что-то.
Я стояла в стороне, смотрела на них. И вдруг почувствовала, как у самой защипало в глазах. Отвернулась, сделала вид, что рассматриваю плакаты на стене.
Аня, позвала Люда тихо.
Я обернулась.
Она стояла с Алиской на руках и смотрела на меня так, как не смотрела никогда. Не с вызовом, не с наглостью, а с благодарностью и болью.
Спасибо тебе, сказала она. За всё.
Я кивнула.
Поехали домой, сказала я. К матери. Разберёмся.
Мы вышли из отделения. На улице уже темнело, зажглись фонари. Сергей ждал в машине, курил в открытое окно.
Ну что? спросил он.
Всё нормально, ответила я. Руслана забрали.
Он кивнул, затушил сигарету.
Садитесь, отвезу.
Мы поехали к матери. Всю дорогу Люда прижимала к себе Алиску и молчала. Алиска заснула у неё на руках, уставшая от этого долгого дня. Я смотрела в окно на огни города и думала о том, что теперь будет. Как жить дальше. И можно ли вообще склеить то, что разбито.
Мать открыла дверь, увидела Люду с Алиской и заплакала. Обняла их обеих, запричитала, заохала. Потом перевела взгляд на меня.
Аня, сказала она тихо. Ты... ты заходи. Место найдём.
Я зашла. В прихожей было тесно от нас четверых, но это была какая-то другая теснота – живая, тёплая. Мать суетилась, накрывала на стол, грела чай. Люда сидела на табуретке, бледная, измученная, но уже без того затравленного взгляда.
Алиску уложили спать в маленькой комнате, на моей раскладушке. Она даже не проснулась, когда её раздевали.
Мы сидели на кухне втроём – я, мать, Люда. Пили чай, молчали. Слов не было. Слишком много всего случилось за эти дни.
Люда первой нарушила тишину.
Аня, сказала она, глядя в кружку. Я завтра пойду к нотариусу. Оформлю дарственную обратно на тебя. Квартира твоя. Я не имею права на неё.
Я посмотрела на мать. Та молчала, только сжимала кружку так, что пальцы побелели.
Не надо, ответила я. Не сейчас. Потом разберёмся. Ты сейчас о себе думай и об Алиске.
Люда подняла глаза. В них стояли слёзы.
Ты... ты правда меня простила?
Я вздохнула. Долго молчала, подбирая слова.
Я не знаю, Люда. Честно. Слишком больно всё было. Но ты моя сестра. И Алиска моя племянница. Это никуда не делось.
Люда кивнула, утёрла слёзы рукавом.
Я всё верну, сказала она твёрдо. Всё, что можно. Клянусь.
Мать вдруг встала, обняла нас обеих сразу, прижала к себе.
Девочки мои, прошептала она. Дурочки мои. Как же я вас люблю.
И мы сидели так, втроём, посреди маленькой кухни, слушали, как тикают старые часы, и боялись пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое, только что родившееся тепло.
Утром я проснулась от того, что в квартире пахло блинами. Этот запах шёл с кухни, тёплый, масляный, домашний. Я не сразу поняла, где нахожусь. Потом вспомнила всё: вчерашний день, Люду, Алиску, полицию, позднее возвращение.
Я встала, натянула халат и пошла на кухню. Мать стояла у плиты, переворачивала блины на сковородке. За столом сидела Люда, бледная, с опухшими глазами, но чистая, умытая, в мамином халате. Алиска сидела рядом, болтала ногами и рисовала что-то фломастерами на бумажке.
Увидев меня, Алиска заулыбалась.
Тётя Аня, смотри, я домик нарисовала. Это наш дом. Тут я, тут мама, тут бабушка, тут ты. А это собачка, у нас собачки нет, но я хочу.
Я подошла, посмотрела рисунок. Домик был кривой, с окошками и трубой, из которой шёл дым. Рядом стояли палочки-человечки с большими головами. Одна палочка была с длинными волосами, наверное, я.
Красиво, сказала я. А это кто?
Это Руслан, объяснила Алиска и ткнула пальцем в фигурку, стоящую отдельно от всех, за забором. Он злой, я его в дом пускать не буду.
Люда вздрогнула, отвела глаза. Мать застыла у плиты, но ничего не сказала.
Я села за стол, налила себе чай. Люда молчала, смотрела в кружку. Алиска рисовала дальше, что-то напевала себе под нос.
Аня, сказала Люда тихо. Я сегодня пойду в ту квартиру. Заберу свои вещи и Алискины. И документы. Руслана же забрали, я могу зайти.
Я кивнула.
Я с тобой схожу.
Она посмотрела на меня с благодарностью.
Спасибо. Только... только там, наверное, всё перевернуто. Он, когда пьяный был, всегда буянил.
Мы позавтракали, оделись и поехали. Алиску оставили с матерью, она только обрадовалась – бабушка обещала показать старые фотографии.
В квартире было страшно. Руслан, видимо, устроил погром перед тем, как его забрали. Всё было перевёрнуто, разбросано, разбито. Людина одежда валялась на полу, перемешанная с мужскими вещами. Посуда в кухне была разбита, осколки хрустели под ногами. На стенах – новые дыры, видимо, от кулаков.
Люда стояла посреди этого кошмара и молчала. Потом опустилась на корточки и заплакала.
Аня, посмотри, что он сделал. Это же всё моё, я собирала, покупала, а он...
Я присела рядом, обняла её за плечи.
Ничего, Люда. Это всё вещи. Вещи можно купить новые. Ты главное цела, и Алиска цела.
Она уткнулась мне в плечо, плакала навзрыд. Я гладила её по голове, как маленькую. Как в детстве, когда она разбивала коленку и бежала ко мне за утешением.
Мы просидели так минут десять. Потом Люда вытерла слёзы, встала.
Надо собирать. Ты поможешь?
Я помогу.
Мы собирали вещи молча. Я складывала в пакеты одежду, обувь, детские игрушки. Люда рылась в ящиках, искала документы. Вдруг она вскрикнула.
Аня, смотри.
Я подошла. Она держала в руках какие-то бумаги. Договоры, расписки, ксерокопии паспортов.
Что это?
Она пробежала глазами по строчкам, и лицо её становилось всё бледнее.
Это... это он на меня бумаги готовил. Дарственная на квартиру. Я же тебе говорила, он хотел, чтобы я переписала. И тут ещё какие-то кредиты. На моё имя. Аня, он уже оформил на меня кредиты? Я ничего не подписывала!
Я взяла бумаги, посмотрела. Микрозаймы, несколько штук, на общую сумму около трёхсот тысяч. И дарственная, уже заполненная, только без подписи.
Сволочь, сказала я тихо. Ты это в полиции покажешь. И в суде пригодится.
Люда схватилась за голову.
Боже, сколько же я должна буду теперь?
Ничего ты не должна, если не подписывала. Разберёмся. Пошли отсюда, тут больше делать нечего.
Мы дособирали вещи, вызвали такси и уехали. Всю дорогу Люда молчала, прижимала к себе документы. Я смотрела на неё и думала, сколько же ей пришлось пережить. И как легко мы иногда осуждаем, не зная всей правды.
Вечером того же дня мы сидели на кухне у матери. Люда разложила перед собой все бумаги, которые нашла. Мать ахала, качала головой. Отец заглянул, посмотрел, крякнул и ушёл обратно в телевизор.
Я позвонила тому юристу, к которому собиралась идти. Записала нас на приём на завтра. Потом позвонила Сергею, рассказала про находку. Он сказал, что это хорошо, что Руслану теперь добавят срок.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала на раскладушке, слушала, как дышит Алиска на диване. Люда спала на полу, на матрасе, который мать достала с антресолей. В тесноте, но в родстве.
Утром мы пошли к юристу. Это был мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в очках, с усталыми глазами. Он долго изучал документы, задавал вопросы, записывал.
Ну что, сказал он наконец. Картина ясная. Руслан ваш – рецидивист, мошенник с опытом. Оформление кредитов на чужое имя – это уголовка. Дарственная, которую он пытался заставить подписать – покушение на мошенничество. С заявлением вы уже обратились, это правильно. Теперь ждите. Суд, скорее всего, будет, дадут ему срок.
А с квартирой что? спросила я.
Он посмотрел на Люду.
Квартира ваша. Дарственная, которую вы хотите оспорить в пользу сестры... Это ваше право, но юридически она оформлена правильно. Единственное, если вы докажете, что действовали под влиянием обмана или угроз, можно попробовать. Но это сложно. Легче просто переоформить обратно, по новой дарственной.
Люда кивнула.
Я переоформлю. Я же обещала.
Юрист посмотрел на нас, покачал головой.
Редкий случай, честно скажу. Обычно родственники из-за квартир грызутся до последнего, а тут...
Мы вышли от юриста, сели в скверике на лавочку. Люда молчала, крутила в руках листок с записями.
Аня, спросила она вдруг. А если я квартиру тебе верну, ты куда пойдёшь? У тебя же ипотека, работа потеряна.
Я пожала плечами.
Продам студию, закрою долги. Остаток положу в банк. Квартиру сдам, может быть. Или сама буду жить. Не знаю пока.
А давай я буду тебе платить? предложила Люда. Ну, как аренду. Ты живёшь где хочешь, а я тебе деньги перевожу. Чтобы ты могла ипотеку закрыть. А квартира пусть пока моей останется, но я знаю, что это не моё, я тебе её верну, просто постепенно.
Я посмотрела на неё удивлённо.
Ты серьёзно?
Она кивнула.
Я больше не хочу быть тебе должна, Аня. Я хочу сама. Работу найду, Алиску в сад устрою, и буду платить. Сколько скажешь.
Я долго молчала. Смотрела на голубей, которые клевали крошки у наших ног. Потом повернулась к ней.
Хорошо. Давай попробуем. Но если что – ты сразу говори. Если трудно станет – не молчи.
Она улыбнулась. Впервые за эти дни – нормально, по-человечески улыбнулась.
Спасибо, сестра.
Мы обнялись прямо на лавочке, посреди сквера, и мне вдруг стало легко. Будто камень с души свалился.
Прошёл месяц.
Руслану предъявили обвинение по трём статьям. Он сидел в СИЗО, ждал суда. Люда ходила на допросы, давала показания. Сергей помогал, возил её, сидел с Алиской. Они даже начали общаться нормально, без прежних скандалов. Про развод не говорили, но видно было, что Сергей всё ещё переживает.
Я нашла работу. Не такую хорошую, как раньше, но на первое время хватало. Платили меньше, зато график удобный и близко к дому матери, где мы всё ещё жили все вместе. Мать ворчала, что тесно, но видно было, что она рада. Рада, что дочери рядом, что внучка каждый день за столом, что семья, пусть и потрёпанная, но вместе.
Люда устроилась продавцом в магазин, недалеко от дома. Алиску определили в садик, тот самый, во дворе бабушкиной квартиры. По утрам Люда отводила её, вечером забирала. Иногда я помогала, когда она задерживалась на работе.
Квартиру мы пока не переоформляли. Решили подождать, пока закончится суд над Русланом, чтобы лишний раз не дёргаться. Люда каждый месяц переводила мне на карту половину ипотечного платежа. Сумма была небольшая, но я знала, что для неё это много. И ценила.
Мать как-то вечером, когда мы сидели на кухне втроём, сказала задумчиво:
А ведь я тоже дура была. Думала, что если молчать и терпеть, то само рассосётся. А оно не рассасывается. Надо было раньше вмешаться, когда Руслан этот появился. Может, и не дошло бы до такого.
Люда вздохнула.
Мам, ты не виновата. Я сама дура. Думала, что принц, а оказалось...
Главное, что теперь всё хорошо, сказала я. Ну, или хотя бы налаживается.
Алиска вбежала на кухню, залезла ко мне на колени.
Тётя Аня, а ты завтра выходная? Пойдём в парк, на карусели?
Пойдём, пообещала я. Обязательно пойдём.
Она чмокнула меня в щёку и убежала обратно в комнату, смотреть мультики.
Мы с Людой переглянулись и улыбнулись.
Вечером того же дня мне позвонил Сергей. Голос у него был взволнованный.
Ань, ты слышала? Руслану сегодня приговор вынесли. Четыре года строгого режима. И гражданские иски удовлетворили – должен будет выплатить Людке компенсацию за побои и за микрозаймы, которые на неё оформил.
Я выдохнула.
Спасибо, Серёжа. Это хорошая новость.
Да уж, сказал он. Пусть сидит, гад. Я позвоню Людке, обрадую.
Вечером мы устроили маленький праздник. Мать нажарила картошки, отец достал бутылку, которую берег бог знает сколько. Выпили за то, что всё закончилось. За то, что мы вместе. За то, что впереди новая жизнь.
Алиска бегала вокруг стола, радовалась, не понимая толком, чему, но чувствуя общее настроение. Люда смеялась, впервые за долгое время смеялась по-настоящему. Мать подкладывала всем еду и приговаривала: ешьте, ешьте, сил набирайтесь.
Я смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад я ненавидела Люду, считала её предательницей, желала ей зла. А сейчас мы сидим за одним столом, и я чувствую, что это моя семья. Со всеми недостатками, с ошибками, с болью, но моя.
Поздно ночью, когда все легли, я вышла на балкон. Стояла, смотрела на огни города, слушала редкие машины. В комнате спала Алиска, разметавшись на диване. Люда тихо посапывала на матрасе. Мать с отцом ворочались в своей спальне.
Я достала телефон, открыла фотографии. Листала старые снимки. Вот мы с Людкой маленькие, на фоне той самой бабушкиной квартиры. Вот она в свадебном платье, дурацкая фата, счастливые глаза. Вот Алиска в роддоме, сморщенный комочек.
Жизнь идёт, подумала я. Всё проходит. И плохое, и хорошее. Главное, чтобы было с кем пройти.
Я убрала телефон, постояла ещё немного и пошла спать.
Утром нас ждал новый день.