Глава 29
Май ворвался в Москву неожиданно, как всегда. Ещё вчера было сыро и серо, а сегодня солнце пекло немилосердно и город судорожно пытался вспомнить, как быть счастливым в такую погоду.
У Ники был аврал. Срочный заказ из областного музея: подмокла коллекция старинных гравюр, нужно было спасать, и она пропадала в мастерской сутками. Саня приезжал вечерами, привозил еду, молча сидел рядом, читал свои медицинские журналы и наблюдал, как она колдует над очередным листом.
В пятницу вечером она оторвалась от стола, пошевелила затекшей шеей и посмотрела на него долгим, странным взглядом.
— Что? — спросил он, откладывая журнал.
— Думаю, — ответила она. — Ты помнишь, какой сегодня день?
Он напряг память. Пятница. Десятое мая. Вроде бы ничего особенного. День рождения? Нет, у неё в ноябре. У него — в марте.
— День нашего знакомства, — сказала она тихо. — Ровно два месяца назад.
Он замер. Два месяца. Всего два месяца, а казалось — вечность.
— Ты помнишь, какая я была? — она улыбнулась, но в улыбке была грусть. — В том чёрном платье, с этим дурацким шарфом, готовая тебя убить за одно только слово «ласточка».
— А ты помнишь, какой я был? — отозвался он. — С галстуком, который душил, и с планом идеального саботажа.
— У тебя был хороший план, — заметила она.
— Провалился с треском.
— Согласна. Зато теперь у нас есть... это.
Она обвела рукой пространство между ними. В этом жесте было всё: и мастерская, и диван, и книги, и их общее, такое хрупкое, настоящее.
— Это, — повторил он. — Дорогого стоит.
Она подошла и села рядом, положив голову ему на плечо.
— Саня, — сказала она задумчиво, — а что бы ты делал сейчас, если бы мы тогда не встретились?
Он задумался.
— Сидел бы дома. Смотрел телевизор. Думал о том, как хорошо быть одному.
— И был бы счастлив?
— Нет. Но думал бы, что счастлив. Это удобно — думать, что ты счастлив, когда на самом деле просто боишься признаться, что тебе нужен кто-то.
Она помолчала, переваривая.
— А я бы, наверное, продолжала реставрировать книги, ходить на вернисажи к Маше, спорить с тётей Людмилой о том, что мне не нужен мужчина. И думала бы, что это и есть свобода.
— А это не свобода?
— Это одиночество, — тихо сказала она. — Завёрнутое в красивую обёртку.
Он обнял её крепче.
— Знаешь, что самое страшное? — спросила она. — Я ведь почти поверила в это. Что мне никто не нужен. Что я самодостаточна. Что цинизм — это броня, а не тюрьма.
— Я тоже поверил.
— А теперь?
— А теперь я не знаю, как я жил без этого.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.
— Без чего?
— Без тебя. — Он сказал это просто, без пафоса, как констатировал факт. — Без твоего голоса по утрам. Без твоего ворчания, когда я оставляю кружку не на том месте. Без этого запаха пыли и клея. Без твоих рук, которые пахнут химикатами и почему-то мёдом.
— Мёдом? — она удивилась. — Я не пользуюсь мёдом.
— Значит, это просто ты.
Она смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать.
— Ты невозможный, — сказала она шёпотом. — Ты говоришь такие вещи, а сам думаешь, что не умеешь говорить красиво.
— Это не красиво, — возразил он. — Это правда.
Она уткнулась лицом в его плечо, чтобы он не видел её слёз. Он чувствовал, как она вздрагивает, и молча гладил её по спине, давая выплакать то, что накопилось за эти два месяца страха, нежности и неверия в собственное счастье.
— Я тебя очень боюсь, — прошептала она сквозь слёзы.
— Почему?
— Потому что если ты уйдёшь, я не смогу это починить. А я привыкла всё чинить.
— Я не уйду, — сказал он. — Я даже не знаю, куда можно уйти от тебя.
Она всхлипнула и рассмеялась одновременно.
— Это самая нелепая фраза, которую я слышала.
— Зато честная.
Она оторвалась от его плеча, вытерла слёзы рукавом и посмотрела на него красными, но счастливыми глазами.
— Знаешь что, Александр Гордеев?
— Что, Вероника Соколова?
— Я, кажется, влюбилась в тебя. Совсем. Безнадёжно. По-идиотски.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она так редко видела и так любила.
— А я, кажется, в тебя — уже давно. Просто боялся признаться.
— Испугался циник?
— Оказалось, что циники тоже умеют бояться.
Она обвила его шею руками и поцеловала — долго, нежно, благодарно. В мастерской горел только свет настольной лампы, за окном шумел весенний город, а они сидели на старом диване и праздновали свой день. День, когда два циника признались друг другу в самом страшном — в том, что они больше не хотят быть одни.
— С днём рождения нас, — прошептала она, оторвавшись.
— С днём рождения, — ответил он.
Где-то на столе лежала недоделанная гравюра. Где-то в телефоне висели непрочитанные сообщения от тёти Людмилы и матери Сани. Где-то завтра предстояли операции, заказы, бесконечные разговоры о будущем.
Но сегодня был только этот вечер, этот диван и они — двое, которые наконец перестали бояться.
И этого было достаточно.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶