Влажный морской бриз обдал лицо холодом, стоило Ярославе заглушить мотор. Четыре часа выматывающей езды по извилистым перевалам сковали спину свинцовой тяжестью. В свете фар мелькнули очертания знакомого забора, но дом почему-то встретил её глухим отчуждением. Ни привычного света над крыльцом, на котором так маниакально настаивала свекровь, страшась местной шпаны, ни малейшего звука. Даже вечно голосящие на любой шорох соседские дворняги словно растворились во тьме.
Нащупав в сумке запасной ключ, она шагнула за порог. Внутри стояла густая, мертвая тишина.
— Эрик? Ангелина Даниловна? — голос прозвучал неуверенно.
Ни запаха жареной рыбы, ни фонового гудения телевизора с любимыми дорамами свекрови. Щелчок выключателя в прихожей обнажил неприглядную картину: оседающая пыль, небрежно разбросанная обувь и висящая в одиночестве старая куртка Ярославы. Затхлый дух заброшенного жилища резанул по нервам первым тревожным звонком. Все эти три дня бесконечных инвентаризаций, препирательств с бестолковым завскладом и ночевок в убогой гостинице она держалась за мысль о теплом приеме. Мечтала, как муж хотя бы поставит чайник с дороги. Эта крохотная иллюзия не давала ей сомкнуть глаз на опасном серпантине среди слепящих фур.
Теперь же надежда рассыпалась в прах посреди гостиной, заваленной мусором от китайской лапши и пустыми пивными бутылками. На голой столешнице кухни, лишенной парадной клеенки, над которой свекровь обычно тряслась, лежал вырванный из тетради лист бумаги. Сверху на нем громоздилась нелепая дальнегорская солонка-краб. Ярослава сжала листок. Два разных почерка — витиеватые буквы Эрика и выверенные, каллиграфические строки Ангелины Даниловны — сливались в жестокое послание.
«Мы улетели в Тай, — гласили торопливые строчки. — Достало всё. С этой развалиной в дальней комнате возись сама, корми как знаешь. Будем через неделю-другую».
Бумага с хрустом смялась в побелевших пальцах. Кровь ударила в лицо и тут же отхлынула, оставив после себя лишь звон в ушах. «Развалина». Так они называли восьмидесятилетнюю Устинью Лукиничну, прикованную к постели тяжелым инсультом, частичным параличом и деменцией. Ярослава покачнулась, судорожно вцепившись в край стола. Перелет до Бангкока через Сеул занимает почти десять часов, значит, они сбежали еще позавчера. Выходит, беспомощная старуха провела двое суток взаперти, без капли воды и крошки еды.
Бросив сумку прямо на грязный пол, Ярослава кинулась вглубь коридора. Наружная щеколда на двери в комнату бабушки была намеренно задвинута до упора. Сдирая кожу на ладонях до белых полос, она рванула металл и влетела внутрь.
В нос мгновенно ударило зловоние — тяжелая, кислая вонь застоявшегося воздуха и чего-то еще... В крошечной, безрадостной каморке с наглухо заклеенным строительным скотчем окном лежала тень человека. На продавленной сетке панцирной кровати покоился скелет, обтянутый пергаментной кожей. Тело было настолько неподвижным, что у Ярославы оборвалось сердце — неужели не успела?
— Боже милостивый... Бабушка! — Ярослава рухнула на жесткие доски перед кроватью.
Она нащупала ледяное, невесомое запястье: пульс бился где-то на самом краю небытия, так редко, что паузы казались вечностью. Губы старухи превратились в сухую белую корку от страшного обезвоживания, а впалые щеки жутко обтягивали скулы. Захлебываясь слезами, Ярослава принялась курсировать на кухню и обратно. По чайной ложечке вливала теплую воду в запавший рот, боясь, что старушка захлебнется. Бережно обтирала иссохшее тело, словно младенца, переодевала в чистую сорочку из своего чемодана, стараясь не смотреть на пропитанное нечистотами постельное белье, от которого к горлу подкатывал ком тошноты.
В голове билась только одна мысль: как они посмели? Пять лет вранья. Она ежемесячно отдавала мужу шестьдесят пять тысяч из своей девяностопятитысячной зарплаты.
«А ты как думала? — вечно тянул Эрик, не отрывая глаз от бесконечных роликов в смартфоне. — Уход денег стоит. Сиделка полтинник берет, плюс препараты корейские, пеленки, питание. Это тебе не материк, в Приморье цены конские».
А она верила, потому что так было проще. Потому что когда-то его любила. Или только думала, что любила.
Ярослава достала мобильный, утирая мокрые щеки тыльной стороной ладони, и начала набирать номер скорой. Внезапно тонкие сухие пальцы перехватили её запястье. Хватка была настолько мощной, что телефон едва не выскользнул из рук.
— Никаких врачей, — прозвучал скрипучий от долгого молчания, но поразительно четкий голос.
Ярослава замерла. Никакого невнятного мычания, никакой спутанности сознания. Из-под век на нее смотрели абсолютно ясные, пронзительно-холодные серые глаза с зелеными искрами. От этого взгляда по спине пополз ледяной ужас.
— Бабушка? — выдохнула Ярослава. — Вы... вы меня понимаете?
— Намного лучше, чем тебе кажется, милая, — губы Устиньи Лукиничны искривились в подобии усмешки. Жесткой, хищной — ничего общего с маской слабоумия последних трех лет. — Задвинь засов и плотно зашторь окно. Чтобы с улицы ни щелки не было видно.
— Вам нужна реанимация! Вы двое суток не пили, вы могли умереть!
— Я сказала — закрой дверь.
Это был не бред умирающей. Это прозвучало как хлесткий удар хлыста. Безоговорочный приказ человека, привыкшего властвовать и подчинять. Повинуясь какой-то первобытной, не терпящей возражений силе в этом голосе, Ярослава молча шагнула к двери.
Металлический язык задвижки сухо щелкнул. Плотная ткань штор отсекла уличный свет, погрузив спальню во мрак, который разбавляла лишь тонкая желтоватая полоса, пробивающаяся из-под двери.
— Тащи комод на себя, — скомандовала Устинья Лукинична, и в темноте блеснули её зрачки. — Под ним половица немного другого цвета. Вскрывай.
Ярослава даже не спросила зачем. На ватных ногах она подошла к тяжелой мебели и потянула на себя, оставляя на линолеуме уродливые белесые шрамы. Нужная доска с едва заметным зазором действительно выделялась. Подцепив край автомобильным ключом и обломав ноготь, Ярослава извлекла из тайника винтажную жестянку из-под леденцов монпансье с потертой картинкой.
— Давай её сюда, живо.
Внутри покоились матовые черные капсулы, смахивающие на мертвых жуков, и темные стеклянные ампулы, исписанные красными иероглифами. Деревянными, но поразительно точными движениями старуха сорвала пробку с одного из флаконов.
— Это же... контрабанда? Запрещенные препараты? — в ужасе выпалила Ярослава.
— Харбинский эликсир, — усмехнулась женщина, поднося стекло к губам. — Оплата старого долга от одного китайского лекаря. Три десятка лет ждала своего часа. Никакой нарк*ты, просто ударная доза традиционной медицины, во сто крат мощнее женьшеня. Самое время применить.
Она залпом выпила темную жидкость, скривилась от полынной горечи, прорезавшей лоб глубокими складками, и бессильно откинулась на матрас. Ярослава замерла над ней в оцепенении, разрываясь между желанием вызвать скорую и страхом, что бабушка испустит дух прямо сейчас.
Четверть часа, а может и больше, растянулись в бесконечность. Но постепенно грудная клетка старухи начала вздыматься ровно и глубоко. Мертвенная бледность сошла на нет, уступив место слабому румянцу живого человека. Сначала дрогнули фаланги пальцев, затем согнулся локоть. С тихим кряхтением Устинья Лукинична оторвалась от подушек и уселась, привалившись к изголовью.
— Присаживайся, — она ткнула кривым пальцем в край матраса. — Разговор предстоит тяжелый. По головке он тебя не погладит, но закрывать глаза больше нельзя.
Ярослава опустилась на постель, ощущая себя пленницей липкого кошмара, от которого невозможно проснуться.
— Мой спектакль длился два с половиной года, — заговорила бабушка абсолютно чистым, пусть и слегка надтреснутым голосом. — Вся эта деменция, немощность, паралич — грандиозная постановка для весьма благодарной публики.
— Но как... зачем? — только и смогла выдавить невестка.
— Инсульт был, тут без обмана. Три года назад, — отрезала Устинья Лукинична. — Но я встала на ноги за шесть месяцев. То варево, что я сейчас выпила — лишь способ запустить организм после двухдневной засухи, иначе валялась бы пластом еще сутки. Знакомый врач из частной клиники, которому я в свое время крепко помогла, состряпал для госучреждений идеальные бумаги с липовым диагнозом. А я превратилась в мебель. Лежала, молчала, мотала на ус.
— Ради чего такие муки? — шепотом ужаснулась Ярослава, не узнавая собственного голоса.
— Ради чистой правды. Хотела поглядеть, кто подаст стакан воды, когда я слягу по-настоящему. А кто будет слюни пускать на мои сбережения и квадратные метры, высчитывая дни до похорон. — Старуха оскалилась, и в этом оскале мелькнуло нечто хищное, волчье. — И я увидела всё. Теперь эти двое умоются кровавыми слезами.
— Значит, муж со свекровью... они не в курсе?
— Ни сном ни духом, — сверкнула глазами бабушка. — Мой драгоценный внучек со своей мамашей были уверены, что здесь гниет овощ, освобождая им жилплощадь. Знаешь, чем они меня кормили? Скисшими помоями, от которых бы воротило дворовую собаку. Когда ты уезжала, они могли сутками не открывать эту дверь. Я время по лучам на обоях определяла. А в воду мне мешали транквилизаторы, чтобы «эта старая вонючка поменьше скулила.» Я своими ушами слышала, как Ангелина шипела Эрику: «Еще чуть-чуть потерпеть, скоро откинется».
По лицу Ярославы градом катились обжигающие, злые слезы.
— Но я же переводила им каждый месяц по шестьдесят пять тысяч! — захлебываясь обидой, выдавила она. — На сиделку, на специальное питание, на ампулы из Кореи...
— Знаю, милая, знаю. Они тут на кухне животы надрывали, пока я «спала». Ангелинка всё кудахтала: «Гляди-ка, наша дура опять зарплату приволокла, бронируй тайские пляжи!» — бабушка спародировала интонации свекрови с такой пугающей точностью, что Ярославу затрясло. — Не было никаких сиделок и импортных таблеток. Тебя просто доили.
Сухая ладонь накрыла руку молодой женщины — жестко, но с забытым человеческим теплом.
— Не рви себе душу, дочка. Их ложь была виртуозной. Это я виновата, должна была сразу пресечь. Ты одна в этом проклятом доме оставалась человеком. — Голос Устиньи Лукиничны дрогнул. — Таскала мне нормальную еду, поправляла одеяло, разговаривала со мной, гладила... думая, что перед тобой пустая оболочка. Я всё до единого слова помню. Если бы не ты, я бы давно в гробу лежала.
Встретившись взглядами — заплаканная, раздавленная предательством девушка и воскресшая старуха со стальным стержнем внутри — Ярослава осознала: пути назад нет.
Выдержав паузу, Устинья Лукинична без посторонней помощи запустила руку глубоко под продавленный матрас. На свет появился современный планшет, затянутый в затертую кожу чехла.
— Я-то думала, у вас только тот ископаемый кнопочный аппарат, — опешила Ярослава, вспомнив, как свекровь при гостях брезгливо трясла старой «раскладушкой», насмехаясь над отсталостью бабки.
— Та игрушка — для отвода глаз, — хмыкнула женщина, уверенно смахивая экран блокировки. — А это — мой рабочий инструмент. Розетка за тумбой, кабель под матрасом. Ставила на зарядку по ночам, когда наши родственнички храпели так, что хоть из пушки пали. Два года назад, когда эта парочка моталась в Суйфэньхэ челночить, я вызвала толкового мастера из своего бывшего холдинга.
— Мастера? Для чего?
Вместо пояснений старуха тапнула по иконке. Экран разделился на четыре сектора: идеальный обзор двора, прихожей, кухни и гостиной. Ракурс был потолочным. Ярослава резко вскинула голову — над дверным косяком виднелась знакомая белая коробочка, которую всегда выдавали за датчик пожарной сигнализации.
— Камеры... — севшим голосом прошептала она.
— Четыре штуки с непрерывной записью в облако, — кивнула бабушка. — Полгода я собирала информацию на слух, а потом решила, что суду понадобятся железные аргументы. Эрик, идиот, сам продиктовал пароль от роутера матери прямо при мне.
Ее палец скользнул по экрану, открывая бездонный архив файлов, рассортированных по хронологии.
— Два года непрерывной съемки, девочка моя. Огромное досье. Ну что, готова посмотреть на их истинные лица?
Где-то глубоко внутри Ярослава отчаянно кричала «нет!», умоляя мироздание вернуть её в иллюзию, где муж был любящим, а свекровь — просто невыносимой, но не чудовищем.
Отступать было некуда. Ярослава молча кивнула. Пусть правда окажется чудовищной, это всё равно лучше уютного пятилетнего обмана.
Первый ролик в архиве был снят месяц назад. Камера в гостиной. Ангелина Даниловна развалилась перед телевизором, поглощая очередное ток-шоу. Она щелкала семечки, небрежно сплевывая шелуху прямо на пол — тот самый пол, который Ярослава маниакально намывала каждое утро перед уходом в офис. В углу, в скрипучем инвалидном кресле, сидела Устинья Лукинична. На её коленях покоилась миска с какой-то серой, неаппетитной слизью.
Свекровь грузно поднялась, подошла к старухе и, брезгливо перекосившись при виде нетронутого месива, заорала дурниной, заставив динамик планшета захрипеть:
— Жри, кому говорят! Я для кого у плиты корячилась?
Ярослава с ужасом наблюдала, как женщина хватает ложку и с силой вталкивает варево в рот свекрови. Бабушка поперхнулась, зашлась кашлем, а взбешенная Ангелина Даниловна с такой силой пнула колесо кресла, что оно отлетело и ударилось о стену.
— Да сдохни ты уже наконец, обуза чертова! — визгливо, с неприкрытой ненавистью бросила свекровь. — Из-за тебя, твари, по-человечески в отпуск съездить не можем!
— Господи Иисусе... — Ярослава в ужасе зажала рот рукой. — Как же это...
— Смотри дальше, — ледяным тоном скомандовала Устинья Лукинична. — Это так, разминка.
Второе видео.
Накануне отъезда Ярославы в Находку. Обзор прихожей. Входная дверь открывается, на пороге появляется Эрик. Следом за ним вплывает девица в вызывающем платье цвета фуксии и на высоких шпильках. Внутри у Ярославы всё оборвалось. Илона Куницына. Та самая «дочка маминой приятельницы из Артема», которая якобы моталась к ним помогать с оформлением медицинских бумаг. Парочка, не сбавляя шага, деловито скрылась за дверью супружеской спальни. Той самой спальни, где стояла кровать с дорогим матрасом, купленным Ярославой на квартальную премию.
— Не нужно... — Ярославу замутило. — Пожалуйста, я всё поняла. Не надо больше.
— Надо, — отрубила старуха. — Пей эту чашу до дна.
На записи прошел час. Любовники вывалились из спальни и переместились на кухню, прихватив бутылку вина. Ярослава узнала этикетку — коллекционное «Шато» за двадцать тысяч, которое Эрик клялся открыть только по особому, грандиозному поводу. Микрофон уловил всё до единого звука.
Потягивая вино, Илона капризно протянула:
— Слушай, ну когда ты уже кинешь эту свою серую моль?
И Эрик — её муж, человек, ради которого она жила последние пять лет, которому отдавала почти всё заработанное, — ответил с ленивой ухмылкой:
— Погоди немного, малыш. Надо дождаться, пока бабка откинется. Оформлю на себя наследство, дом, долю в бизнесе, вот тогда и дам пинка этой дойной корове. Хотя, признаться, такую безотказную банкомат-машину терять даже жалко.
У Ярославы подкосились ноги. Она осела на пол, больно приложившись копчиком о доски, но даже не поморщилась. Пять лет. Пять чертовых лет работы на износ. Она экономила на колготках, несла каждую копейку в дом, жертвовала всем ради этого гада, а оказалась лишь удобным инструментом, «дойной коровой».
— Есть еще один фрагмент, — голос Устиньи Лукиничны вдруг смягчился, в нем проскользнула жалость. — Самый главный. Две недели назад.
На экране снова кухня. Эрик склонился над столом, остервенело растирая что-то в старой ступке, в которой свекровь обычно готовила аджику. Подходит Ангелина Даниловна и молча сует ему флакон с какой-то прозрачной дрянью. Эрик ссыпает получившийся порошок в чашку с заваркой, тщательно размешивает и несет в комнату бабушки.
Его голос на записи звучит елейно, аж до тошноты:
— Держи, бабуля, чаек. Тепленький, как ты любишь.
— Они вас травили... — прошептала Ярослава мертвым, не своим голосом. — Травили по-настоящему.
— Ага. Только я всё это добро сливала в цветочный горшок, пока они не видели. Фикус, как можешь заметить, загнулся.
Старуха заблокировала экран и вперила в невестку тот самый властный, пронизывающий взгляд, от которого хотелось вытянуться во фрунт.
— Ну что, насмотрелась? Готова к действиям?
Слезы словно высохли, выжженные изнутри вспыхнувшей яростью. Ярослава медленно поднялась, расправила плечи и твердо посмотрела в глаза свекрови-тирана.
— Готова. Что от меня требуется?
Устинья Лукинична коротко кивнула, извлекла из-под матраса новенький флагманский смартфон — ничуть не похожий на ту убогую раскладушку — и набрала номер.
Разговор занял секунды:
— Савелий Платонович? Это Устинья Лукинична. Да, время пришло. Жду вас завтра к девяти утра. Берите документы и бригаду.
Сбросив вызов, она впервые за эту бесконечную ночь позволила себе улыбку — скупую, но искреннюю.
— А теперь — спать. Завтрашний день всё изменит.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТЬ, ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗАВТРА НА КАНАЛЕ❤️