— Ты вообще соображаешь, что несёшь? — голос мой даже не дрогнул, но кружка в руке предательски стукнулась о подстаканник. — Я, значит, должна просто взять и подарить свою тачку твоей сестрице? Только потому, что у неё, видите ли, «тяжёлый период»?
Максим стоял у подоконника, словно разговор шёл вовсе не с ним, а с комнатным цветком.
— Оксана, не заводись. Это ж ненадолго. Ленке позарез нужно. Мужик её бросил, двое пацанов, алименты — смех один. Ей работёнку предложили — развозить заказы. Без колёс никак не вывезти.
— У неё и прав-то отродясь не было, Максим.
— Сдаст, куда денется.
— А совесть? Её тоже сдаст? Экзамен на человечность?
Он скривился, как от зубной боли.
— Ну вот, понеслось. Ты вечно из мухи слона раздуваешь.
Я аккуратно, с преувеличенной осторожностью, поставила чашку на стол. Потому что если бы я швырнула её, как хотелось, — пришлось бы в магазин за новым сервизом бежать.
— Давай разложим по полочкам, — предложила я. — Твоя драгоценная сестра каждый раз, как видит меня, называет не иначе как «ногтевой мастерицей с замашками графини». Твердит, что мой кабинет — «сарай с лампами дневного света». При посторонних заявляет, будто я тебя «из нормальной семьи умыкнула». Ты — в кусты. Я — в кусты. А теперь я ещё и машину ей отдай?
— Ты всё передёргиваешь.
— Ничуть, Максим. Я просто констатирую факты.
Он заметался по комнате, засунув руки в карманы джинсов.
— Но мы же одна семья, ты должна понимать.
— Ах, вот оно как — «семья». По-вашему, это значит: Оксана, стисни зубы. Оксана, подвинься. Оксана, раскошелься.
Он резко развернулся на каблуках.
— А для тебя что, семья — пустой звук? Только своё дело и тачка на уме?
Я усмехнулась. Без тени веселья.
— Дело — это то, чем я ипотеку закрываю. Тачка — это мой рабочий инструмент: мастеров развозить, материалы закупать, себя — по делам. Не игрушка. И я её не доверю той, кто меня на дух не переносит.
Всё завертелось в прошлое воскресенье. Как по расписанию — выезд к Нине Павловне в их блочную высотку на окраине. Оливье в пузатой салатнице, телевизор орёт про политику, запах жареного лучка, который въедается в кожу головы.
Ленка стояла в дверях с такой миной, будто я ей лично должна три шкуры.
— О, магнатша пожаловала, — пропела она, окидывая меня цепким взглядом. — На своей красной кастрюле?
— Машина как машина, — парировала я спокойно. — Лишь бы ехала.
— Нормальные бабы на «поло» ездят, а ты — как пацан на тачке из автосалона уценённых.
Максим хмыкнул. Не в мою защиту.
Я ушла на кухню помогать Нине Павловне. Там хотя бы придирки были привычные: «соль сыплешь горстями», «лук шинкуй помельче». Это я стерпеть могла.
Но уже в понедельник Максим затянул старую песню про «сестре надо помочь».
— Ты вникни, как ей тяжело, — наседал он, хвостом следуя за мной по квартире. — Одна кукует с детьми.
— А я, по-твоему, с кем? — огрызнулась я, дёргая дверцу шкафа. — Я тоже одна. Просто рядом со мной кто-то чисто физически тусуется.
Он аж вспыхнул.
— Бессердечная ты.
— Нет. Я просто устала быть ковриком для ног.
Через три дня он собрал манатки. Без скандала. Чемодан старый, молния заедает намертво.
— Ты серьёзно готова семью похерить из-за куска металла? — бросил он в прихожей.
— Семья разваливается не из-за железа. А когда муж выбирает сестру вместо жены.
Он смолчал. Ушёл.
Я захлопнула дверь и впервые за бог знает сколько времени ощутила не гулкую пустоту, а тишину. Настоящую, живую.
Первое утро в одиночестве было странным. Никто не искал носки. Никто не бурчал, что «снова сыр не тот купила». Чайник закипал, будто извиняясь за былые ссоры.
А потом посыпались сообщения.
Ленка.
«Сама всё испортила».
«Он к тебе не воротится».
«Ещё локти кусать будешь, что машину пожалела».
Я сохраняла скриншоты. В отдельную папочку. На всякий пожарный.
Через пару дней возле салона начала нарезать круги какая-то рожа на древней «шестёрке». Клиентка позвонила встревоженно:
— Оксан, там мужик подозрительный, в окна заглядывает.
Я вышла. Не Максим. Но осадочек, как говорится, остался.
Вечером — вызов с неопределившегося номера.
— Шикуешь, Оксана Николаевна, — голос хриплый, с издёвкой. — И машинка, и кабинетик. Бывай.
Я промолчала. Просто записала звонок.
Через неделю ко мне заявилась Нина Павловна. В плаще цвета баклажан, с физиономией «сейчас вершить правосудие».
— Ты семью развалила, — выпалила она с порога. — Из-за железяки.
— Из-за самоуважения, — поправила я.
— Ленка теперь с пацанами на автобусах трясётся. А ты на своей… гордости раскатываешь.
— Я не нянька ей.
Она грохнула ладонью по столешнице.
— Да какая ты жена? Ты бухгалтер с наращёнными ногтями!
— А сынок ваш, — парировала я, — не муж, а почтовый голубь. Туда-сюда летает.
Она ушла, пообещав, что «я ещё наплачусь».
Через несколько дней в нашем районном чате поползли слухи:
«Слышали, хозяйка маникюрного на Садовой — буйная?»
«Говорят, женщину избила».
Ленка выложила в историях фото с фингалом под глазом. Подпись: «За то, что попросила вернуть своё — получила в рожу».
Я сначала даже рассмеялась. Потом смех прошёл.
Ещё через неделю — повестка. Ленка подала иск: мол, я на неё напала.
Адвокат, мой постоянный клиент, успокоил:
— Чистое давление. Доказательств ноль. Но понервничать заставят.
В суде она играла мученицу с таким старанием, что я сама чуть не поверила. Судья быстро смекнул, что история — мыльный пузырь.
Иск отклонили. Мой встречный — приняли.
Я думала, что на этом всё утихнет.
Наивная.
Через неделю утром в салон нагрянула проверка.
— Налоговая инспекция, — сухо бросил тип в сером пиджаке.
Бумаги, папки, допросы.
— До выяснения обстоятельств ваша деятельность приостанавливается на десять суток.
Десять суток для маленького бизнеса — как десять лет.
Мастера начали разбегаться. Клиенты отменяли записи.
В районном чате:
«А вот и правда всплыла. Налоги, видать, не платит».
Я сидела в пустом кабинете, смотрела на лампы и понимала — это не случайность.
Это спланированная атака.
Вечером припёрся Максим.
— Ленка перегнула. Я не в курсе был, что она так далеко зайдёт.
— А когда она только начинала, ты где был?
Он промолчал.
— Я хочу всё разрулить.
— Ты уже разрулил, — сказала я. — Своим молчанием.
Он посмотрел на меня усталым взглядом.
— Ты станешь сильной. Но будешь одна.
— Лучше одной, чем в своре, которая против меня.
Он ушёл.
Салон висел на замке. Я перетряхивала документы, искала проколы, созванивалась с бухгалтером.
И тут звонок от нотариуса.
— Оксана Сергеевна? Вы супруга Максима Викторовича?
— Пока да.
— Тогда вам нужно подъехать для разъяснений по объекту недвижимости.
— Какой ещё недвижимости?
Пауза.
— Квартира на улице Садовой. Оформлена месяц назад.
Я застыла.
— Какая квартира?
— Однокомнатная. Покупатель — ваш муж. Деньги списаны с совместного счёта.
Общий счёт.
Тот самый, куда я капала часть прибыли «на чёрный день».
Меня пробрал холод.
— И кто там прописан? — спросила я тихо.
— Лена Викторовна. И её несовершеннолетние дети.
Телефон чуть не выпал из рук.
Вот оно что.
Машина была лишь предлогом. Приманкой.
Настоящая ставка — квартира.
Я медленно опустилась на стул посреди пустого салона.
Теперь всё сходилось: давление, скандалы, попытка выбить меня из колеи. Чтобы я не углядела, как с «общего счёта» утекают деньги.
Я смотрела на своё отражение в зеркальной стене и думала только одно:
Это не финал.
Это только старт.
И если они решили играть по-крупному — я отвечу тем же.
— Ты увёл мои деньги? — я даже не повысила тона. Голос звучал ровно, почти по-деловому. От этого, видимо, было ещё страшнее.
Максим стоял в прихожей, привалившись плечом к стене. Пришёл «обсудить ситуацию». Традиционно — без звонка.
— Не увёл, — буркнул он, пряча глаза. — Это же наши общие сбережения.
— Наши? — я медленно кивнула. — Значит, я пашу по двенадцать часов, откладываю по копейке, а ты покупаешь хоромы своей сестре и вселяешь туда её отпрысков — и это, по-твоему, «наше»?
Он вздохнул с натугой.
— Ленке крыша над головой нужна. Мать уже не вывозит их в своей трешке. А ты бы в жизни не согласилась помочь.
— Ещё бы я согласилась! Потому что я не благотворительная организация «Лена и её вечные проблемы».
Он вспыхнул.
— Ты слышишь себя вообще? Это мои племяши!
— А я тебе кто? Соседка по площадке?
Повисла тишина. Тягучая, неловкая.
— Деньги лежали на нашем общем счёте, — упёрся он. — Значит, я имел полное право.
— Без моего ведома? — я хмыкнула. — Знаешь, как это по закону называется? Самоуправство. И ещё — злоупотребление доверием.
— Ты сразу в кодексы лезешь. Мы же родные люди.
— Нет, Максим. Родные — это когда советуются. А ты всё провернул по-тихому. Пока Ленка изображала избитую страдалицу, ты метры оформлял.
Он наконец поднял на меня глаза.
— Я думал, ты никогда не узнаешь.
Вот тут было честно.
Мне даже легче стало.
— То есть план был элементарный? Прессуем Оксану, она в ярости подаёт на развод, а квартира остаётся в «нужных руках»?
Он смолчал.
— Сколько? — спросила я.
— Что — сколько?
— Сколько моих денег там?
Он назвал цифру.
У меня внутри будто тумблер щёлкнул. Не сломалось — переключилось.
— Отлично, — сказала я негромко. — Теперь слушай меня.
Он напрягся.
— Я подаю на развод. И сразу — на раздел имущества. Квартира, купленная в браке, — общая собственность. Даже если ты оформил её только на себя. Значит, половина — моя.
— Не посмеешь, — выдохнул он.
— Ещё как посмею.
Вечером я встретилась с адвокатом. Тем же, что вёл дело с Ленкой.
— Ситуация занятная, — проговорил он, листая документы. — Если средства списаны со счёта, куда поступал ваш личный доход, можно доказать, что это ваши деньги.
— А если он будет упираться?
— Будет, куда он денется. Но у вас на руках выписки. И свидетели — бухгалтер, к примеру.
Я смотрела на бумаги и чувствовала странное спокойствие. Словно всё это уже не про эмоции. Простой расчёт.
Через неделю я официально подала на развод.
И вот тут началось шоу.
Ленка припёрлась прямо в салон. Без записи, без стука.
— Ты совсем рехнулась? — зашипела она, едва я вышла из кабинета. — Детей без жилья хочешь оставить?
— Детей? — я скрестила руки на груди. — Или тебя?
— Это их квартира!
— Купленная на мои кровные.
Она побелела.
— Макс сказал, ты ничего не докажешь.
— Макс много чего говорит. Например, что это я «семью разрушаю». Хотя это он тайком квартиры скупает.
Ленка шагнула ближе.
— Ты просто мстишь. Что не смогла его удержать.
Я усмехнулась.
— Удержать? Он не сумка с ручками.
— Он вернётся ко мне! К нам! А ты останешься одна со своими лампами да пилочками!
— Знаешь, что смешно? — я посмотрела ей прямо в глаза. — Я и так одна. Только теперь без дурацких иллюзий.
Она хлопнула дверью так, что стёкла задребезжали.
Через месяц было первое заседание по разделу.
Максим выглядел измотанным. Ленка сидела за его спиной, как теневая кукловодша.
Судья спросила:
— Средства вносились обоими супругами?
— Да, — подтвердила я. — Но основная доля — мой заработок. Вот подтверждения.
Максим попытался возражать:
— Я тоже вкалывал.
— Согласна, — кивнула я. — Но ипотеку и накопления закрывала я.
Судья изучала документы, не поднимая глаз.
И в этот миг я впервые увидела в глазах Ленки настоящий страх.
Она поняла.
Игра пошла не по сценарию.
После заседания Максим нагнал меня в коридоре.
— Оксан, давай по-хорошему. Я перепишу половину квартиры на тебя. Без войны.
— Нет, — отрезала я. — Половина — это минимум по закону. А я хочу по справедливости.
— Что тебе ещё надо?
— Компенсацию за простой салона. За ложь. За моральный ущерб.
— Да ты охренела!
— Нет. Это баланс.
Он схватился за голову.
— Ты стала другой.
— Нет. Я просто перестала быть удобной.
Салон потихоньку оживал. Клиенты возвращались. И новые подтянулись — после всей этой шумихи.
— Вы такая сильная, — заметила одна дама, делая маникюр. — Не каждая бы выдержала.
Я улыбнулась в ответ.
Если бы она знала, сколько ночей я проплакала в подушку.
Суд вынес решение через три месяца.
Квартира признана совместно нажитым добром. Половина — моя. Плюс компенсация части средств, потому что доказано — основную сумму внесла я.
Ленка устроила скандал прямо в зале.
— Это не по-людски! Там дети живут!
Судья устало парировала:
— Детей никто на улицу не выгоняет. Вопрос решается между совершеннолетними.
Максим стоял бледный, как стена.
На выходе он сказал тихо:
— Я не думал, что ты дойдёшь до конца.
— А я не думала, что ты способен на подлость.
Он кивнул. Без попыток оправдаться.
Через пару недель он предложил выкупить мою долю.
— Мать поможет, — пояснил он.
Я посмотрела на него внимательно.
— Пусть помогает. Только теперь всё чётко, через нотариуса.
Сделку оформили официально. Деньги упали на мой личный счёт.
Не «общий».
Личный.
В тот день я села в свою машину и уехала за город. Остановилась у реки. Долго сидела в тишине.
Я потеряла мужа. Чуть не потеряла дело. Прошла через грязь, суды, ложь.
Но обрела главное — себя.
Через месяц я открыла второй кабинет. Крошечный, но свой. Без кредитов. Без «общих счетов».
Катя, моя мастерица, сказала:
— Оксан, ты как бронепоезд.
— Нет, — ответила я. — Я просто больше никому не позволяю сидеть за рулём моей жизни.
Про Ленку я слышала от общих знакомых. Курьером она так и не стала — права не сдала. С квартирой помогла мать. Максим жил там же, по выходным таскал детей в парк.
Иногда он присылал короткие эсэмэски:
«Как ты там?»
Я не отвечала.
Не со зла.
От ощущения завершённости.
Как-то вечером я закрывала салон и увидела в стекле витрины своё отражение. Уставшая. Сильная. Свободная.
И вдруг осознала: машина была лишь поводом. Квартира — инструментом. Настоящая война шла не за метры.
Она шла за право быть собой.
И в этой битве я не стала идеальной.
Я стала настоящей.
А это, как оказалось, стоит дороже любых квадратных метров.