Глава 28
В середине апреля у Сани случилось ЧП.
Он не любил это слово — слишком драматичное для человека, который каждый день имел дело с жизнью и смертью. Но другого не находилось.
Пациентка, женщина сорока пяти лет, повторная операция на сердце. Всё шло по плану, но на третьем часе вмешательства монитор показал критическое падение давления. Началось всё молниеносно: аритмия, затем остановка. Он боролся сорок минут. Зашивал уже мёртвое тело.
Выходя из операционной, он чувствовал только пустоту. Никаких эмоций — профессиональная защита. Но когда снял перчатки и посмотрел на свои руки, они слегка дрожали.
— Сань, — осторожно позвал его Станислав, — может, кофе?
— Не хочу.
— Посиди хотя бы. Ты бледный.
Он вышел на улицу, сел на лавочку у больничного корпуса. Был серый, сырой день, с неба моросил надоедливый дождь. Он сидел, не замечая холода, и смотрел на мокрый асфальт.
Телефон завибрировал.
Ника: Как операция? Я сделала потрясающий чай с бергамотом и думаю о тебе. Приедешь сегодня?
Он смотрел на экран, на её слова, такие обычные и тёплые. И вдруг понял, что не может ответить. Не потому, что не хочет. А потому, что внутри — пустота, чёрная дыра, куда проваливаются все слова.
Александр: Позже.
Он отправил сообщение и выключил звук.
---
В мастерскую он приехал только в одиннадцатом часу вечера. Насквозь промокший, замёрзший, с дикой головной болью. Ника открыла дверь и, увидев его, не сказала ни слова. Просто отступила вглубь, пропуская.
Он вошёл, остановился посреди комнаты, не зная, куда деть руки.
— Я... — начал он и замолчал.
Она подошла, молча стянула с него мокрую куртку, бросила на стул. Взяла его ладони в свои — ледяные, он сам удивился, насколько.
— Руки как у трупа, — констатировала она спокойно. — Иди грейся.
Он позволил увести себя к дивану, сел, уставился в одну точку. Она укрыла его пледом, сунула в руки кружку с чем-то горячим.
— Пей.
Он послушно отхлебнул. Чай. С бергамотом. Обжигающий, сладкий. Вкус вернул его в тело.
— Пациентка, — сказал он глухо. — Умерла.
Ника села рядом, на пол, прислонившись спиной к дивану, положив голову так, чтобы видеть его лицо.
— Расскажи.
— Нечего рассказывать. Сделал всё, что мог. Не спас.
— Это не твоя вина.
— Знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Знаю. Это просто... работа. Часть работы. Но сегодня...
Он замолчал. Как объяснить человеку, который не держал в руках умирающее сердце, это чувство? Это ощущение, что ты — бог, которому позволено ошибаться? Но ошибки стоят жизни.
— Сегодня что? — тихо спросила она.
Он посмотрел на неё. На её лицо, освещённое лампой, на руки, сложенные на коленях, на этот чёртов шарф с ласточками, который она не снимала даже дома.
— Сегодня я подумал о тебе, — признался он. — В самый страшный момент, когда я понимал, что проигрываю, я подумал: «Она ждёт. Ей нельзя сказать, что я не справился».
Она медленно выдохнула.
— Саня, ты идиот, — сказала она беззлобно. — Ты вообще понимаешь, что если бы ты умер от стыда за проигранную битву, я бы тебя сама прибила?
— Это метафора.
— Это глупость. — Она поднялась с пола, села рядом, вплотную, взяла его лицо в ладони. — Слушай меня внимательно, доктор Гордеев. Ты не бог. Ты человек. Ты спасаешь каждый день по несколько жизней, и это чудо. А сегодня случилось то, что случается. Это не отменяет того, что ты делаешь. И уж точно не отменяет того, что я здесь.
Он смотрел в её глаза, серо-зелёные, как морская вода, и чувствовал, как пустота внутри начинает потихоньку заполняться. Не до конца, но достаточно, чтобы дышать стало легче.
— Откуда ты знаешь, что говорить? — спросил он хрипло.
— Я не знаю, — она улыбнулась. — Я просто говорю то, что чувствую. А ты, кстати, тоже так делай. Иногда.
— Я не умею.
— Учись. Я же учусь не ревновать тебя к левкасу.
Он коротко усмехнулся, и этот звук, такой слабый, разрядил напряжение.
— Чай вкусный, — сказал он.
— Я знаю, — она прижалась к его плечу. — Я специально для тебя заварила. Думала, приползёшь убитый, надо будет отогревать.
— Ты прямо предсказательница.
— Нет. Просто я тоже иногда думаю о тебе. Даже когда ты не умираешь на операциях.
Он обнял её, уткнулся носом в её макушку, вдохнул запах волос. Шампунь, пыль веков, она.
— Ника, — сказал он тихо.
— Ммм?
— Я, кажется... — он запнулся.
— Что?
— Я, кажется, начинаю привыкать к тому, что ты есть. Это опасно.
— Почему?
— Потому что если ты исчезнешь, я не смогу это зашить.
Она подняла голову, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— А кто сказал, что я собираюсь исчезать? — спросила она. — Я, между прочим, реставратор. Моя работа — сохранять то, что ценно. Не давать рассыпаться.
— Я ценный? — спросил он с тенью улыбки.
— Дефектный, — поправила она. — Но ценный. Такие экземпляры редко встречаются.
Он рассмеялся — коротко, удивлённо, и прижал её к себе крепче.
За окном шумел дождь, смывая с города остатки зимней грязи. В мастерской пахло чаем, старыми книгами и приближающейся весной. И впервые за весь этот страшный день Александр Гордеев позволил себе не быть хирургом, не быть циником, не быть кем-то, кого придумали другие.
Он позволил себе просто быть. С ней.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶