Торт был хорош. Валентина Ивановна знала это точно, потому что пробовала его ещё тёплым, прямо с противня, обжигая пальцы. Бисквит поднялся ровно, крем лёг красиво, и даже клубника сверху лежала так, как она хотела, чуть наискосок, будто нарисованная.
Но Нина уже смотрела на кусок с таким выражением, каким обычно смотрят на счёт в ресторане.
- Что-то он сегодня суховат, Валь. Ты не пересушила корж?
Валентина Ивановна поставила чайник на подставку и ничего не сказала.
- Нет, вкусно, вкусно, - поспешила добавить Люда, уже жуя. - Просто крем мог бы быть погуще, да? Тогда бы и суховатость не чувствовалась.
- Мне ещё кусочек, - сказала Света. Не «можно ли», не «если не жалко», просто: - Мне ещё кусочек.
Валентина Ивановна взяла нож и отрезала. Положила на тарелку. Поставила перед Светой. Всё это она делала руками, а голова в это время находилась где-то в другом месте. Голова смотрела на них троих со стороны и думала странную вещь: что она здесь официантка. Что вот уже восемь лет каждую пятницу она стоит у этого стола с ножом и отрезает куски торта, который сама испекла, для людей, которые пришли к ней в гости.
Хотя нет. Не в гости. Гости приносят что-нибудь с собой. Гости говорят «не беспокойся». Гости иногда моют за собой чашки.
Эти трое приходили к ней, как приходят на работу. Ровно в семь. Снимали пальто, вешали в прихожей. Рассаживались на своих местах, потому что за восемь лет у каждой уже было своё место. Нина всегда садилась ближе к окну. Люда занимала угол дивана. Света устраивалась на стуле у батареи, потому что мёрзла.
И всё начиналось.
---
Познакомились они давно, ещё когда Валентина Ивановна работала в проектном институте. Нина была из отдела кадров, Люда из бухгалтерии, Света пришла позже, из смежного отдела, где чертили что-то скучное и сложное. Институт давно перепрофилировали, потом перепрофилировали ещё раз, потом сократили половину сотрудников, и все трое в разное время оказались на пенсии или около того. Но пятницы остались.
Началось это после смерти Гены. Её мужа Геннадия Петровича, которого все звали просто Гена и которого она любила тридцать один год, хотя последние лет семь это была уже другая любовь, спокойная и привычная, как старый свитер. Гена умер в октябре, быстро и как-то буднично, прямо во дворе с пакетом из магазина. Сердце.
Первую пятницу после похорон Нина сама пришла, без звонка, принесла какой-то пирог из магазина и сказала:
- Ты не должна сидеть одна.
Потом пришла Люда. Потом Света позвонила и спросила, можно ли зайти. Так и повелось.
Валентина Ивановна была им благодарна. Тогда, в первые месяцы, очень благодарна. Квартира без Гены казалась оглушительно тихой, и пятничные голоса хоть как-то заполняли эту тишину.
Но потом прошёл год. Потом второй. И голоса остались, а благодарность куда-то делась.
---
- Валь, а у тебя нет чего-нибудь солёного? - спросила Нина. - После сладкого всегда тянет на солёное.
- Огурцы есть маринованные.
- О, давай. И хлебушка, если можно.
Валентина Ивановна встала, пошла на кухню, достала банку из холодильника, нарезала хлеб. Принесла. Нина уже рассказывала про свою соседку Тамару, которая завела собаку и теперь собака лает по ночам.
- Я ей говорю: Тамара, ну нельзя же так, люди спать хотят. А она: это моя жилплощадь, что хочу, то и делаю. Представляете?
- Безобразие, - сказала Люда, берясь за огурец.
- А ты в управляющую компанию не писала? - спросила Света.
- Писала. Они говорят, домашние животные не запрещены. Ну и что, что не запрещены? Шум-то запрещён.
Валентина Ивановна слушала про Тамару и её собаку и думала, что слышит эту историю третий раз. Второй раз была собака другая, соседка та же. Или наоборот. Она уже не помнила.
- А Колькина жена, - подхватила Люда, и понеслось.
Колькина жена работала не там, где надо, и тратила деньги не на то, на что надо. Сын Люды от первого брака не звонит. Пенсию опять задержали на три дня, и это безобразие. Зять у Светы ничего не делает по дому, совсем ничего, вот ни вот столечко, и как Светина дочь это терпит, непонятно.
Это был стандартный репертуар. Валентина Ивановна знала его наизусть. Иногда порядок менялся, иногда добавлялась новая история, но в целом три часа каждой пятницы были примерно об одном: о том, как всё вокруг идёт не так, и о людях, которые в этом виноваты.
Сама она в разговоре почти не участвовала. Иногда её о чём-то спрашивали, она отвечала. Иногда не спрашивали, и она просто подкладывала торт и подливала чай.
Хозяйка этого дома. Которая чувствовала себя официанткой.
---
В эту ночь она не спала. Лежала и смотрела в потолок, и потолок был тёмный и совершенно пустой, как её голова, из которой вдруг ушли все мысли и осталась одна. Маленькая такая мысль, неудобная. Как камешек в ботинке.
Сколько это стоит?
Она встала, включила ночник, пошла на кухню. Нашла чеки. За последние недели у неё скопилась целая стопка чеков из «Продуктового», потому что она всегда брала чеки и всегда собиралась их разобрать и никогда не разбирала. Теперь разобрала.
Крем двести пятьдесят граммов, сливки, масло, мука, яйца, ваниль, клубника свежая (клубника была дорогая, она брала хорошую), чай листовой, сахар, печенье на всякий случай, салфетки бумажные. Это за последние три пятницы.
Она взяла телефон и открыла калькулятор.
Посчитала за три пятницы. Вышло неожиданно много. Она разделила на три и умножила на четыре. Это за месяц. Потом умножила на двенадцать. Это за год. Потом умножила на восемь.
Долго смотрела на цифру.
Встала, налила воды из-под крана, выпила стоя у раковины. Снова посмотрела на цифру.
За восемь лет она могла съездить в Прагу. Дважды. Или один раз в Прагу и один раз куда-нибудь ещё. Она никогда не была за границей. Гена говорил: съездим, обязательно съездим, вот только разберёмся с машиной, с дачей, с тем, с этим. Не съездили.
Или она могла пойти на курсы флористики. Давно хотела. Видела объявление ещё года три назад, записала в блокнот телефон, потом не позвонила, потому что в пятницу надо было ехать за клубникой, а в субботу она обычно приводила в порядок квартиру после гостей, а в воскресенье уже надо было думать о следующей пятнице.
Блокнот с телефоном где-то лежал. Может, даже в той же тумбочке.
Она выключила ночник и легла. Лежала в темноте и слышала только холодильник. Холодильник гудел ровно и спокойно, как будто ничего не произошло.
А что-то произошло. Она не могла бы объяснить что именно, но что-то точно щёлкнуло. Тихо, но отчётливо. Как выключатель.
---
Следующие три пятницы она пекла. Исправно, как всегда. Но что-то изменилось в том, как она это делала. Раньше она украшала торт с каким-то странным азартом, почти нежностью, и это было приятно само по себе, сам процесс. Теперь она украшала торт и думала о цифре в калькуляторе. Клала клубнику и думала о Праге. Взбивала крем и думала о флористике.
Нина в одну из пятниц сказала:
- Слушай, Валь, а торт у тебя сегодня какой-то... обычный. Ты ничего новенького не попробуешь?
- Это медовик, - сказала Валентина Ивановна.
- Ну медовик, да. Просто в прошлый раз был с маком, очень вкусно было.
- В следующий раз с маком, - сказала Валентина Ивановна.
Но следующего раза не было. Точнее, следующий раз был, но он стал последним.
---
В ту пятницу она тоже испекла. Сама не понимала почему, руки сделали сами: достала муку, яйца, поставила духовку. Пока тесто поднималось, сидела на кухне и смотрела в окно. Во дворе мужик выгуливал таксу. Такса деловито обнюхивала каждый куст. Мужик курил и смотрел в телефон. Обоим было хорошо.
Она позавидовала таксе. Потом удивилась, что позавидовала таксе. Потом засмеялась, негромко, сама с собой.
В семь пришли все трое. Нина, Люда, Света. Разделись, разошлись по местам. Нина к окну, Люда в угол дивана, Света к батарее.
- О, наполеон? - сказала Люда, заглядывая на стол.
- Он самый.
- Люблю наполеон. Только он у тебя иногда жирноватый бывает.
Валентина Ивановна разлила чай. Поставила тарелки. Нарезала торт.
Они ели и разговаривали. Нина начала про соседку Тамару (собака теперь ещё и по утрам лает). Люда вставила про зарплаты. Света пожаловалась на давление. Всё шло своим чередом.
Валентина Ивановна сидела за этим столом и смотрела на них. На Нину с её вечной обидой на весь мир. На Люду, которая брала уже третий кусок, хотя только что сказала «жирноватый». На Свету, которая мёрзла у батареи и которой, кажется, было совершенно неважно, у кого она мёрзнет, главное, чтобы батарея была горячая.
И она вдруг подумала: а что будет, если я встану и уйду? Просто возьму и уйду из собственной кухни? Они, наверное, ещё минут десять не заметят.
Она не ушла. Она допила чай, и когда Нина сделала паузу, чтобы отрезать себе ещё кусок, Валентина Ивановна негромко сказала:
- Девочки, я хочу вам кое-что сказать.
---
Нина с кусочком на вилке замерла.
- Что случилось? - спросила Люда.
- Ничего не случилось. Просто я решила, что буду менять пятничный формат.
- Какой формат? - переспросила Света.
- Ну, мы восемь лет собираемся здесь. Каждую пятницу. И я всё это время пеку, накрываю, убираю. - Она остановилась, потому что хотела сказать это без злости, просто как факт. - Мне кажется, правильно было бы, если бы мы по очереди. У каждой.
Тишина была недолгой, но плотной.
- Ну... - начала Нина и посмотрела в окно.
- Идея хорошая, - осторожно сказала Люда. - Только у меня, понимаешь, Серёжа. Он не любит, когда гости. Ты же знаешь, он после работы отдыхать хочет.
Серёжа был муж Люды. Валентина Ивановна знала его восемь лет и видела раза три. Он производил впечатление человека, которому в целом было всё равно.
- А у меня ремонт, - сказала Света. Быстро сказала, как будто заготовила заранее. - Мы затеяли в коридоре. Там вообще не пройти, провода торчат, всё в пыли.
- А ты когда затеяла?
- Ну, давно уже. Месяца три как. Никак не закончат.
Нина к этому моменту дожевала кусок и отложила вилку.
- Валь, ну ты пойми, - сказала она голосом человека, который сейчас объяснит тебе простую вещь. - У нас тут как-то привычно уже. Твоя квартира, она... удобная. Центральная.
- Центральная?
- Ну, в смысле, всем удобно добираться. Ко мне, например, Людке на двух автобусах ехать.
- На одном, - сказала Люда.
- Ну на одном, но долго. А тут всем близко. И потом, у тебя уютно. Ты умеешь создавать атмосферу.
Валентина Ивановна посмотрела на Нину. Потом на Люду. Потом на Свету.
Потом сказала:
- Девочки, кина не будет. Электричество кончилось.
---
- Что? - не поняла Нина.
- Это значит, что сегодня последнее наше пятничное чаепитие в этом формате. Я закрываю кафе.
- Ты серьёзно? - Нина поставила чашку. - Мы тебя чем-то обидели?
- Нет.
- Тогда в чём дело? Что случилось?
- Я уже сказала. Ничего не случилось. Просто я хочу по-другому.
Люда посмотрела на недоеденный кусок торта с таким выражением, как будто торт был в этом виноват.
- Ну а если мы... - начала она. - Ну, продукты, например. Мы можем скидываться. Если это финансово...
- Это не финансово.
- А что тогда?
Валентина Ивановна помолчала секунду.
- Я хочу в пятницу делать то, что хочу я.
Звучало это, наверное, странно. Она сама это понимала. Что значит «хочу то, что хочу»? Что она, взрослая женщина, не могла сказать нет восемь лет? Да, не могла. Это было правдой, и правда была некрасивая, и она не собиралась её приукрашивать.
- И что ты хочешь делать? - спросила Света. Не с интересом спросила, а так, как спрашивают что-то немного нелепое.
- Пойду на курсы.
- Какие курсы?
- Флористики.
Пауза.
- Флористики, - повторила Нина.
- Да.
- Цветочки составлять?
- Цветочки составлять, - согласилась Валентина Ивановна.
Нина смотрела на неё так, как смотрят на человека, который внезапно сказал что-то немного не в себе. Потом переглянулась с Людой. Люда сделала такое лицо, которое называется «ну что с неё возьмёшь».
- Валь, - сказала Нина осторожно. - Ты как себя чувствуешь? У тебя всё хорошо?
- Очень хорошо. Давайте я вам ещё чаю налью, и на этом будем заканчивать.
---
Они ушли раньше обычного. Нина надевала пальто молча, с поджатыми губами. Люда сказала «спасибо за угощение» сухо, как будто ставила галочку. Света в прихожей обернулась:
- Ну, может, придумаешь что-нибудь. Жалко же традицию ломать.
- Может, и придумаю, - сказала Валентина Ивановна.
Она закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Постояла так, прислушиваясь к тому, как их шаги затихают на лестнице.
Тишина в квартире была другая, чем обычно. Не та тишина, которая приходила после их ухода в прошлые пятницы, когда она ещё собирала тарелки и мыла чашки и думала, что устала. Эта тишина была как будто её собственная. Как будто квартира только что вернулась.
Она выдохнула. Долго, медленно. Слышала только этот выдох и больше ничего.
На столе остался почти целый торт. Она посмотрела на него, взяла вилку, отрезала кусок прямо так, без тарелки, и съела стоя у стола. Торт был хорош. Она это знала с самого начала.
---
Понедельник оказался неприятным.
На работе Валентина Ивановна числилась в небольшой проектной конторе, оставшейся от того же института, теперь занимавшейся согласованием документов. Работа была несложная, коллектив небольшой. Но Нина тоже там работала. И поэтому в понедельник Нина прошла мимо её стола, не сказав ничего. Вообще ничего. Даже «доброе утро».
Валентина Ивановна сказала сама:
- Доброе утро, Нин.
Нина кивнула. Холодно, коротко. Как кивают малознакомым людям.
Днём в коридоре она услышала обрывок разговора. Нина что-то говорила Оксане из приёмной, и Валентина Ивановна не слышала слов, но слышала интонацию. Интонацию знала хорошо: так разговаривают о ком-то, кто поступил не так, как надо.
К обеду начальница, Раиса Федотовна, попросила её переделать документ, который обычно принимала с первого раза. Придралась к формулировке, которую Валентина Ивановна писала уже года два и которую никогда раньше никто не трогал.
Может, совпадение. Наверное, совпадение.
Она переделала документ. Переделала молча, без комментариев. Принесла Раисе Федотовне. Та просмотрела, кивнула, ничего не сказала.
Вечером Валентина Ивановна ехала в автобусе домой и думала, что вот оно, значит, как это работает. Восемь лет была удобной, и тебя любили. Стала неудобной, и посмотри. Платишь.
Но думала об этом без паники. Как о факте. Как о погоде за окном: да, дождь, и что.
---
Блокнот она нашла сразу. Он лежал в тумбочке под стопкой старых квитанций. Открыла на первой странице, нашла запись: «Студия "Ботаника", курсы флористики, т. 8-ххх-ххх-хх-хх, Марина». Три года назад написано. Чернила немного выцвели.
Позвонила вечером, не откладывая. Трубку взяла сама Марина, живая и быстрая на слова.
- Запись есть, конечно! Новая группа как раз в следующую пятницу начинается. Три месяца, раз в неделю, вечером. Вам удобно в пятницу?
- Очень удобно, - сказала Валентина Ивановна.
Положила трубку. Посидела на диване. За окном уже темнело, и во дворе горел один фонарь, и под фонарём опять ходила та такса, только теперь без мужика с телефоном, с какой-то женщиной в красной куртке.
Она достала кошелёк, пересчитала, сколько надо на первый взнос. Нашла на карте. Перевела не откладывая, пока не передумала.
Сидела и думала: вот теперь всё. Теперь точно.
---
Первая пятница без них была странной. Не плохой, именно странной. Она вышла из дома в половину шестого, потому что студия была в другом конце города, и шла к метро быстро, и холодный воздух пах сырым асфальтом после дождя, и она думала: вот я иду куда-то в пятницу вечером. Сама иду. Сама выбрала куда.
Студия «Ботаника» оказалась небольшой комнатой, заставленной ведёрками с цветами. Пахло остро и хорошо, зеленью и чем-то влажным. Народу пришло человек десять. Разные: молодые девчонки, женщина примерно её возраста, мужчина лет сорока, смущённый.
Марина оказалась невысокой, с быстрыми руками, которые даже когда она просто объясняла, уже что-то делали с цветами, поправляли, двигали.
- Для начала просто попробуем, - сказала Марина. - Не бойтесь. Цветы не кусаются. Ну почти.
Валентина Ивановна взяла в руки розу и почувствовала, какой она плотный, этот стебель, и как он пружинит, и как цветок пахнет совсем не так, как в магазине, а иначе, настоящим запахом.
Она простояла у стола три часа и не заметила, как прошло время.
---
На работе через неделю Нина оттаяла немного. Не то чтобы потеплела, но здороваться начала нормально. Валентина Ивановна не лезла с разговорами, и Нина не лезла. Так и существовали рядом, каждая со своим.
Люда написала в мессенджере через две недели после той пятницы. Написала: «Валь, как ты?» Валентина Ивановна ответила: «Хорошо, спасибо». Люда написала: «Ну и хорошо». На этом переписка закончилась.
Света вообще не писала.
Валентина Ивановна на это не обижалась. Обижаться было не на что. Всё честно: пока был торт, были и они. Торта нет, их тоже нет. Не предательство, просто правда. Правда бывает некрасивая, но зато понятная.
По пятницам она ездила в студию. Научилась обрезать стебли правильно, под углом, и в воде. Узнала, что хризантемы стоят дольше, если в воду добавить чуть-чуть белизны, и что это не страшно. Научилась делать каркас из веток, и это оказалось интересно, потому что тут надо думать объёмом, а не плоскостью, и у неё, как сказала Марина, хорошее чувство объёма.
- Откуда? - удивилась Валентина Ивановна.
- Ну, вы же в проектном институте работали?
- Работала.
- Вот оттуда. Пространственное мышление не пропивается.
Смеялась она тогда громко, на всю студию. Смеялась так, как давно не смеялась.
---
В конце второго месяца они с группой поехали на выставку цветов в соседний город. Марина организовала, взяла микроавтобус. Ехали часа полтора, трепались, слушали музыку, пили кофе из термосов.
Валентина Ивановна сидела у окна и смотрела, как мелькают деревья. Ноябрь уже голый, серый, но всё равно было хорошо смотреть, как они мелькают. Рядом сидела Вера, та самая женщина её возраста, оказавшаяся бывшим агрономом, умной и смешной, со своими историями.
- А ты раньше цветами занималась? - спросила Вера.
- Нет. Поздно спохватилась.
- Да ладно, поздно. Я вот в шестьдесят один начала. До этого двадцать лет в теплицах с огурцами, а теперь вот цветы. Что значит «поздно»? Это просто «сейчас».
Валентина Ивановна смотрела на деревья за окном и думала, что это правильное слово. Сейчас. Не «поздно» и не «рано», просто сейчас.
Выставка была большая, шумная, пахучая. Она ходила между инсталляциями и думала о том, что здесь кто-то работал руками так же, как она теперь работает руками, и из этого получилось вот это. Белые каллы в три человеческих роста. Стена из живого мха. Шар из гвоздик, идеальный.
Она стояла перед этим шаром долго. Просто стояла и смотрела.
---
В кафе они зашли после выставки, всей группой. Взяли длинный стол, заказали чай и что-то к нему. Говорили громко, смеялись. Официантка принесла чай, Вера разлила по чашкам, Марина начала рассказывать историю про один букет, который у неё однажды заказал мужчина для двух разных женщин, и цветы перепутались.
Валентина Ивановна слушала и смеялась и пила чай, который налила ей Вера, горячий и крепкий, и думала ни о чём особенном.
Телефон завибрировал.
Она посмотрела на экран. Нина.
Помолчала секунду. Потом нажала на вызов.
- Алло.
- Валюш! - Голос у Нины был особенный, тот, который она включала, когда хотела быть обаятельной. Чуть мягче обычного, чуть теплее. - Как ты, хорошая моя?
- Нормально, Нин.
- Мы тут с девочками говорили. Соскучились, честно. Валь, может, в пятницу соберёмся? Давно не виделись. - Небольшая пауза. - Ну или там, может, у Светы попробуем. Она говорит, ремонт уже почти закончили. Или... - И тут Нина добавила то, чего Валентина Ивановна ждала и о чём знала с первой секунды этого звонка: - Ну, или торт твой очень хочется. Только ты так умеешь.
За столом Марина договорила историю, все засмеялись. Вера разлила ещё чай. В кафе было тепло и немного шумно, и пахло корицей откуда-то.
Валентина Ивановна смотрела в окно. На улице был ноябрь, мокрый и обычный. Прохожий шёл под зонтом. Машина проехала, подняла лужу.
Она сделала глоток чая.
- Ой, девочки, извините, - сказала она в трубку. - Я в пятницу... Я теперь по пятницам живу.
И нажала отбой.
Телефон положила на стол экраном вниз. Подняла чашку. Вера уже что-то говорила, обращаясь к ней, весело и быстро, показывая что-то на телефоне. Марина тянулась за пирожным.
За окном прохожий сложил зонт. Наверное, дождь кончился.