Тесто для вареников уже подходило под полотенцем, а Галина полезла в карман Дмитриевой куртки за ключами от машины — молоко кончилось, надо было в магазин. Пальцы нащупали бумажку. Не ключи — квитанция, сложенная вчетверо. Денежный перевод на пятнадцать тысяч рублей. Получатель — Кошелева Тамара Васильевна, Костромская область, посёлок Красный Бор. Фамилия мужа была Рогов.
Галина стояла посреди прихожей с этой квитанцией и руками в муке — даже вытереть забыла — и пыталась сообразить, откуда в жизни мужа взялась неизвестная Кошелева. За семь лет брака он ни разу эту фамилию не упоминал. Родители умерли, братьев-сестёр нет, вырос в военном городке, потом армия, потом стройка — вот и вся биография, которую Галина знала наизусть. Или думала, что знает.
Дмитрий вернулся с работы, увидел квитанцию на кухонном столе — она её положила на самое видное место, рядом с солонкой — и замер в дверях.
— Это что? — спокойно спросила Галина, хотя внутри всё ходуном ходило.
— Ты зачем по карманам лазаешь? — вместо ответа выдал он.
— За ключами лазаю, мне в магазин надо было. Кто такая Тамара Васильевна?
— Никто. Знакомая одна, я ей помогаю иногда, — Дмитрий снял ботинки и прошёл мимо неё к холодильнику так, будто разговор окончен.
— Каждый месяц по пятнадцать тысяч — это «иногда»? — Галина перевернула квитанцию. — Тут штамп за ноябрь. А в октябре тоже был перевод?
— Галь, не начинай, — он достал кефир и стал пить прямо из бутылки. Раньше себе такого не позволял — всегда в стакан наливал.
— Я спрашиваю: кто эта женщина?
Дмитрий поставил бутылку, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на жену таким взглядом, какого она за семь лет ни разу не видела. Не злость — что-то похожее на загнанность.
— Это мои дела, и тебя они не касаются, — сказал он тихо и ушёл в комнату.
Галина не из тех, кто ночами подушку мочит. Она тридцать лет бухгалтерией занимается, и если цифры не сходятся — значит, кто-то врёт. Пятнадцать тысяч ежемесячно — это сто восемьдесят в год. За семь лет брака, если он платил всё это время, набегает миллион с лишним. Из семейного бюджета. Она бы заметила, но Дмитрий часть денег получал наличными — подрабатывал на объектах помимо основной зарплаты, и эти деньги шли мимо общего кошелька. Галина не контролировала, доверяла. Жили не бедно — не шиковали, но на всё хватало.
На следующий день она попробовала зайти с другой стороны.
— Дим, я не собираюсь скандалить, — начала она вечером, когда он сел ужинать. — Но мы семь лет вместе. Если у тебя есть ребёнок на стороне или бывшая жена, которой ты помогаешь, — скажи прямо. Я пойму.
— Нет у меня никакого ребёнка, — отрезал Дмитрий. Вилку положил, есть перестал. — И бывшей жене я ничего не должен, мы с ней пятнадцать лет как развелись, у неё давно другая семья.
— Тогда кто?
— Просто пожилой человек, которому я помогаю. Всё. Закрыли тему.
— Не закрыли. Ты мне семь лет рассказывал, что у тебя никого не осталось. Что родители погибли, что ты один на свете, кроме меня и Лёшки.
Лёша — сын Галины от первого брака, двадцать шесть лет, жил отдельно, работал в автосервисе. Своих детей у Дмитрия не было — так он говорил, и Галина не имела причин сомневаться.
— Галя, я тебя прошу по-хорошему: не лезь в это. Это моя история, она к нашей жизни отношения не имеет.
— Всё, что касается тебя, имеет отношение к нашей жизни, — не сдавалась она. — Или ты это до сих пор не понял?
— Если поедешь туда — можешь не возвращаться, — вдруг произнёс он, и голос был такой, будто не угрожал, а умолял.
Она поехала. Не сразу — ещё неделю промаялась, по ночам лежала и слушала, как Дмитрий ворочается рядом, тоже не спит. Посоветовалась с подругой Светкой, которая, конечно, предположила худшее.
— Любовница, стопроцентно, — авторитетно заявила Светлана. — Тамара Васильевна — это мать любовницы. Он ей деньги шлёт, а та передаёт дочке. Классическая схема.
— Свет, ну какая любовница в Красном Бору, это посёлок на триста человек.
— А что, в посёлках некрасивые женщины? — обиделась Светлана, сама из деревни.
Галина взяла в пятницу отгул — благо конец месяца прошёл, на работе было спокойно — и поехала на автобусе. Костромская область — не край света, четыре часа дороги. Автобус трясло на каждой яме, от печки пахло соляркой, а Галина всю дорогу репетировала, что скажет этой Тамаре Васильевне. Представлялась то журналисткой, то работницей соцзащиты, но в итоге решила: скажу как есть.
Красный Бор оказался посёлком, где центральная улица — она же единственная асфальтированная, и асфальт тот был больше по названию. Магазин, почта, клуб с облупленной вывеской «Досуг», и дальше уже частный сектор — заборы, огороды, собаки за калитками. Галина зашла на почту и спросила у женщины за окошком, где живёт Кошелева.
— Тамара? Через три дома отсюда, серая крыша, калитка зелёная, — охотно ответила та и, сдвинув очки на лоб, с интересом оглядела Галину. — Вы ей кто будете?
— Знакомая, — коротко ответила Галина.
— А-а, — протянула женщина и сама себе кивнула. — К Тамаре-то редко кто приезжает. Разве что с почты пенсию приносят да переводы она получает каждый месяц. От сына, наверное.
У Галины ноги стали ватными.
— От какого сына?
— Ну, от Димки. Хотя он давно не приезжал, лет двадцать, а то и больше. А вы что, не знали, что у Тамары сын есть? Кошелев Дмитрий, только он фамилию менял потом — на какую, не помню.
Галина села на лавочку у почты. Ноги не держали. Минуты три сидела, глядя на серый асфальт, на лужу возле крыльца, в которой плавал жёлтый берёзовый лист. Потом встала и пошла к зелёной калитке.
Тамара Васильевна открыла не сразу — Галина слышала, как внутри долго шаркали тапочки. Дверь отворилась, и маленькая женщина — сухая, в вязаной кофте не по размеру, лицо в мелких морщинах — долго всматривалась в незнакомое лицо. Глаза ясные, настороженные, и уголки рта чуть опущены — не от обиды, а привычно, как у человека, который давно ни от кого ничего хорошего не ждёт.
— Здравствуйте. Я жена Дмитрия, — сказала Галина. — Вашего сына.
Тамара Васильевна не ахнула, не заплакала, не бросилась обнимать. Просто кивнула и посторонилась, пропуская в дом.
Внутри было чисто — ни пылинки, половики постираны, кружки на полке расставлены ровно. Но бедно так, что у Галины в горле встал комок. Обои выцветшие, с рисунком, который давно не угадывался, на полу — линолеум, протёртый до дыр на проходе от кухни к комнате. Мебель из тех, что выбрасывали ещё в девяностых: полированная стенка с треснувшим стеклом, диван, продавленный в середине. На стене — одна фотография: мальчик лет семи, лопоухий, в школьной форме, с портфелем. Дмитрий.
— Чай будете? — спросила Тамара Васильевна.
— Буду, — кивнула Галина, потому что отказаться не смогла бы.
— А Дима знает, что вы приехали?
— Нет.
— Я так и подумала. Он бы не допустил, — тихо сказала старушка и ушла на кухню. Загремел чайник, потом спичка — газовой плиты не было, стоял старый электрический, со спиралью.
Они сидели за столом, накрытым клеёнкой в мелкий цветочек, и Галина не знала, с чего начать. Тамара Васильевна начала сама, будто давно готовилась к этому разговору. А может, и правда готовилась.
— Он вам, наверное, сказал, что мы умерли? — спросила она без обиды, как спрашивают о погоде. — Он всем так говорит.
— Да, — ответила Галина. Больше ничего добавлять не стала.
— Отец его и правда умер, четырнадцать лет назад. Сердце. А я вот живу пока, — она отпила из кружки, подержала её обеими ладонями, грея руки. — Димка деньги присылает каждый месяц. Исправно. Я ему благодарна. Но приезжать — не приезжает.
— Почему?
— Стыдно ему, — просто ответила Тамара Васильевна. — За отца стыдно. За меня стыдно. За весь этот посёлок стыдно.
Историю Галина собрала по кускам — от Тамары Васильевны, от соседки Нины Павловны, которая заглянула «на минуточку» и осталась на полтора часа, и от продавщицы в магазине, куда Галина заскочила купить Тамаре Васильевне продуктов, — та вдруг оказалась бывшей одноклассницей Дмитрия.
Отец Дмитрия, Геннадий Кошелев, работал завхозом в местной школе. Когда в начале девяностых школу закрыли — детей осталось мало, возить стали в район, — ему доверили распродать имущество: парты, доски, оборудование из мастерской, кое-что из кухни. Деньги он должен был сдать в районную администрацию. Не сдал. Не украл как-то разом — просто тратил по чуть-чуть, прикрывался бумажками, тянул время. Когда спохватились — денег уже не было. Посёлок маленький, триста человек, все друг друга знают.
— Школу-то на эти деньги хотели детскую площадку поставить, — рассказывала Нина Павловна, прихлёбывая чай с Тамариным вареньем, и в голосе до сих пор, через столько лет, слышалась обида. — Собрали же с продажи, на хорошее дело, а Генка всё растащил. Не пропил даже — то крышу себе чинил, то мотоцикл какой-то притащил, то ещё что. По мелочи, по мелочи — и нет ничего.
— Сумма-то какая была? — спросила Галина.
— Ой, по тем деньгам — приличная, точно не помню уже. Сейчас-то смешно, наверное, а тогда для посёлка — целое состояние. Димке пятнадцать-шестнадцать было. Его в школе так затравили, что он в девятый класс не пошёл. Уехал в город к тётке, потом в армию. Больше сюда считай не вернулся.
Тамара Васильевна сидела рядом и не перебивала. Только когда Нина Павловна ушла, добавила тихо:
— Гена после того случая совсем сломался. Работать перестал, сидел целыми днями дома, ни с кем не разговаривал. Посёлок его — и меня заодно — вычеркнул. Здоровались и то через раз. Димка один раз приезжал, уже взрослый, забрать документы какие-то. Зашёл в магазин — и ему продавщица при всех, в полный голос: «О, Кошелёв пришёл, карманы проверьте». Он в тот же день уехал. Больше я его здесь не видела.
— И фамилию сменил?
— Да. Взял фамилию первой жены — Рогов. Потом, видимо, так и остался Роговым. Мне подробностей не рассказывал. Деньги слал и иногда звонил — коротко, сухо: жив-здоров, не болей.
Галина смотрела на фотографию мальчика на стене — лопоухий, в форме, с портфелем, смотрит прямо в объектив — и пыталась совместить этого мальчишку с Дмитрием, который семь лет рассказывал ей про военный городок, про отца-подполковника, про мать, которая не дожила до шестидесяти.
— Тамара Васильевна, а вы на него обижаетесь?
— Обижалась, — честно ответила та. — Первые годы — сильно. Ночами не спала, всё ждала — может, позвонит, может, приедет на Новый год. Потом перестала ждать, а с обидой проще стало. Генка ему жизнь поломал, а я не защитила. Не смогла или не сумела — одно и то же, в общем. Димка имеет право не хотеть сюда возвращаться. Он деньги шлёт — значит, не забыл. А что в гости не едет — ну, значит, ещё не время.
Она это произнесла так буднично, будто про соседа, который обещал забор починить и всё никак не соберётся.
Обратно в автобусе Галина позвонила мужу. Он взял трубку не сразу — четыре гудка, пять. Она уже решила, что не ответит.
— Я была в Красном Бору, — сказала она. — У Тамары Васильевны.
— Я просил тебя не ездить, — голос был глухой, будто говорил в подушку.
— А я просила тебя не врать.
Пауза длилась так долго, что Галина посмотрела на экран — не сбросил ли.
— Ты теперь всё знаешь, — наконец сказал Дмитрий. — Можешь делать выводы.
— Я не выводы делать хочу, я хочу понять: ты мне семь лет врал, что мать умерла, потому что тебе стыдно за отца?
— Не за отца. За всё. За фамилию. За этот посёлок. За то, что мне шестнадцать было, а меня на улице вором называли. Ты бы это не поняла.
— Откуда ты знаешь, что бы я поняла, а что нет? — Галина говорила негромко, автобус был полупустой, но бабка через два сиденья уже навострила уши.
— Галь, ты выросла в нормальной семье, у тебя отец — инженер, мать — учительница, квартира в городе с рождения. Ты себе не представляешь, каково это — когда тебя весь посёлок считает сыном вора и ты с этим клеймом ходишь. Я оттуда сбежал и всё переделал. Имя, биографию, всё с нуля. По-другому не умел.
— Мог. Мог просто рассказать.
— Не мог.
Он не оправдывался — Галина это слышала. Он констатировал. Так же, как его мать сказала: «Значит, ещё не время». Два человека, мать и сын, которые живут на расстоянии четырёхсот километров друг от друга, связанные денежным переводом раз в месяц и одним и тем же молчанием.
Дмитрий встретил её дома. Сидел на кухне, перед ним — пустая кружка, и по кругам на клеёнке было видно, что сидит давно. Галина поставила сумку, села напротив.
— Она одна живёт, — сказала Галина. — Линолеум на полу рваный, дыры на проходе. Кофта на два размера больше. Чайник электрический, допотопный, со спиралью. Деньги твои получает и откладывает — на похороны, говорит, чтобы тебя не обременять.
Дмитрий стиснул кружку так, что костяшки побелели.
— Я знаю.
— Знаешь и ничего не делаешь?
— А что я должен делать? Забрать её сюда? В однокомнатную? — он поднял голову. — Она не поедет. Я предлагал — отказалась. Говорит, тут отцова могила, тут соседка, тут привыкла. Упёртая — не сдвинешь.
— Вот оно что. То есть ты ей предлагал переехать?
— Три раза. Последний — четыре года назад. Она мне в ответ: «Ты сначала приедь, а потом будем про переезды разговаривать». А я не могу туда приехать, понимаешь? Не могу. Меня на подъезде к этому посёлку наизнанку выворачивает.
Галина долго молчала. За окном стемнело, в кухне горела только лампа над столом, и тени лежали по углам. Потом спросила то, что мучило её с самого начала:
— А мне-то зачем врал? Подполковник, военный городок, родители погибли. Зачем всё это?
— Потому что с настоящей биографией ты бы за меня не пошла, — тихо сказал он.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты дурак, Дима, — у неё задрожал подбородок, и она отвернулась к окну, чтобы он не видел. — Я за тебя пошла не из-за биографии. Я пошла, потому что ты мне рассказывал, как один всего добился, без родни, без поддержки. Так ведь и правда добился. Только фундамент под это всё подложил фальшивый.
Дмитрий поставил кружку и положил руки на стол — ладонями вверх. Не жест, а скорее усталость. Будто нёс что-то тяжёлое и наконец уронил.
— Делай что хочешь, — сказал он. — Хочешь — уходи. Хочешь — оставайся. Я рассказывать эту историю по второму кругу не буду. Мне пятьдесят два года, и я с этим живу с шестнадцати.
Утром Галина достала из шкафа чемодан. Дмитрий увидел из кухни и побелел. Вышел в прихожую, встал в дверях — как тогда, с квитанцией.
— Галь, подожди…
— Спокойно, — она открыла чемодан и стала складывать туда вещи из своего шкафа. Кофту хорошую, шерстяную, ту, что себе на прошлый день рождения покупала, — но у Тамары Васильевны кофта была на два размера больше, и это не выходило из головы. Шерстяные носки — три пары. Плед, который два года лежал без дела на верхней полке.
— Это что? — не понимал он.
— Это твоей матери. Я же говорю — кофта на ней как на вешалке.
Дмитрий стоял и смотрел, как жена аккуратно сворачивает вещи, перекладывает бумагой, сверху кладёт банку мёда и пачку хорошего чая — того, в жестяной коробке, что они сами пили по выходным.
— Отправлю сегодня посылкой. До Красного Бора дней за пять дойдёт, — сказала Галина, не поднимая головы. — Телефон её мне дай, я позвоню, предупрежу, чтобы на почту сходила.
Он продиктовал номер. Голос сел, и последние цифры Галина переспросила дважды.
Она записала и продолжила укладывать чемодан. Линолеум ей тоже не давал покоя, но это уже отдельный разговор. И не сегодня.