Ее детские стихи про мишку, которому оторвали лапку, и зайку, которого бросила хозяйка, до сих пор читают и заучивают, хотя биография полна противоречий и событий, которые несколько диссонировали с поучительными, но в то же время милыми строками.
Насчет точного года рождения Агнии Львовны до сих пор ведутся дискуссии. По официальным данным, она родилась 17 февраля 1906 года в Москве, но дочь поэтессы Татьяна Щегляева в одном интервью рассказывала, что правильный год рождения — 1907-й: «Когда маме было 17 лет, чтобы получать паек для служащих (селедочные головы), она устроилась на работу в магазин одежды. Но на службу принимали только с 18 лет, и ей пришлось прибавить себе год». В разных источниках упоминались и другие годы появления писательницы на свет — 1901-й и 1904-й и что родилась она в Ковно (ныне Каунас).
Знаменитую фамилию ей дал первый супруг, поэт и ученый-орнитолог Павел Барто, имевший английские корни. С ним она сочиняла некоторые стихи, но прожила недолго в отличие от второго мужа, академика Андрея Щегляева. А до замужества Агния Львовна была Воловой. Ее отец Лев Волов происходил из литовских евреев, работал ветеринаром в сибирском городе Тара, а затем в Москве, где состоял в отделении Общества покровительства животным. Мать была домохозяйкой, а ее брат Григорий Блох, дядя будущей поэтессы, стал известным врачом-отоларингологом и фтизиатром, который в советские годы возглавлял клинику Института климатотерапии туберкулеза в Ялте. Как и племянница, он тоже писал детские стихи.
Согласно справочникам «Вся Москва», в начале XX века семья Воловых обосновалась сначала в доме торговца скобяным товаром и владельца экипажных заведений Василия Муратова на Садовой-Триумфальной, а затем несколько лет жила в доходном доме Бородина на Садовой-Каретной. В 1912 году они переехали на Малую Никитскую, 15, где жили до середины 1920-х.
Агния Львовна вспоминала, что ее отец «очень любил Крылова и знал наизусть почти все его басни», а учил читать дочь он по «книжке Льва Толстого, с крупным шрифтом». «Толстым отец восхищался всю жизнь, без конца перечитывал его. Родные шутили, что, едва мне исполнился год, отец подарил мне книжку “Как живет и работает Лев Николаевич Толстой”», — вспоминала Барто.
Уже с четырех лет она сочиняла стихи, а когда училась в гимназии, ходила в балетную школу Лидии Нелидовой (где и познакомилась с будущим первым мужем), затем поступила в хореографическое училище и в 1924-м после его окончания недолго танцевала в балетной труппе. Но литература одержала верх над балетом. Произошло это, как рассказывала дочь Агнии Барто, довольно забавно: «На выпускном вечере в хореографическом училище она, под аккомпанемент пианиста, прочла свое стихотворение “Похоронный марш”, принимая при этом трагические позы. А в зале сидел наркомпрос Луначарский и с трудом сдерживался от смеха. Через пару дней он пригласил маму к себе и посоветовал ей всерьез заняться литературой для детей. Ее первая книга вышла в 1925 году: на обложке значится “Агния Барто. Китайчонок Ван-Ли”».
В юности Барто находилась под влиянием Анны Ахматовой, затем ее стали вдохновлять модернисты, особенно Владимир Маяковский, с которым она неоднократно виделась, но, по собственному признанию, стеснялась с ним заговорить: «Кто-то позабыл у нас в передней, на столике, небольшую книжку стихов Владимира Маяковского. Я прочла их залпом <… > Новизна стихов Маяковского, их ритмическая смелость, удивительные рифмы потрясли меня и пленили. С этого вечера и пошла лесенка моего роста. Была она для меня достаточно крутой и неровной. Живого Маяковского я впервые увидела много позднее. Мы жили на даче, в Пушкино, оттуда я ходила на Акулову гору играть в теннис. <… > И вот однажды, во время игры, приготовившись подавать мяч, я застыла с поднятой ракеткой: за длинным забором ближайшей дачи увидела Маяковского. Сразу узнала его по фотографии. Оказалось, что он живет здесь. Это была та самая дача, куда к поэту в гости приходило солнце (“Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче”, “Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. дор.”). <… > Кто бы знал, как мне хотелось подойти к нему! Я даже придумала, что ему скажу: “Знаете, Владимир Владимирович, когда моя мать была школьницей, она всегда учила уроки, шагая по комнате, и ее отец шутил, что, когда он разбогатеет, купит ей лошадь, чтоб она не так уставала”. И тут произнесу главное: “Вам, Владимир Владимирович, не нужны никакие вороные кони, у вас — крылья поэзии”. Конечно, я не решилась подойти к даче Маяковского и, к счастью, не произнесла этой ужасной тирады».
В другой раз Барто и Маяковский оказались в одной машине, на которой они ехали в Сокольники на праздник детской книги «Книжкин день». «На праздник были приглашены многие поэты, но из “взрослых” приехал один Маяковский, — вспоминала поэтесса. — Мне и писательнице Нине Саконской повезло: мы попали в одну машину с Владимиром Владимировичем. Сначала ехали молча, он казался сосредоточенным на чем-то своем. Пока я думала, как бы поумнее начать разговор, тихая, обычно молчаливая Саконская заговорила с Маяковским, мне на зависть. Я же, будучи отнюдь не робкого десятка, оробела и всю дорогу так и не открыла рта. А поговорить с Маяковским мне было особенно важно, потому что мной овладевали сомнения: не пора ли мне начать писать для взрослых? Получится ли у меня что-нибудь? <… > После выступления [перед детьми] Маяковский, вдохновленный, спустился с эстрады, вытирая лоб большим платком.
— Вот это аудитория! Для них надо писать! — сказал он трем молодым поэтессам. Одной из них была я. Его слова многое для меня решили».
Во многом помимо Маяковского ориентирами для нее были Самуил Маршак и Корней Чуковский. Хотя отношения с ними складывались по-разному и в духе времени, когда политически жила даже детская литература. Во времена дискуссий 1920-х Барто и Маршак называли друг друга попутчиками и уклонистами, что в тот период было тяжелыми обвинениями, заставлявшими хвататься за сердце. «Есть Маршак и подмаршачники. Маршаком я стать не могу, а подмаршачником не хочу!» — как-то выпалила Агния Львовна. Позднее она вспоминала: «Мне было необходимо доказать самой себе, что я все-таки что-то могу. Стараясь сохранить свои позиции, в поисках собственного пути я читала и перечитывала Маршака. Чему я училась у него? Завершенности мысли, цельности каждого, даже небольшого стихотворения, тщательному отбору слов, а главное — высокому, взыскательному взгляду на поэзию. Время шло, изредка я обращалась к Самуилу Яковлевичу с просьбой послушать мои новые стихи. Постепенно он становился добрей ко мне, так мне казалось. Но хвалил меня редко, гораздо чаще ругал». Потеплели их отношения после того, как Маршак предложил поменять одно слово в стихотворении «Снегирь»: «Прекрасное стихотворение, но одно слово надо изменить: “Было сухо, но калоши я покорно надевал”. Слово “покорно” здесь чужое». Барто прислушалась к критике, а затем уже Самуил Яковлевич периодически звонил Агнии Львовне домой, читал только что написанное стихотворение и иногда спрашивал, как лучше написать ту или иную строку, предлагая «бесчисленные варианты».
Что касается Чуковского, то в 1930 году Барто была в числе писателей, которые раскритиковали его «Мойдодыра» за уничижительное отношение к пролетарской профессии трубочистов. В открытом письме говорилось: «Нельзя давать детям заучивать наизусть: “А нечистым трубочистам — Стыд и срам, стыд и срам!” — и в то же время внедрять в их сознание, что работа трубочиста так же важна и почетна, как и всякая другая». Через четыре года Барто и Чуковский случайно встретились в пригородном поезде в Подмосковье, и, пользуясь моментом, поэтесса решила прочитать ему свои новые строки, не привлекая внимания пассажиров. Но Чуковский вдруг объявил всему вагону: «Поэтесса Барто хочет прочесть нам свои стихи». «Я растерялась, ведь Чуковский мог камня на камне от моих стихов не оставить, да еще при всех», — вспоминала она. Прочитав свои строки про спасение челюскинцев, Барто соврала, что их сочинил какой-то пятилетний мальчик, но именитому слушателю они пришлись по душе и вскоре он написал позитивную заметку в «Литературной газете» об анонимном ребенке-сочинителе.
Еще через 10 лет, в 1944 году, Корнея Чуковского на собрании в Союзе писателей разнесли за военную сказку «Одолеем Бармалея», которую многие критиковали в том числе за жестокость. «В “Правде” обозвали военную сказку Чуковского “несуразным шарлатанским бредом”, — вспоминала его дочь Лидия. — Он был немедленно вызван в Союз. Для защиты? Нет. <… > В “Правде” говорилось, между прочим, что Корней Чуковский сознательно опошляет задачи воспитания детей в духе социалистического патриотизма… То же повторялось и на Президиуме [Союза писателей СССР]. Когда Корней Иванович вернулся домой, я спросила: кто был ниже всех? Он ответил: “Барто”».
Общенациональная известность пришла к ней в 1930-е, особенно после выхода сборника «Игрушки». Стихи из него остаются самыми узнаваемыми произведениями Барто по сей день: «Бычок», «Зайка», «Мишка», «Мячик» и многие другие. Сегодня далеко не только детям может показаться интересным сборник «Я живу в Москве» — путеводитель по городу образца 1949 года, написанный от имени мальчика Пети с Большой Ордынки. Недаром по Петиным маршрутам сегодня устраивают городские экскурсии.
Как вспоминала ее дочь, Агния Львовна оттачивала свой неповторимый стиль не только у коллег по цеху, но и у будущих читателей: «Мама всю жизнь училась у детей, наблюдала за ними. Она часто пристраивалась недалеко от детской площадки, смотрела, как дети играют, слушала, о чем говорят. Так, “Дом переехал” она написала, услыхав слова маленькой девочки, смотревшей, как передвигают дом у Каменного моста. Иногда мама работала под прикрытием: представляясь сотрудником районо, садилась за последней партой в классе и слушала, о чем говорят дети. Правда, однажды ее рассекретила девочка-первоклассница: “Вы в районо работаете? А раньше работали писательницей, я вас по телевизору видела”».
В 1939 году Барто вместе с Риной Зеленой написала сценарий к комедии Татьяны Лукашевич «Подкидыш» — тому самому фильму, где Фаина Раневская экспромтом произносила знаменитое «Муля, не нервируй меня». Позже были детские фильмы «Слон и веревочка», «Алеша Птицын вырабатывает характер» и «10 000 мальчиков», киножурнал «Ералаш», первый выпуск которого сняли по мотивам рассказа Барто «Позорное пятно»…
Во время Второй мировой войны, живя в эвакуации на Урале, поэтесса получила профессию токаря и некоторое время работала в Свердловске, периодически возвращаясь в Москву читать стихи на радио. В 1942-м она стала военным корреспондентом «Комсомольской правды» и отправилась на фронт. «Мама все время рвалась в действующую армию, — рассказывала Татьяна Щегляева. — И в конце концов добилась своего: ее командировали на месяц. На фронте мама писала листовки и читала бойцам детские стихи. Она вспоминала потом, что солдаты плакали, слушая стихи, ведь они напоминали им о детях».
В 1944-м семья Барто вернулась в Москву, в писательский дом в Лаврушинском переулке, где поэтесса прожила большую часть жизни. За несколько дней до победы, 4 мая 1945-го, у поэтессы случилась трагедия: погиб ее сын Гарик. Его сбила машина, когда он катался на велосипеде. Похожий эпизод был в фильме Ильи Авербаха «Объяснение в любви» о литературно-политических водоворотах XX века. Там (правда, еще до войны) при похожих обстоятельствах в центре Москвы погибает пасынок главного героя.
Как вспоминала Татьяна Щегляева, трагическое событие предвосхитило появление передачи «Найти человека» о поисках семей детей, потерявшихся во время войны. Агния Барто вела ее на радио с 1964 по 1973 год: «На какое-то время после смерти Гарика мама замкнулась, ушла в себя. А потом стала очень активно ездить по детским домам. А в 1947 году она написала поэму “Звенигород”: в ней шла речь о детях, оставшихся без родителей во время войны и воспитывавшихся в детских домах. Через несколько лет произошла замечательная история: “Звенигород” попал в руки женщине, которая искала свою дочь. <… > Она прислала маме письмо, та связалась со специальным отделом милиции, который разыскивал людей, и через несколько месяцев девочку, которой было уже 18 лет, нашли».
Когда эта история попала в прессу, Агнии Барто стали писать люди с похожими историями со всех концов страны, надеясь, что она сможет им помочь. За девять лет благодаря передаче «Найти человека» смогли воссоединиться 927 семей. Это поэтесса называла делом всей жизни.
Как отмечает в беседе с «Москвич Mag» писатель Дмитрий Черный, Агния Барто была «предельно далекой от идеологической ангажированности», но при этом «давала картину вполне социалистическую на самом нижнем, детском этаже»: «Где защита братца от насекомых — прямой долг старшей сестрички, и вся традиционная ревность за мамино внимание тут отступает. И еще где “все работы хороши”, причем именно глазами малышей».
По мнению Черного, поэтесса — «одна из наших мудрейших воспитательниц, внедряла левые эгалитарные нормы поведения и миропонимания незаметно и лирично». Агния Львовна невольно стала и частью контркультуры. Например, в нулевые годы в Подмосковье появилась группа «Барто». «Я не удивлен, что ее именем (вписываясь в традицию “Агаты Кристи” и прочих постпанковатых групп советского рока) назвалась одна уважаемая мною постпанк-диско-группа», — говорит Дмитрий Черный. А вокалистка группы, ставшей известной протестными и социально критическими песнями еще со времен экономического кризиса 2008 года, объясняла выбор названия тем, что поэтесса «учила разумному, доброму, вечному».
Поэт Герман Лукомников в разговоре с «Москвич Mag» отметил, что считает стихи «Мячик», «Мишка» и «Бычок» «вершиной не только детской, но и вообще поэзии»: «Если бы Агния Барто написала только эти три четверостишия, она и тогда была бы достойна места в поэтическом пантеоне. Басе говорил, что тот, кто создал хотя бы три превосходных стихотворения, настоящий поэт. Но у Барто много и других отличных, в том числе и среди более поздних: “Какие адреса бывают”, “Вот так защитник! ”, “Игра в стадо”, “Но поймите и меня”, “В пустой квартире”… Правда, и октябрятского мусора у Барто много. Но даже и в этом мусоре то и дело блеснет какая-нибудь необычная рифма, остроумная игра слов, живой речевой оборот. Недаром сам Маяковский благословил ее заняться детской поэзией. Интересно, что цикл “Игрушки” сперва не хотели печатать. Издательство посоветовало автору переделать рифмы, поскольку они “трудны для детского восприятия”. По счастью, Агния Львовна не стала переделывать. Никаких проблем с такими рифмами, как “плачет / мячик” или “на пол / лапу”, у детей, включая самых маленьких, не возникает. Внимательный читатель умеет находить прелесть и в точной, и в неточной рифме, и стихи Барто — первый шаг к этому, в них они прекрасно соседствуют».
Но, как полагает Лукомников, биографии писателей читать бывает иногда тяжело, особенно советских: «Агния Барто, лауреатка Сталинской и Ленинской премий, была всякой. Это понятно: живя с волками, взвоешь и по-волчьи. И все же странно узнавать, что автор нежных, трогательных стихов, по которым все мы учились быть добрыми и хорошими, участвовала в травле писателей (например, выступала против Юлия Даниэля, подвергшегося в 1965 году репрессиям вместе с Андреем Синявским, и дочери Корнея Чуковского, которую исключили из Союза писателей. — “Москвич Mag”). Но в 1936 году, во время всеобщего осуждения Пастернака за формализм, Барто встала на его защиту. А позднее, в истории с Нобелевкой, она в стане гонителей. На собрании по делу Галича предлагает “проявить великодушие”, но в конечном итоге все же, как все, голосует за его исключение… Не знаю, правда ли, что в истории с запрещением Олега Григорьева она заступалась за него перед [Сергеем] Михалковым. Пишут даже про ее последовавший за этим инфаркт. Сомневаюсь, что инфаркт случился именно из-за этого, но что заступалась — очень хочется верить. Ведь талант и милосердие — вещи совместные, не правда ли? Хотя бы иногда».
Фото: открытые источники
Текст: Антон Морван