Глава 23
Прошла неделя. Они учились говорить.
Это оказалось сложнее, чем играть страсть. Сложнее, чем выдерживать допросы родственников. Сложнее, чем проводить многочасовые операции или кропотливо восстанавливать рассыпающиеся страницы.
— Ты сегодня какой-то... другой, — сказала Ника в среду вечером, когда они сидели в её мастерской, пили уже остывший чай и делали вид, что работают.
Саня оторвался от книги Везалия, которую принес с собой, но не читал последние полчаса.
— В каком смысле?
— Не знаю. Молчишь иначе.
Он отложил книгу.
— Раньше я молчал, потому что мне было всё равно или я просчитывал следующий ход. А теперь...
— Теперь?
— Теперь я молчу, потому что боюсь сказать что-то не то. Испортить.
Она смотрела на него поверх чашки. Потом поставила чашку на стол.
— Знаешь, в чём ирония? — спросила она. — Мы заключили договор, чтобы защититься от чувств. А теперь чувства есть, а договора нет. И мы даже не знаем, как себя вести.
— У нас есть опыт, — заметил он. — Месяц успешной симуляции.
— Симуляция — это когда знаешь сценарий, — возразила она. — А у нас сейчас чистая импровизация. Без сетки.
Он подумал.
— Тогда давай придумаем новые правила.
— Например?
— Например... говорить правду. Даже если страшно. Даже если неудобно.
Она усмехнулась, но в её усмешке не было привычной горечи.
— Ты предлагаешь нам стать честными людьми? В нашем возрасте? Это опаснее, чем прыжок с парашютом.
— Я никогда не прыгал с парашютом.
— Я тоже. Но представляю.
Он посмотрел на неё.
— Хорошо. Тогда начну я. — Он сделал паузу. — Мне не нравится, когда ты общаешься с Алексеем дольше пяти минут.
Она подняла бровь.
— Серьёзно? Опять?
— Я сказал — правду. Даже неудобную. Ты спросила — я ответил.
Она откинулась на спинку стула, скрестив руки.
— Ладно. Тогда моя очередь. — Она выдержала паузу. — Мне не нравится, когда ты смотришь на ту медсестру из отделения реанимации. Рыжую. Которая всегда к тебе подбегает с какими-то отчётами.
— Её зовут Катя. Она замужем. У неё двое детей.
— Мне всё равно. Мне не нравится, как она на тебя смотрит.
Он помолчал.
— Это глупо, — сказал он.
— Знаю, — согласилась она. — Но это правда.
Они сидели и смотрели друг на друга. Потом Ника отвела взгляд первой.
— Господи, мы как два подростка, — пробормотала она. — Ревнуем друг друга к вымышленным соперникам.
— Алексей не вымышленный, — заметил Саня. — И он действительно проводит с тобой много времени.
— Он реставрирует иконы! Мы обсуждаем темперу и левкас!
— Я не знаю, что такое левкас, — признался он. — И меня это бесит.
Она уставилась на него. Потом вдруг рассмеялась — искренне, звонко, запрокинув голову.
— Ты ревнуешь меня к левкасу!
— Я ревную тебя к тому, что у вас есть общий язык, которого у нас нет, — поправил он, но в его голосе уже тоже проскальзывала усмешка. — Это разные вещи.
— У нас с тобой есть общий язык, — сказала она, отсмеявшись. — Мы говорим на языке дефектов и способов их устранения. Просто твои дефекты — живые, а мои — нет.
— Но и те, и другие требуют осторожности, — добавил он.
— Да. И терпения.
Она протянула руку через стол. Он взял её.
— Мы можем не знать, что такое левкас и что такое стент, — тихо сказала она. — Но мы знаем, что оба ненавидим, когда что-то разрушается. И оба пытаемся это чинить.
Он сжал её пальцы.
— Этого достаточно? — спросил он.
— Пока да, — ответила она. — А дальше посмотрим.
За окном темнело. В мастерской горела только настольная лампа, выхватывая из мрака карту, книгу, их руки, сплетённые над столом. Где-то внизу хлопнула дверь, залаяла собака, проехала машина. Мир продолжал жить своей жизнью, равнодушный к тому, что двое циников только что подписали новый договор. Без бумаги, без свидетелей, без права отступления.
— Саня, — сказала она.
— Да?
— Ты сегодня останешься?
Он посмотрел на неё. В её глазах не было кокетства. Был вопрос — честный, открытый, беззащитный.
— Не знаю, — ответил он. — А ты хочешь, чтобы я остался?
— Да, — сказала она просто. — Хочу.
Он кивнул, медленно, словно принимая решение, которое уже принял несколько дней назад, просто не решался озвучить.
— Тогда останусь.
Она улыбнулась — не победно, не насмешливо, а как-то по-новому, мягко и удивлённо, будто сама не верила, что эти слова сорвались с её губ.
— У меня только диван, — предупредила она. — И он скрипит.
— Я привык к скрипу, — сказал он. — В операционной всё скрипит.
— Романтично.
— Я стараюсь.
Она встала, потянулась и направилась к шкафу, доставая оттуда плед и вторую подушку.
— Знаешь, — сказала она, взбивая подушку, — я никогда никого не оставляла здесь на ночь.
— Почему?
— Потому что мастерская — это моё личное пространство. Святая святых. Я не пускаю сюда... спутников.
Он помолчал.
— А я?
Она обернулась, держа в руках плед.
— А ты уже здесь, — тихо сказала она. — Со всеми своими дефектами.
Он подошёл к ней, взял плед из её рук, положил на диван.
— Я постараюсь не разрушить твоё святое святых, — сказал он.
— Разрушать не надо, — она подняла на него глаза. — Просто... будь.
— Буду, — ответил он.
Ночью он лежал на скрипучем диване, прижимая к себе её спящее тело, и слушал её дыхание. В мастерской пахло пылью, клеем и ею. Где-то в темноте спали книги, карты, страницы, которые она спасла от забвения. И он думал о том, что, возможно, она тоже спасла его — от него самого.
Но эти мысли были слишком громкими для ночи. Он закрыл глаза и позволил себе просто быть.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶