Весь день спина не разгибалась — грядки требовали воды, а сорняки будто из-под земли лезли. Добравшись до кухни, измотанная Нина Васильевна едва успела налить себе тарелку супа, как тишину разорвал звонок мобильного. Звонила дочь.
— Здравствуй, мамуля! — заворковала трубка. — Как ты там? Я завтра заскочу, так соскучилась! Слушай, выручи деньгами, а? Я с работы ушла полмесяца назад, карман совсем пустой.
Тяжелый вздох вырвался из груди пенсионерки.
— Господи, Мариш, опять? Ты же только-только на это место вышла. Сколько можно бегать туда-сюда? Приезжай, конечно, буду рада... Но я же планировала с пенсии шифер взять. Крыша-то как решето, в трех местах тазы стоят.
В трубке тут же вспыхнуло раздражение:
— Ой, мам, только не начинай свои нотации! Если бы ты знала, какая там каторга! Я от недосыпа скоро в зомби превращусь. За эти гроши я там горбатиться не обязана. Неужели для единственной дочери кучки бумажек жалко? Я ведь на дело прошу, пока нормальное место ищу. Напечешь завтра тех самых пирожков с капустой?
— Напеку, куда ж я денусь. Жду тебя, — тихо ответила Нина и положила телефон. Аппетит пропал окончательно.
Мысли потекли по привычному, горькому руслу: в какой момент она свернула не туда? Почему ее девочка превратилась в холодного потребителя, воспринимающего мать исключительно как банкомат? И ведь взрослая уже женщина, а аппетиты только растут.
Сама-то Нина Васильевна трудностей никогда не боялась — долгие годы отдала скорой помощи, вытаскивая людей с того света и искренне любя свою нелегкую профессию. Жили они с мужем просто, но крепко. Виталий звезд с неба не хватал, работал обычным слесарем, зато руки имел золотые — этот самый дом от фундамента до конька сам поставил, а Нина всегда была рядом на подхвате. Долго Господь не давал им детей, и лишь когда обоим стукнуло сорок и надежда почти угасла, на свет появилась Марина.
Вымоленный ребенок стал для них центром вселенной. Родители отказывали себе во всем, лишь бы кровиночка ни в чем не нуждалась, невольно взращивая в ней капризную требовательность. Все рухнуло, когда девочке было пятнадцать. Оторвавшийся тромб в одночасье забрал Виталия. Нина тогда едва с ума не сошла от горя, потеряв самую надежную опору в жизни. Да и дочь по отцу убивалась страшно — он ведь души в ней не чаял и баловал безмерно.
Оставшись одна, мать из шкуры вон лезла, чтобы выучить Марину и дать ей путевку в жизнь. Оплачивала коммерческое отделение в колледже, откладывая каждую копейку, пока та гуляла по вечеринкам и копила долги по учебе. Сколько было слез, телефонных звонков из деканата, уговоров и скандалов, чтобы девчонку не отчислили! Диплом она в итоге получила чудом, но работать по специальности не пошла. В голове крутились лишь наряды, ухажеры да шашлыки с подружками за городом. А потом дочка заявила, что отправляется покорять столицу:
— Найду себе состоятельного мужа, куплю шикарную квартиру, буду по курортам разъезжать!
С тех пор пролетели годы. Никакого богатого мужа, никаких квартир на море — лишь съемные углы, бесконечная смена работ и постоянные визиты к матери за финансовой подпиткой. Сама Нина давно вышла на заслуженный отдых. Дом без мужских рук дряхлел, полы скрипели, потолки текли. Пенсионерка раз за разом пыталась отложить на ремонт, но стоило скопить нужную сумму, как на пороге возникала дочь с очередной слезной историей. Это превратилось в замкнутый, изматывающий круг, разорвать который у матери не хватало духу.
Вот и сейчас за окном забарабанил дождь, а в коридоре и на кухне привычно зазвенело — вода закапала в подставленные тазы.
— Ну уж нет! — в сердцах бросила женщина, слушая эту унылую капель. — Хватит с меня. Завтра же найму бригаду и куплю шифер. Ни копейки больше не дам!
Но благие намерения рассыпались в прах на следующее утро. Стоило Марине переступить порог, пустить слезу и ласково заглянуть в глаза, как материнское сердце дрогнуло. Все сбережения, кроме жалкой заначки на хлеб, перекочевали в сумочку дочери. Получив свое, та даже на ночевку не осталась — тут же засобиралась и упорхнула обратно.
Нина Васильевна стояла на пригорке у дома, с тоской глядя вслед удаляющейся фигуре.
— Что, Васильевна, опять твоя стрекоза улетела? — раздался из-за забора ехидный голос соседки Люси. — И денежки, небось, снова выдоила? Ты уж прости, я случайно вашу перепалку вчера слышала. Дура ты, пора бы лавочку прикрывать. Девка-то кобыла здоровая, ее черед матери помогать. Смотри, допрыгаешься — сдаст она тебя в богадельню, а дом с молотка пустит. С нее станется! И в кого у вас только такой паразит вырос?
— Типун тебе на язык, Людмила! Не мели чепухи! — огрызнулась бывший фельдшер. — Ни в какой дом престарелых я из своих стен не поеду!
Но, вернувшись в комнату, она крепко задумалась. Правду ведь соседка рубит, хоть и слышать это тошно. Марина только о своих нуждах печется, а о здоровье матери вспоминает лишь для проформы, когда нужно очередной транш выпросить. От этих мыслей становилось невыносимо горько.
Ближе к полуночи гроза разыгралась не на шутку. Небо разрывало вспышками, ливень стоял стеной. Нина Васильевна уже почти провалилась в сон, когда сквозь шум непогоды пробился робкий стук в окно.
Показалось? Она осторожно отодвинула штору. В свете очередной молнии на улице обнаружился мужской силуэт в накинутом капюшоне. Человек надрывно, лающим звуком кашлял.
— Хозяюшка, умоляю, пустите! — донесся сквозь стекло хриплый голос. — Дайте хоть в сенях пересидеть непогоду! Зальет же насмерть, я места много не займу!
Страх липкой паутиной сковал спину — мало ли какой душегуб бродит в такую ночь? Но многолетняя медицинская привычка и простое человеческое сострадание не дали бросить живую душу под проливным дождем. Накинув плащ, Нина пошла открывать засовы.
На пороге стоял заросший щетиной мужчина средних лет. От него исходил жар, а глаза лихорадочно блестели в полутьме. Одежда прилипла к телу, вода текла с него в три ручья.
— Батюшки-светы, да на вас же сухой нитки нет! — всплеснула руками хозяйка. — А ну, марш в дом! Я сейчас покойного мужа вещи принесу, может, не по размеру будут, да зато сухие. И чайник мигом согрею.
Незваный гость безропотно подчинился. Выйдя вскоре в сухой одежде, он виновато сгорбился:
— Вы не переживайте, я не из уголовников и не маньяк. Александром меня кличут. Саша Иваньков. Просто судьба катком проехалась, вот я, видать, и сломался... А тут еще эта простуда, грудь огнем горит, вздохнуть не могу. Спасибо вам до земли, думал, никто пустит, ан нет — вы одна двери открыли.
— А я Нина Васильевна, всю жизнь на скорой отпахала. Так что будем вас лечить, — строго ответила она, доставая градусник. — Ложитесь-ка на диван, сейчас проверим, что к чему.
Столбик термометра безжалостно пополз вверх и замер на отметке 39,8.
— Дела плохи, надо срочно сбивать, — резюмировала Нина, открывая свою дежурную аптечку. — Хорошо, что запасы всегда держу.
Мужчина безропотно снес инъекцию жаропонижающего, послушно проглотил таблетки и выпил кружку горячего липового отвара. Вскоре лекарства подействовали, и он провалился в тяжелое забытье. Ночь выдалась беспокойной: в горячечном бреду Александр метался по подушке, хрипло умолял какую-то Зину не уходить и остаться с ним. Хозяйка то и дело вскакивала, поправляла одеяло и успокаивала больного.
Утром бродяга открыл глаза с прояснившимся взглядом. Жар отступил.
— Слава Богу, на поправку пошло, — облегченно вздохнула Нина Васильевна. — Но радоваться рано, вам бы к терапевту показаться, легкие послушать да курс антибиотиков пропить. Кашель мне ваш очень не нравится. Скажите, Саша... Я понимаю, что лезу не в свое дело, но вы всю ночь метались и звали некую Зину. У вас стряслась беда? Может, я в силах чем-то помочь?
Мужчина густо покраснел и опустил голову.
— Никто мне уже не поможет, Нина Васильевна. Вы и так чудо сотворили, считай, от верной гибели спасли. А Зина... Это супруга моя покойная. Пять лет как в земле лежит, а я все отпустить не могу, часто ее во сне вижу. Давно это случилось. Я ведь не всегда по помойкам скитался.
Он замолчал, собираясь с силами, а затем глухо продолжил:
— Жили мы душа в душу. Как же я счастлив был, когда узнал, что Зиночка в положении! Дурак, даже не ценил тогда своего счастья... Всего через неделю после этой новости жену мою на зебре насмерть сбила машина. Она даже в сознание не пришла. А за рулем, в стельку пьяный, сидел прокурорский сынок. Понимаете? Дело вмиг перекроили, следы замели, а этого гада за границу отправили. У меня тогда словно жизнь оборвалась. Тосковал так, что запил по-черному. Начальство долго мои загулы терпело, но в итоге вышвырнули на улицу. Да мне и плевать было, я тогда не жил уже, а существовал по инерции.
Александр нервно сцепил пальцы:
— А потом на меня вышли черные риэлторы. Пронюхали, что мужик один и пьет. Подсыпали дрянь какую-то в стакан, я им документы на квартиру и подмахнул не глядя. Сунули мне в карман жалкие копейки, да и те фальшивками оказались. Вот так я и стал бомжом. Одиноким и никому не нужным. И знаете... Зачем мне вообще эта жизнь? Одно желание — сдохнуть поскорее, чтоб там, на небесах, со своей Зиночкой встретиться, а не мыкаться здесь неприкаянным.
Нина Васильевна сочувственно всплеснула руками:
— Господи, милый, ну и испытания тебе выпали... Врагу не пожелаешь. А как же ты выживаешь-то? Ночуешь где? Ешь что? Уму непостижимо, как так существовать можно.
Александр горько усмехнулся:
— Да так и выживаю. На рынке грузчиком перебиваюсь, вещи старые в секонд-хендах нахожу, на еду хватает. С ночлегом сложнее. Иногда знакомая дворничиха пустит в подсобке на мешках перекимарить, иногда на вокзале удается затеряться. На городскую свалку к бродягам не иду принципиально — там дно, оттуда уже не возвращаются. Но бывает, что и приткнуться совсем некуда. Как вчера.
Женщина погрузилась в тяжелые мысли, а затем решительно произнесла:
— Вот что, Саша. Оставайся-ка ты пока у меня. Ты еле на ногах стоишь, окрепнуть надо. Аптечка у меня полная, подлечим тебя. Платить не нужно, уж тарелку щей я тебе всегда налью. А как на ноги встанешь, может, подсобишь с домом? После смерти хозяина все в упадок пришло, крыша течет, забор заваливается. Я все никак на бригаду накопить не могла, а теперь точно стройматериалы закуплю.
Лицо мужчины просветлело, в глазах блеснула надежда.
— Нина Васильевна, век не забуду! Я любую работу сделаю, не подведу. Вымотался я по чужим углам прятаться, везде гонят как пса шелудивого. А у вас так тепло, спокойно... Только вот, родня ваша не взбунтуется, что вы бродягу приютили?
— Из родни у меня только дочка, — вздохнула хозяйка. — В городе живет. Вспоминает про мать, только когда кошелек пустеет. Приедет, выдоит все дочиста и поминай как звали. Ни копейки еще не вернула. Так что не переживай, дом мы с ней пополам делим, имею полное право пускать кого захочу. И давай-ка на «ты», по годам ты мне в сыновья годишься. Пошли на кухню, там оладьи со сметаной стынут.
Так Александр и осел у Нины Васильевны. Без дела он сидеть не умел: едва оклемавшись, взялся за инструмент. В считанные дни выровнял покосившееся крыльцо, укрепил забор, реанимировал хромые стулья и даже заставил ходить старые ходики с кукушкой. Хозяйка не могла нарадоваться. Мало того, что мужик оказался с руками, так еще и собеседник отличный.
За вечерним чаем они подолгу разговаривали, и выяснилось, что Саша начитан, умен и прекрасно разбирается в технике. Пенсионерка ловила себя на мысли, что с этим посторонним человеком ей куда теплее и интереснее, чем с родной дочерью.
А Марина тем временем пропала с радаров — за целый месяц ни единого звонка. Но мать иллюзий не питала: близился день выдачи пенсии, а значит, дочка скоро нарисуется. Опять начнет плести небылицы, давить на жалость и тянуть деньги. Однако на этот раз Нина Васильевна была тверда — никаких подачек. Они с Сашей решили вплотную заняться крышей.
Тем более что квартирант нахлебником не был: каждый день ходил на рынок, перебирал гнилье, таскал коробки. Зарабатывал копейки, но всегда приносил в дом продукты, а то и деньгами подкидывал. К хозяйке он относился с трепетным уважением, называл второй мамой, следил, чтобы она вовремя пила таблетки от давления. И это искреннее внимание грело душу пожилой женщины, отвыкшей от заботы собственной дочери.
Предчувствия не обманули. Ровно в день пенсии калитка распахнулась, и во двор эффектно впорхнула Марина. Она замерла как вкопанная, увидев незнакомого мужика, который со знанием дела колол дрова у сарая.
На крыльцо вышла мать.
— Мам, привет! Я ненадолго, соскучилась жутко! — затараторила дочь, не сводя глаз с дровосека. — А это еще кто такой? Что он тут забыл?
— Знакомься, это Александр, — спокойно ответила Нина Васильевна. — У человека черная полоса в жизни, пока поживет у меня. Зато посмотри, как он мне по хозяйству помогает. Да и поговорить есть с кем. Проходи в дом.
За обедом Марина, едва кивнув «квартиранту», завела привычную шарманку о своих бесконечных финансовых проблемах, плавно подводя к просьбе о «небольшом займе».
Но мать оборвала ее на полуслове:
— Нет, Марина, в этот раз ничего не выйдет. Завтра мы с Сашей нанимаем машину и едем за шифером. Будем крышу крыть. Расходы сама понимаешь какие, так что извини, свободных денег нет.
Дочь, не привыкшая к отказам, вспыхнула мгновенно.
— Я не ослышалась? То есть ты подобрала какого-то бомжа с помойки, а на проблемы родной дочери тебе плевать?! Тебе кусок шифера дороже моего благополучия? Ну отлично, мамочка, так бы сразу и сказала!
Нина Васильевна, конечно, ждала недовольства, но откровенное хамство переполнило чашу терпения.
— А ну-ка, придержи язык! — жестко отрезала она. — Я только тем и занимаюсь, что спонсирую твои капризы, отдавая львиную долю своей пенсии! Ты хоть раз поинтересовалась, как я месяц на оставшиеся копейки тяну? Тебе тридцать лет скоро, а ты все истерики закатываешь! Дом вообще-то наполовину твой, радоваться должна, что он на голову нам не рухнет. Мне перед Сашей за твое поведение стыдно!
Марина с грохотом отодвинула стул.
— Стыдно?! Перед этим бродягой?! Ну спасибо за гостеприимство! Ноги моей здесь больше не будет!
— Он за этот месяц для меня сделал больше, чем ты за всю свою жизнь, — не отступала мать. — И не смей судить людей, не зная их горя. От тюрьмы да от сумы, как говорится... Можешь идти, я не держу. Похоже, кроме как за деньгами, тебе сюда ездить незачем. Взрослей уже, Марина.
Дочь вылетела из дома, с такой силой хлопнув калиткой, что с петель посыпалась ржавчина. Внутри у нее все клокотало от ярости. Идти работать она не планировала — схема с выкачиванием маминой пенсии работала безупречно долгие годы. И вдруг такой облом!
«Совсем из ума выжила на старости лет! — кипела Марина, вышагивая к станции. — Это все приживала этот виноват, мозги ей запудрил. Ну погодите, я вам устрою веселую жизнь!»
После сцены за обедом Нина Васильевна тяжело опустилась на стул. Александр виновато подошел:
— Нина Васильевна, ради бога, простите... Это же из-за меня она так взвилась. Давайте я соберу вещи и уйду. Не хочу я клин между вами и дочерью вбивать, не по-людски это.
— Стой где стоишь, Саша! — махнула рукой пенсионерка. — Твоей вины тут ни грамма. Сама я эту кашу заварила, баловала ее сверх меры. Девке тридцатник скоро, а она по мужикам скачет да с матери последние соки тянет. Пора эту лавочку закрывать.
Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом посмотрела ему прямо в глаза:
— Знаешь что, Саша... За этот месяц ты мне как сын родной стал. Сердце у тебя доброе. Я уж пожила свое, а тебе еще жить да жить. Понимаю, горе тебя подкосило, жену не вернешь, но крест на себе ставить рано. Руки золотые, голова на месте — найдешь работу, может, и встретишь кого. Я б только рада была.
Женщина перевела дыхание.
— А чтоб ты по подворотням не мыкался, я вот что надумала. Долю свою в доме я на тебя отпишу. После моей смерти останешься тут полноправным хозяином. Марина все равно за домом следить не станет, пустит с молотка в первый же месяц. А мне наши с Виталием труды жалко.
Александр опешил, даже попятился.
— Да вы что, Нина Васильевна?! Окститесь! Как можно? Я же вам никто, чужой человек с улицы! Дочка ваша сживет же меня со свету, да и вам не простит. Не возьму я такой грех на душу.
Но хозяйка была непреклонна.
— Все, вопрос закрыт. Моя доля — кому хочу, тому и отписываю. Завтра же вызову нотариуса и составлю завещание. Хоть за твою судьбу спокойна буду.
Сказано — сделано. Документы были оформлены втайне от дочери — мать резонно рассудила, что скандалов ей пока хватит.
Вскоре они с Сашей взялись за дело: полностью перекрыли крышу, прочистили забитый дымоход, переложили печку. Старенький дом словно помолодел.
Но спокойствие длилось недолго. Марина начала телефонный террор. Звонила чуть ли не каждый день, требуя выгнать «этого афериста».
— Ты вообще соображаешь, кого в дом пустила?! — орала она в трубку. — Такие как он сначала в душу лезут, а потом по миру пускают! Гони его взашей!
— Знаешь, дочь, в отличие от тебя, Саша у меня за все это время ни рубля не попросил, — парировала Нина. — А сделал для дома столько, сколько мы с отцом не успели. Он мне как сын, и выгонять я его никуда не собираюсь. Точка.
Тогда Марина перешла к открытым угрозам.
— Ах, значит, как сын?! Ну смотри, мать. Если ты этого урода не выставишь, я пойду на крайние меры. Потом не жалуйся!
— Делай что знаешь, — устало, но твердо ответила Нина Васильевна. — Не понимаю, откуда в тебе столько злобы. Мы с отцом всю душу в тебя вложили, а выросла ты махровой эгоисткой. Я тебя люблю, Мариш, но так больше нельзя. Пойми ты, жизнь — это не только деньги. Это душа, помощь, забота о близких. Учись жить на свои, а не с материнской шеи кормиться.
В ответ полетели короткие гудки. На том конце провода Марина швырнула телефон на кровать, изрыгая проклятия в адрес матери и ее нового «сыночка».
Марина сжала кулаки до побелевших костяшек. Было очевидно: в следующем месяце материнских денег ей не видать как своих ушей. Эта мысль доводила ее до бешенства. В ее искаженном восприятии мать совершала гнусное предательство, променяв родную дочь на какого-то приблудного нищего.
Нина Васильевна же воспринимала истерики Марины как временное помутнение. Пенсионерка искренне верила, что это банальная ревность, которая скоро уляжется. Она не теряла надежды, что дочь наконец-то повзрослеет, перестанет порхать по жизни, найдет нормальную работу или хотя бы выйдет замуж за надежного человека.
Александр тем временем тоже не сидел сложа руки. Ему осточертело перебиваться разовыми шабашками, хотелось стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Полистав газеты с вакансиями, он наткнулся на объявление частной компании: требовался грузчик-комплектовщик. На постоянную основу.
«А почему бы и не рискнуть?» — подумал он.
В этой фирме царили свои порядки: директор Николай Сергеевич лично собеседовал каждого кандидата, и лишь после его одобрения человека оформляли в отделе кадров.
Саша постучал в массивную дверь и шагнул в кабинет.
— Добрый день, я по поводу вакансии. Александр Иваньков, — представился он.
Директор оторвался от монитора, поднял глаза на вошедшего... и в кабинете повисла звенящая тишина. Мужчины смотрели друг на друга в полном оцепенении. Сходство было поразительным — они выглядели как две капли воды.
Первым дар речи обрел Александр:
— Господи помилуй... Это что, розыгрыш? Или у меня галлюцинации? Мы же с вами — одно лицо! То-то я смотрю, на проходной охранник с секретаршей на меня так странно косились.
Николай Сергеевич медленно потер лоб, словно пытаясь проснуться.
— Признаться, я и сам в легком шоке. Сходство просто мистическое. Давайте-ка посмотрим ваши документы, раз уж вы здесь. Кто ваши родители?
Саша положил на стол изрядно потрепанный паспорт.
— Нет у меня родителей. Детдомовский я. Воспитательницы шептались, что мать меня прямо в роддоме оставила, совсем девчонкой была. Вот и вся моя родословная.
Директор долго изучал страницы паспорта, хмуря брови.
— ФИО у нас, естественно, разные. Но, глядя на нас, любой скажет — родная кровь. Бывают, конечно, генетические двойники, но тут... Знаете, я вообще не понимаю, как такое возможно. Я вырос в обеспеченной семье. Отец, ныне покойный, владел сетью стройматериалов. Теперь бизнес на мне. Мама жива, но... Она тяжело больна. Деменция в терминальной стадии, плюс букет других диагнозов. За ней нужен ежесекундный уход, поэтому пришлось определить ее в хороший частный хоспис. Я там часто бываю. Она меня почти не узнает, живет в своем, закрытом мире. Врачи бессильны, только боль глушат наркотиками. Говорят, ей недолго осталось.
Александр слушал, затаив дыхание.
— А можно... Можно мне на нее взглянуть? — тихо спросил он.
В тот же день Николай повез его к Илоне Валерьевне. Они остановились у стеклянной двери палаты. Женщина с короткой стрижкой безучастно лежала на подушках, уставившись в экран телевизора, где мелькали кадры старой комедии. Лицо ее было странно спокойным.
— Мы как раз после сильного обезболивающего, — шепотом предупредила медсестра. — У вас максимум час-полтора, пока препарат действует. Потом вернутся боли. Мы, увы, только оттягиваем неизбежное.
Саша вглядывался в лицо женщины, силясь найти знакомые черты. Сеточка глубоких морщин, тяжелые веки... Похож ли он на нее? Что-то неуловимо общее было в овале лица, но сердце молчало. Никакого внутреннего трепета он пока не испытывал.
Николай присел на край кровати и осторожно взял мать за руку:
— Мамуль, привет. Это Коля, сын твой. Узнаешь? Я твой любимый зефир принес. А посмотри, кто со мной пришел. Знаешь его?
Женщина медленно перевела взгляд на Александра. Внезапно ее лицо побледнело, а в мутных глазах вдруг вспыхнула искра ясного сознания. Она задрожала и потянулась к нему иссохшими руками.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ, ВТОРАЯ ЧАСТЬ ЗАВТРА НА КАНАЛЕ