Сто пятьдесят тысяч. Настя вбила цифру в заметки и уставилась на экран. Протокол стимуляции — от семидесяти. Лекарства — тридцать. Донорский материал — пятьдесят. Одна попытка. Одна. Без гарантий. Зарплата на двоих — сто девяносто, аренда — сорок. Она закрыла заметки и положила телефон экраном вниз на стол. Постучала по нему пальцем. Ещё раз. Перевернула обратно, открыла калькулятор — пересчитала. Всё то же самое.
Дима пришёл с завода в половине восьмого. Скинул куртку мимо вешалки, на табуретку, и полез в холодильник.
— Ты чего такая? — спросил, не оборачиваясь.
— Считала.
— И что насчитала?
— Что нам нужно сто пятьдесят тысяч, которых у нас нет. И это только за одну попытку.
Дима достал кастрюлю с макаронами и начал есть прямо из неё, стоя у плиты.
— Тарелки в доме есть, между прочим.
— Меньше посуды мыть, — привычно отбил. — Кредит?
— Один уже висит.
За стеной соседский ребёнок заходился рёвом — требовал мультики перед сном. Настя прислушалась и отвернулась к окну.
Шесть лет назад, когда расписывались, про детей даже не разговаривали — казалось, это само собой. Первые два года Настя говорила маме: рано, дай пожить. На третий — перестали предохраняться. На четвёртый — начали считать дни, покупать тесты пачками, читать форумы до трёх ночи. Настя выучила наизусть, что такое фолликулометрия, базальная температура и прогестерон, хотя ещё недавно путала гинеколога с эндокринологом.
Мать присылала статьи. Каждую неделю, как по расписанию. «Позднее материнство — риски и возможности». «После тридцати: что нужно знать». С подписью: «Просто почитай, не злись».
— Мам, я злюсь не на статьи, а на то, что ты мне их шлёшь, — отвечала Настя. — Как будто я сама не в курсе.
Все были уверены, что проблема в ней. Тридцать четыре, нервная, логистикой заведует, а ребёнка завести не может. Она и сама так думала — до тех пор, пока врач не вызвал их обоих.
Кабинет маленький, стул жёсткий, обивка протёрта до белизны. Врач говорил ровно, без интонаций, будто инструкцию зачитывал.
— У вас, Дмитрий, результат нулевой. Совсем. Можно попробовать биопсию, но шанс найти сперматозоиды — процентов сорок.
Дима кивнул. Встал. Вышел. Настя догнала его на крыльце — он стоял и смотрел на парковку, засунув руки в карманы. Попросил пять минут. Прошло двадцать. Она стояла рядом и молчала, потому что говорить было нечего.
С того дня он ни разу не произнёс слово «диагноз». Говорил — «ситуация». «Наша ситуация». Как будто если не называть — оно не по-настоящему.
А ещё был чат. Школьный чат «Одноклассницы-2009», шестнадцать человек. У четырнадцати — дети. Фотографии утренников, обсуждения секций, сборы на подарки учителям. Раз в три месяца кто-нибудь писал: «Насть, а вы когда?» Настя ставила смайлик. Закрывала чат. Через полчаса открывала и листала чужие фотографии. Снова закрывала. Это было хуже любой привычки — чужое счастье, перемешанное с собственным бессилием.
— Удали этот чат, — не выдержал однажды Дима.
— Не могу. Если удалю — значит, сдалась.
Он посмотрел на неё и промолчал. Он тогда вообще стал мало говорить — приходил с работы, ел, садился к телевизору. Настя думала — переживает. Не догадывалась, что готовится.
Биопсия ничего не дала. Ноль подтвердился. Единственный вариант — донорский материал. Настя была готова обсуждать: клиника, донор, протокол, деньги — всё по пунктам. А Дима сел напротив, сложил руки на столе и выдал:
— Настюх, давай честно. Может, тебе без меня проще. Найдёшь нормального мужика, родишь.
Не злость. Не обида. Ужас — вот что она почувствовала. Потому что он это говорил всерьёз. Он не сорвался, не выпалил сгоряча. Он это обдумал. Подготовил. Два месяца носил в себе.
— Дима, если ты ещё раз так скажешь, я тебя ударю.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Мы — пара. Мы или вместе справляемся, или вместе не справляемся. Но ты не будешь решать за меня, от кого мне рожать.
У него дёрнулся глаз. Левый. Настя заметила впервые — думала, это только у неё так бывает от нервов.
— Я просто не хочу, чтобы ты потом жалела.
— Я жалею об одном — что ты два месяца варил это в голове один, вместо того чтобы поговорить со мной.
Он опустил голову. Сказал «ладно». Тихо, глухо. Это «ладно» стоило больше любого «люблю».
Оставалась мать. У матери было отложено «на чёрный день» — Настя знала, потому что мать хвасталась подругам по телефону, не замечая, что дочь слышит из соседней комнаты. Но позвонить — значит объяснить. Не просто «нам нужны деньги», а всё целиком. Про Диму, про донора, про то, что ребёнок генетически будет только её, Настин.
Три вечера набирала номер и сбрасывала. На четвёртый Дима молча сел рядом и положил руку ей на плечо. Настя нажала вызов.
— Мам, нам нужна помощь.
— Что случилось?
— У Димы бесплодие. Полное. Мы будем делать ЭКО с донором.
— То есть ребёнок будет не Димин?
Мать спросила без паузы, сразу — и от этого стало только тяжелее.
— Будет наш. Но генетически — не его. Мам, нам нужно сто пятьдесят тысяч. Я верну.
Тишина. Настя слышала, как мать села на стул — тот скрипнул, знакомый звук.
— Мне нужно подумать.
— Хорошо.
Положила трубку. Руки ледяные. Дима не спрашивал — по лицу всё было видно.
Мать перезвонила через два дня. Настя вышла из офиса в коридор, встала у окна.
— Настя, я тут почитала, поспрашивала. А может, усыновить? Это же дешевле. И ребёнок хотя бы будет обоим одинаково чужой — по-честному.
Настя зажмурилась. По-честному. Мать не хотела обидеть. Мать хотела справедливость. Если не его гены — значит, и не её. Чтобы никто не был «больше родитель».
— Мам, я хочу выносить ребёнка сама. Чувствовать, как он толкается. Родить. Это моё решение, и я не собираюсь от него отказываться.
— Я же не со зла.
— Знаю. Но это моё.
Мать помолчала. Потом: «Хорошо. Деньги переведу завтра». И положила трубку.
Завтра. Не «подумаю ещё». Не «при условии». Просто — завтра.
Начался протокол. Уколы строго по часам — будильник в семь утра и в семь вечера, Настя ставила два, потому что один раз проспала и потом полночи не могла заснуть от страха, что всё испортила. Препараты — в холодильнике на верхней полке, рядом с сыром. Шприцы — в коробке из-под зимних ботинок, единственная подходящая по размеру. Дима брал отгулы и возил её в клинику через весь город — час в одну сторону по пробкам. Настя между процедурами разгребала заявки на транспорт, потому что грузы ждать не собирались.
Перед оплатой клиники она проверила карту. На счету — на восемьдесят тысяч больше, чем должно быть. Перевод от матери. Сверх обещанного. Без сообщения, без звонка. Настя написала: «Мам, спасибо». Мать ответила через минуту: «На внука». Не «на процедуру». Не «на лечение». На внука. Настя перечитала трижды.
Вечером Дима спросил:
— Мать прислала?
— Да. Больше, чем договаривались.
— Хорошая она у тебя. Чудная, но хорошая.
— Это у нас семейное, — ответила Настя.
Перенос. Четырнадцать дней ожидания. Настя не покупала тест — суеверие дурацкое, детское, но она за него держалась, как за что-то настоящее. На пятнадцатый день — анализ крови.
Позвонили в обед. Номер клиники высветился на экране. Настя вышла в коридор, прислонилась к стене спиной.
— Результат отрицательный. Мне очень жаль.
Сказала «спасибо». Нажала отбой. Пошла в туалет, закрылась в кабинке. Сидела и плакала тихо, прижав ладонь ко рту, потому что за стенкой коллега Света обсуждала с кем-то корпоратив.
Дима ждал дома. Стоял в прихожей, куртку даже не снял.
— Нет?
— Нет.
Он обнял её. Она уткнулась лицом ему в плечо, и куртка пахла машинным маслом и сигаретным дымом с лестницы.
— Пробуем ещё?
— Пробуем.
Мать позвонила вечером.
— Ну что?
— Не получилось, мам.
— Когда следующая?
— Через два месяца. Врач сказал, эмбрионы остались замороженные, повторный перенос дешевле. Тысяч семьдесят.
— Я пришлю.
— Мам, не надо.
— Надо.
Настя хотела спорить. Не стала. Потому что семьдесят тысяч на повторный криоперенос у них действительно не было.
Два месяца тянулись мучительно. Настя ходила на работу, готовила ужины, платила за квартиру. В школьном чате Лена родила третьего. Розовые шарики, муж с букетом в палате. «Девочки, знакомьтесь — Алиса!» Тридцать два восторженных сообщения подряд. Настя написала «Поздравляю!» и закрыла телефон. Больше не открывала до вечера.
Дима однажды за ужином сказал:
— Если второй раз не получится — ничего. Будем жить вдвоём. Заведём собаку.
— Ты сейчас серьёзно?
— Ну а что, собака тоже член семьи. Но я не к тому. Получится — прекрасно. Не получится — мы никуда не денемся друг от друга. Тот дурацкий разговор я больше не заведу. Обещаю.
— Собаку он мне предлагает, — фыркнула Настя. Но что-то внутри отпустило. Впервые за эти недели.
Второй перенос. Снова поездки через город, снова ожидание. Настя зачёркивала дни в маленьком блокноте, который прятала в ящик рабочего стола. Света заглянула через плечо.
— Обратный отсчёт до отпуска?
— Типа того.
На пятнадцатый день сдала кровь в семь утра и поехала на работу. Руки чуть дрожали — то ли от холода, то ли нет. Позвонили в обед. Тот же коридор. Тот же кулер. Тот же гул принтера за спиной.
— Результат положительный. Поздравляем.
Настя нажала отбой. Набрала Диму — не берёт, смена. Написала одно слово: «Да».
Перезвонил через три минуты. Голос хриплый, как будто бежал.
— Правда?
— Правда.
Он засмеялся. Потом замолчал. Потом засмеялся снова — и голос поехал. Настя стояла у кулера и тоже плакала, прижав телефон к уху. Мимо прошла Света с кружкой.
— Настя, ты в порядке?
— Да. Я в полном порядке.
Света пожала плечами и ушла к себе. Настя вытерла лицо рукавом блузки, убрала телефон и набрала мать.
— Мам.
— Что?
— Получилось.
Мать молчала. Три секунды, может, четыре. Потом выдохнула: «Слава богу».
Настя стояла в коридоре логистической компании, с мокрым рукавом и криво застёгнутой пуговицей. И улыбалась.