В небе, прямо над зазубренным краем скалы, возникли две хищные тени. Они шли низко, едва не задевая пузом камни. На секунду солнце, скрытое за хребтом, выхватило их силуэты, угловатые, злые, пахнущие керосином и мощью. Аисты среагировали мгновенно. Лидер, который только что смотрел мне в глаза, рухнул за валун так быстро, будто в него ударила молния. Ущелье снова захлебнулось в огне, но теперь это был другой огонь. Блок НУРСов выплюнул струю дыма. Ракеты ушли с характерным шипением, похожим на разрыв плотной ткани. Секунда, и склон под нами превратился в кипящий ад. Ударные волны пошли одна за другой. Они били в грудь, в лицо, они вытряхивали душу из тела. Грохот тридцатимиллиметровой пушки вертолета накрыл все остальное. Трах-тах-тах-тах! Короткие злые очереди вгрызались в зеленку, превращая людей и камни в однородное крошево.
Я упал лицом в пыль, так и не выдернув чеку. Сил не было. Просто лежал, чувствуя, как подо мной дрожит гора.
— Савелий! Савелий, живой? — голос Лаврова пробился сквозь звон в ушах.
Я приподнял голову. Капитан полз ко мне, подтягивая за собой рацию. Его лицо было залито кровью из глубокой раны на лбу. Кожа висела лоскутом, обнажая белую кость. Он не замечал этого. Он тыкал пальцами в тангенту разбитой Р-159.
— Первый! Я первый! — орал он в микрофон. — Кто на связи? Дайте прикрытие! Мы в квадрате! Где мы?
Рация только хрипела и плевалась помехами. Осколок гранаты прошил корпус, вырвав кусок платы. Связи не было. Вертушки работали вслепую, по площади, и в любой момент их стальной дождь мог пролиться на наши головы.
— Брось ее, командир! — прохрипел я, с трудом садясь. — Она сдохла.
Я посмотрел на Малыша. Он лежал чуть в стороне. Пыль осела на его окровавленных руках, сделав их похожими на гипсовые слепки. Он еще дышал, прерывисто, со свистом. Каждое движение грудной клетки давалось ему с чудовищным трудом. Бронежилет «Кора» был расстегнут, обнажая насквозь пропитанную красным тельняшку.
— Письмо, — его губы шевельнулись. — Сав, письмо, сохрани.
Я кивнул, хотя не уверен, что он меня видел. Вкус крови во рту стал привычным, как вкус воды. Я залез в подсумок. Магазинов почти не осталось, три штуки. 90 патронов на то, чтобы дожить до заката. Я начал снаряжать пустой рожок. Пальцы дрожали. Патрон — в лоток. Нажать до щелчка. Пружина сопротивлялась. Она казалась невероятно жесткой, как будто сама сталь не хотела принимать в себя смерть. Латунь была холодной и гладкой. Я смотрел на эти патроны и видел в них не спасение, а просто отсрочку.
В этот момент время начало меняться. Это то, что ветераны называют длительным развитием внутри одного мгновения. Бой шел всего 40 минут. Но для меня прошли годы. Я чувствовал, как старею с каждым вдохом. Мое лицо под слоем копоти и пота превращалось в пергамент. Тело, которое еще утром было молодым и сильным, теперь казалось древним механизмом, работающим на последнем износе. Я вспомнил учебку. Вспомнил, как мы смеялись над лекциями по тактике. «Рассредоточение — залог выживания». Красивые слова на бумаге, а здесь только камни, кровь и нехватка патронов. Я стал циничным. Мне больше не было жаль тех, кто лежал внизу. Мне не было жаль даже себя. Осталась только холодная, расчетливая пустота.
Жара в ущелье стала невыносимой. Пороховые газы от очередей вертолетов и наших автоматов скопились между скал, образовав плотное облако. Воздух дрожал. Реальность начала плыть. Я смотрел на гильзы, высыпающиеся из пулемета Малыша, который теперь взял Лавров. Звук их падения вдруг изменился. Мне казалось, что это не латунь бьется о камень, а где-то далеко, в другой жизни, звонят церковные колокола. Томный мелодичный перезвон. Динь, дон, динь. Каждая гильза — удар колокола по моей душе.
Запах горелого пластика и резины ударил в нос. Это горел вещмешок связиста, в который попала зажигательная пуля. Сладковатый, приторный дым мешался с запахом жареного мяса. Чьего мяса? Я не хотел об этом думать.
— Они возвращаются! — крикнул Лавров.
Я стряхнул наваждение. Колокола смолкли. Снова вернулся лай автоматов. Аисты не погибли под ударом НУРСов. Они просто вжались в расщелины, переждали стальную метлу и теперь снова лезли на нас. Профессионалы. Они знали, что вертушки не могут висеть над нами вечно. Горючее и боезапас у них на исходе.
— Савелий, слушай меня, — Лавров схватил меня за плечо. Его пальцы впились в ткань маскхалата так, что я почувствовал боль. — Рация мертва. Если они прорвутся на плато, нам конец. И тем, кто внизу в долине тоже. Там большая колонна идет, понимаешь? Мы — единственный заслон.
Я смотрел на него. Его глаза были расширены, зрачки как черные дыры. Он принял решение. То самое, о котором не пишут в уставах, но которое каждый из нас проигрывал в голове по ночам.
— У тебя есть ракетница? — спросил он.
Я нащупал на поясе алюминиевую трубку. Одна красная ракета. Сигнал «Беда» или сигнал «Огонь на меня».
— Когда я скажу, пуляй вверх. Вертушки увидят, они ударят по нам. Прямо по этой скале.
— Командир, я… — я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Другого шанса нет, Сав. Мы их не удержим. Смотри, они уже лезут.
Я посмотрел вниз. Черные аисты шли в полный рост. Психологическая атака. Они знали, что мы их видим. Они знали, что мы на мушке. Они шли, не пригибаясь, уверенные в своей неуязвимости. В лучах заходящего солнца их фигуры казались неестественно длинными, как тени из кошмара. Звук их шагов, шуршание сотен подошв по щебню, сливался в один низкий давящий гул. Я поднял автомат. Прицел прыгал, пальцы не чувствовали спуска.
— Береза, я первый! — Лавров закричал в пустоту. — Всем… Прощайте, пацаны, живите за нас!
В этот момент мир вокруг меня окончательно превратился в сюрреалистичный кошмар. От жары и пороховых газов перед глазами поплыли цветные круги. Я видел, как из камней выходят люди в белых одеждах. Моя мать, моя девушка, которая обещала ждать. Они стояли среди взрывов и улыбались мне.
— Савва, пора, — прошептала мать.
Я тряхнул головой. Это галлюцинация, контузия. Но образы не исчезали. Они стояли прямо перед стволами аистов.
— Ракету, Савелий! Ракету, твою мать! — Лавров ударил меня по руке.
Я выхватил ракетницу, направил в фиолетовое небо, палец на спусковом кольце. В десяти метрах от нас лидер аистов остановился. Он поднял свой карабин. Я видел его палец на спуске. Я видел его холодный, расчетливый взгляд. Он не был злым. Он был просто палачом.
— Живем, — прошептал я и нажал на спуск ракетницы.
Красный шар с шипением ушел в зенит, разрезая сумерки кровавым шрамом. В ту же секунду я увидел, как носы крокодилов опустились вниз. Они увидели. Они поняли. Мир замер на долю секунды. Тишина стала абсолютной. Я видел, как из блоков НУРСов вылетают новые огненные стрелы. Они летели прямо в нас, прямо в мое лицо. И в этой тишине я услышал, как Малыш там, за камнем, тихо запел. Это была какая-то детская песенка про самолетики. Я закрыл глаза.
Мир перестал существовать в ту секунду, когда красная точка ракеты коснулась фиолетового шелка неба. Я не видел взрыва. Я почувствовал его всем скелетом. Сначала пришла пустота. Воздух просто исчез, выкачанный из легких невидимым гигантским насосом. А затем ударил молот. Мощная раскаленная волна спрессованного газа и каменного крошева врезалась в грудь, вминая пластины «Коры» глубоко в ребра. Меня не просто отбросило, меня швырнуло, как тряпичную куклу, назад, на острые зубцы скал. Звук? Нет, это был не звук. Это был распад материи. Грохот НУРСов, накрывших склон в десяти метрах от нас, превратился в сплошной вибрирующий гул, который выжигал барабанные перепонки. В глазах вспыхнуло белое пламя, сменившееся абсолютной, непроглядной серостью.
Я лежал на спине, чувствуя, как по лицу течет что-то теплое и липкое. Пыль. Столько пыли я не видел никогда в жизни. Она была везде. В ноздрях, в ушах, на зубах. Она хрустела, мешая сделать даже крошечный вдох. Запах магния, сгоревшего керосина и жареного камня забил все мои рецепторы.
— Шестой. Я Один-Один. Цель накрыта. Вижу попадание по маркеру. Работаю пушкой, — голос пилота в моей зажатой в кулаке рации прорвался сквозь звон. — На склоне месиво! Повторяю, на склоне месиво! Уходите, если живы!
Я попытался пошевелить рукой. Боль отозвалась в плече резким электрическим разрядом. Но я был жив. Я приподнял голову. Пыль медленно оседала, окутанная жаром от догорающих зарядов. То, что я увидел, не было похоже на поле боя. Это был филиал ада на Земле. Склон, по которому только что шли черные аисты, превратился в лунный пейзаж. Камни были раздроблены в мелкую щебенку, повсюду виднелись куски черной ткани, перемешанные с чем-то бурым и бесформенным.
Но они не погибли все. Из этой серой хмари, пошатываясь, начали подниматься фигуры. Грязные, окровавленные, оглушенные, но все еще сжимающие оружие. Они были профессионалами. Даже после такого удара их инстинкты работали быстрее, чем разум. Лидер группы, тот самый, с холодными глазами, стоял на коленях, тряся головой. Его карабин валялся рядом, но он уже тянулся к пистолету на бедре.
— Мужики… — мой хрип потонул в грохоте пушки вертолета, который закладывал новый вираж над ущельем.
Рядом со мной зашевелилась груда тряпья.
— Капитан Лавров.
Его лицо было черным от копоти, только глаза безумно блестели на этом фоне. Он потерял автомат, но в его руке был штык-нож.
— Савелий, — Лавров сплюнул густую темную кровь. — Вставай, сейчас они очухаются, и тогда нам конец.
Я нащупал свой АК-74. Приклад был разбит осколком, цевье обгорело, но затвор лязгнул привычно и надежно. В магазине оставалось патронов пять, не больше. Последняя пятерка на этом свете.
— Малыш! — крикнул я, оглядываясь.
Пулеметчик лежал там же, за своим камнем. Его засыпало слоем щебня. Я увидел его руку. Она судорожно сжимала пустую ленту ПКМ. Малыш был жив, но его дыхание напоминало свист лопнувшей шины. Каждый вдох — как пытка.
В этот момент аисты начали атаку. Это не был организованный штурм, это была яростная, последняя попытка забрать нас с собой. Они бросились вперед, в полный рост, не скрываясь, их крики на фарси смешивались с ревом вертолетных двигателей.
— Аллаху Акбар! — этот вопль резал воздух, как бритва.
Я вскинул автомат. Первый выстрел — мимо. Руки ходили ходуном. Второй. Фигура в черном дернулась и споткнулась, скатясь вниз по склону. Третий. Четвертый. Щелчок. Пусто. Я отбросил автомат. Времени на перезарядку не было. Противник был уже в пяти метрах. Я видел оскаленные зубы лидера. Видел шрам, пересекающий его лоб. Он прыгнул на меня, как барс. Тяжесть тела сбила меня с ног. Мы покатились по камням, вгрызаясь друг в друга. Это было уже не военное искусство. Это была первобытная грызня за право дышать еще хотя бы минуту. Я чувствовал запах его пота, едкий, чужой, пахнущий специями и смертью. Его пальцы искали мои глаза, мои искали его горло. Я нащупал на его поясе рукоять ножа, выдернул. Сталь вошла в его бок легко, как в масло. Он вскрикнул. Его хватка ослабла на секунду. Этого хватило. Я ударил еще раз. И еще. Его тело обмякло, придавив меня к земле. Я оттолкнул его, тяжело дыша.
Вокруг кипела мясорубка. Лавров сошелся в рукопашной с другим аистом. Они катались в пыли, нанося друг другу удары короткими ножами.
— Ложись! — вдруг заорал Лавров.
Я инстинктивно вжался в камни. Над нашими головами пронесся вихрь. Это крокодилы вернулись. Они шли так низко, что поток воздуха от лопастей едва не сорвал с меня разгрузку. Блоки НУРСов снова извергли огонь. Взрыв произошел прямо на краю нашей площадки. Земля дыбилась, камни летели во все стороны. Я почувствовал удар в ногу, резкий и горячий, но боли пока не было, только онемение.
Тишина наступила внезапно. Она была такой плотной, что казалось, ее можно потрогать руками. Вертолеты ушли на базу, оставив после себя только запах гари и медленно оседающую пыль. Я лежал, глядя в темнеющее небо. Фиолетовый сменился глубоким индиго. Звезды стали ярче. Они смотрели на нас равнодушно, как на муравьев в банке.
— Лавров! — позвал я.
Тишина.
— Капитан!
Я перевернулся на бок. Капитан сидел, прислонившись спиной к валуну. Его маскхалат был разорван на груди, под ним виднелась пластина «Коры», посеченная осколками. Он смотрел прямо перед собой. Его взгляд был тем самым, тысячемильным. Он видел что-то, чего не видел я.
— Мы… мы отбились? — прошептал я.
Лавров медленно повернул голову. Его губы дрогнули в подобии улыбки.
— Посмотри вниз, Савелий.
Я подполз к краю обрыва. Внизу, в ущелье, догорали костры. Это были остатки черных аистов. Те, кто выжил после удара вертолетов, уходили в темноту, оставляя своих мертвых. На склоне лежало не меньше сорока тел. Элита. Спецназ, который должен был уничтожить нас за пять минут. Мы выстояли. Пять человек против батальона теней.
Я вернулся к Малышу. Он все еще сжимал ленту. Его глаза были закрыты. Я приложил ухо к его груди. Слабый, едва слышный стук.
— Живой! — выдохнул я. — Командир, Малыш живой!
Лавров не ответил. Он вытащил из кармана мятую пачку сигарет. Руки его дрожали так сильно, что он не мог чиркнуть зажигалкой. Я подполз, взял зажигалку и нажал на клапан. Огонек высветил его лицо, постаревшее на десятилетия за этот вечер. Мы курили одну на двоих. Дым был горьким, он обжигал горло, но это был самый вкусный дым в моей жизни. Вкус жизни. Вкус того, что мы все еще здесь.
— Знаешь, о чем я думал, когда ракету пускал? — спросил я, глядя на звезды.
— О чем?
— О том, что дома сейчас весна. Наверное, сирень цветет. Мама всегда ее в вазу ставила на кухонном столе.
Лавров затянулся, закрывая глаза.
— А я о море думал. Как волна на берег набегает. Шуршит так, похоже на звук пулеметной ленты, если не прислушиваться.
Мы замолчали. Звук наших вдохов был единственным, что нарушало тишину ущелья. Но эта тишина не была мирной. Она была тяжелой, беременной новыми кошмарами. Вдруг рация, лежащая в пыли, ожила.
— Один-Один, я база. Как слышите? Прием!
Лавров медленно протянул руку и взял тангенту.
— Я Один-Один, на связи.
— Один-Один, к вам идет корова. Ми-8 через 15 минут. Обозначьте позицию дымами. Как поняли?
— Принял, база. Ждем.
Капитан посмотрел на меня.
— Ну что, Савелий, пора домой.
Я кивнул. Я попытался встать, но нога подкосилась. Только сейчас пришла боль. Она ударила в колено раскаленным прутом, заставляя меня стиснуть зубы, чтобы не закричать. Кровь пропитала штанину. Она была темной и густой.
— Терпи, боец, немного осталось.
Мы начали собираться. Мы грузили раненых, связиста с распоротым животом, который теперь только тихо стонал, Малыша, который так и не пришел в сознание. Мы собирали оружие, свое и чужое. Мы не оставили там ничего, кроме гильз и пятен крови на камнях. Когда вдали послышался ритмичный рокот Ми-8, я снова посмотрел на склон. Черные аисты исчезли. Остались только горы, равнодушные, серые, мертвые. Им было плевать, кто победил в этой схватке. Завтра солнце снова раскалит эти камни, и пыль заметет следы нашего боя. Но я знал. Я буду помнить этот запах. Запах чужой крови, который навсегда смешался с моей собственной.
Вертолет заходил на посадку, поднимая тучи песка. Вихрь бил по лицу, заглушая все мысли. Мы грузили носилки в темное чрево восьмерки. В этот момент я заметил кое-что на земле. Прямо у входа в вертолет лежал карабин лидера аистов. Тот самый, с дорогой оптикой. Я поднял его. Тяжелый, холодный, чужой. Я посмотрел на Лаврова. Он кивнул.
— Бери, будет что вспомнить.
Я закинул трофей на плечо и шагнул в вертолет. Дверь закрылась, отсекая нас от ущелья. Двигатель взревел, и мы начали подниматься. Я прильнул к иллюминатору. Ущелье медленно уменьшалось, превращаясь в маленькую царапину на теле гор. Но я знал, эта царапина теперь навсегда останется на моей душе. Внутри вертолета было темно и пахло керосином. Солдаты сидели молча, уставившись в пол. Никаких криков «Ура!», никаких объятий, только усталость. Такая глубокая, что она казалась физическим весом.
— Живем, пацаны, — сказал Лавров, перекрывая шум мотора. — Пока живем.
Я закрыл глаза, чувствуя, как вибрация вертолета убаюкивает меня. Но сон не шел. Перед глазами все еще стоял тот аист с холодными глазами. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Вертолет резко дернулся. Пилот закричал что-то неразборчивое. Снизу, из темноты ущелья, которое мы только что покинули, потянулся тонкий огненный след. Это был «Стингер». Мир перевернулся. Пол вертолета ушел из-под ног, превратившись в отвесную стену. Гравитация сошла с ума.
— Ловушки! Выбрасывай тепловые ловушки! — надрывный ор пилота в гарнитуре перекрыл рев двигателей.
Серия глухих хлопков. Снаружи, за тонкими бортами Ми-8 расцвели магниевые огни. Я видел их в иллюминатор, ослепительно белые яростные шары, которые должны были обмануть тепловую головку «Стингера». Вертолет совершил такой резкий маневр, что нас, сидевших внутри, швырнуло друг на друга. Носилки с Малышом заскользили по окровавленному полу, ударившись о борт. Связист вскрикнул. Тонко. По-детски. И тут же захлебнулся стоном. Вспышка. Грохот. Ракета взорвалась не в корпусе. Ловушка сработала. Но взрыв произошел так близко, что ударная волна ударила по лопастям и хвостовой балке, как гигантский кузнечный молот. Ми-8 закрутила. Звук работающей турбины сменился визгом и металлическим скрежетом. В салоне запахло жженой изоляцией и чем-то кислым — гидравлической жидкостью.
— Падаем! Держитесь!
Мы не упали. Пилот, какой-то седой парень с безумными глазами, которого я мельком видел при погрузке, совершил чудо. Он удержал машину на грани сваливания, буквально притерев ее к каменистому плато в паре сотен метров от места нашего последнего боя. Удар о землю был жестким. Стойки шасси жалобно крякнули, нас подбросило, зубы лязгнули так, что я прикусил язык. Тишина наступила внезапно. Она была страшнее взрыва. Она давила на перепонки, заставляя кровь пульсировать в ушах. Двигатель медленно затихал, переходя на низкий свистящий стон.
— Все вон! — хрипнул Лавров. Он первый пришел в себя. — Рассредоточиться! Живо! Борт может вспыхнуть!
Я вывалился из открытого люка прямо в пыль. Нога, пробитая осколком, отозвалась такой вспышкой боли, что перед глазами поплыли черные круги. Я дополз до ближайшего валуна и привалился к нему спиной. Руки. Я посмотрел на свои ладони. Они дрожали. Нет, они жили своей жизнью. Мелкая, неуправляемая дрожь, которую невозможно было остановить, сжав кулаки. Грязь, нагар, запекшаяся кровь — все это смешалось в одну корку. Я полез в карман. Мятая пачка охотничьих. Достал сигарету, она была сломана пополам. Плевать. Я засунул обрубок в рот и чиркнул зажигалкой. С третьей попытки огонек схватился. Вкус? Это был не табак. Это была горечь самой смерти, смешанная с едким пороховым дымом и гарью. Дым обжег легкие, но это было нужно. Это возвращало ощущение реальности.
Вокруг оседала пыль. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив верхушки гор в кроваво-рыжий цвет. Ущелье Вузучикай внизу превратилось в черную бездну. Оттуда больше не стреляли. Звук остывающего металла. Дзынь, дзынь. Это лопасти вертолета и стволы наших автоматов сжимались, отдавая жар вечернему воздуху. Этот звук напоминал тиканье часов в пустой комнате. Время снова пошло, но оно уже было другим. Лавров сидел в трех метрах от меня. Он не курил. Он просто смотрел в одну точку, туда, где на камнях лежали наши трофеи, которые мы успели закинуть в вертолет.
Я перевел взгляд на эти вещи. Карабин с навороченной оптикой, странные разгрузки из прочного нейлона, западные аптечки с надписями на английском. Но самое главное лежало рядом. Два жетона на цепочках и шеврон, сорванный с плеча убитого лидера аистов. Черная птица с расправленными крыльями на фоне гор. Это не были обычные душманы. Это были те, о ком в вечерних новостях из Союза не скажут ни слова. Инструкторы. Тени из-за кордона. Масштаб случившегося начал медленно доходить до меня. Мы не просто отбились от банды, мы вскрыли нарыв, который годами назревал в этих горах. И цена этого вскрытия лежала сейчас в вертолете.
— Савва! — Лавров позвал негромко. — Посмотри на них.
Я обернулся. Из люка Ми-8 по одному выходили ребята. Борттехник помогал связисту. Тот был бледен, как полотно, но держался на ногах. Малыш все еще был на носилках внутри, но над ним колдовал пилот с индивидуальным пакетом. Все шестеро были живы. Это казалось невозможным. Против такой оравы, в таком мешке. Целых среди нас не было. У каждого либо дырка, либо осколок, либо контузия, от которой голова раскалывалась, как спелый арбуз. Но мы были живы. Я смотрел на них и видел не героев из кино. Я видел изломанных, грязных, замученных людей. У каждого в глазах застыл этот отрешенный взгляд. Пустота, в которой все еще рвутся гранаты и кричат умирающие. Война не меняет людей. Она просто сдирает с них все лишнее, обнажая то, что спрятано внутри. У кого-то там оказывается сталь, у кого-то гниль. У нас оказалась общая воля выгрызть свое право на завтрашний рассвет.
— Борт 214, я база 2. Что у вас? Почему сели? Прием! — рация пилота ожила на приборной панели. Ее звук доносился сквозь открытую дверь.
— База, я 214. Попадание «Стингера». Хвостовая балка посечена. Гидравлика течет. Но мы на ходу. Повторяю, мы на ходу.
— Забираем группу и уходим через пять минут. Готовьте медиков и холодное пиво, если найдете.
Пилот вышел из кабины, вытирая руки ветошью. Он посмотрел на нас, на горы, на догорающие ловушки в небе.
— Ну что, пехота, второй раз за вечер родились? — он попытался улыбнуться, но губы его дрожали не меньше моих.
Я затянулся последний раз и бросил окурок в пыль. Он еще тлел, маленькая красная точка в наступающих сумерках.
— Пора, — сказал Лавров, поднимаясь.
Он протянул мне руку. Я ухватился за его ладонь, жесткую, мозолистую, пахнущую оружейным маслом. Он рванул меня вверх. Нога отозвалась резкой болью, я прикусил губу до крови, но устоял. Мы начали грузиться обратно. Медленно, бережно занесли носилки. Сложили трофеи в углу. Никто не разговаривал. Не было нужды в словах. Мы чувствовали друг друга кожей, каждым нервом. Товарищество здесь — это не про дружбу. Это про общую группу крови, про один ритм дыхания. Вертолет снова завыл, турбина начала раскручиваться, поднимая вихрь песка. Я сел у иллюминатора. Когда колеса оторвались от земли, я прильнул к стеклу. Ущелье Вузучикай быстро уходило вниз. С высоты оно казалось просто неровностью на теле земли, случайной складкой камня. Но там, в этой складке, остались лежать десятки людей. И наши гильзы. И частицы наших душ, которые мы уже никогда не вернем назад.
Я вспомнил письмо в кармане разгрузки. Малыш просил передать его дочке. На качелях ее закатаю. Я нащупал бумагу. Она была пропитана его кровью, став тяжелой и влажной. Я передам. Обязательно передам. Но как объяснить этой девочке, почему у ее отца теперь такие глаза? Глаза, которые видели ад и больше никогда не смогут смотреть на мир просто так, без оценки секторов обстрела. Официальные отчеты завтра напишут. Группа спецназа выполнила боевую задачу в заданном квадрате. Потерь нет. Врут. Потери есть всегда. Даже если все вернулись живыми, мы потеряли ту часть себя, которая верила в справедливость мира.
Но там, впереди, за хребтами светились огни нашей базы. А еще дальше, где-то за тысячу километров, был дом, семьи, мирная жизнь, которая теперь казалась нереальной, как сон о другой планете.
— Живем, пацаны! — голос Лаврова в шуме винтов звучал почти мирно. — Главное — живем.
Я смотрел на заходящее солнце. Оно уже почти утонуло в горах, но последний луч прорезал горизонт, обещая, что завтра оно вернется. Зло часто выглядит обыденно. Оно носит черную форму, говорит на разных языках и умеет метко стрелять. Но сегодня оно проиграло. Не потому, что мы были сильнее, а потому, что мы просто отказались умирать в этом ущелье. Я закрыл глаза. Вибрация вертолета теперь не пугала, она убаюкивала. Впереди были госпитали, рапорты, допросы в штабе и, скорее всего, новые выходы. Война не заканчивается после одного боя, она просто берет передышку. Но это будет завтра. А сегодня… Сегодня мы дышим. Звук мотора стал ровным, монотонным. Последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в тяжелое забытье, это тепло руки Малыша, которую я сжимал в темноте салона. Его пульс был слабым, но он был. И это было все, что имело значение. Конец записи.