Остросюжетный роман по реальной жизни женщины-майора.
Остальные главы в подборке.
Задолго после официального окончания рабочего дня, когда здание центра уже погрузилось в тишину, а усталость со стрессом, накопленные за день, давили на виски, в приёмную вернулся Рыжик. Я поняла это по хлёсткой матерщине, которую парень обрушил на полковника с особым яростным надрывом, который появляется у тех, кого унизили, но кто не вправе ответить обидчику.
Тихонько приоткрыв дверь кабинета, я посмотрела на него.
Рыжик стоял посреди помещения и злобно отряхивался от налипшей к костюму земли. На ткани остались разводы от грязи, тёмные пятна и пыль – костюм был вконец перепачкан. От самого парнишки несло соляркой и потом. Этот запах ударил мне в нос, и я невольно закашляла, а он обернулся.
– Ты что, ещё домой не ушла? – спросил любовник раздражённым тоном.
– День был тяжёлым, и я не все рабочие дела успела сделать в срок. Поэтому и задержалась…
– Твой придурковатый муженёк уже уехал. Я видел его, проходящего к стоянке мимо вольеров, которые он заставил меня мыть!
Последние слова он выкрикнул остервенело, и в этом крике было столько злобы, что мне стало как–то не по себе. Было ясно, что Рыжик злился не только на мужа, но и на меня, на весь этот центр, на саму ситуацию, в которой чувствовал себя бесправным.
– Руки, наверное, замёрзли? – подошла я ближе и взяла его пальцы в ладони, а, поднеся к губам, согрела тёплым дыханием.
– Спасибо, что вступился за меня. Это был отчаянный, но смелый поступок. Правда, не стоило усугублять конфликт и самому бросаться на полковника.
– Ты что, сама не видела, что драки было не избежать? – нахмурился Рыжик. – Но меня мучает другой вопрос: а сумеешь ли ты защитить меня?
– От чего, дорогой?
– Да как от чего, мать твою?! – рявкнул он. – От увольнения и от заниженной зарплаты.
– Не выражайся и не кричи, – сморщилась я от громкого звука, ударившего по и так болевшей голове. – Супруг – моё высшее начальство. Он куратор и основатель этого центра, а ещё меценат кинологического клуба при академии МВД. Муж – человек занятой, со статусом, репутацией и властью. Но он болен сосудистой деменцией. Это часто выражается в агрессии, смене настроения и провалах в памяти. Возможно, занимаясь другими вопросами и поуспокоившись, он забудет о ваших разногласиях, и ты продолжишь работать моим секретарём.
Конечно, я лгала и Рыжику, и себе. Полковник не забывал людей, которые ему были презренны. Он мог запамятовать про дитя, что я ждала в тюрьме, про то, что бил меня, про свои адюльтеры – в общем, про то, что было выгодно оставить в прошлом. Но вот о раздражителях, будь то события, люди или беседы на задевающие его темы, – супруг помнил всегда. Было ли это осознанным выбором или действительно странным симптомом болезни – я знать наверняка не могла, но предчувствовала, что муж изгонит моего любовника, чего бы это ему ни стоило. Расстраивать парня я не хотела, но уже заранее старалась придумать, как оставить его при себе и не лишить средств к существованию.
– А что, если не забудет? – продолжил Рыжик. – Я слышал ваш скандал, как, наверное, и все в этом центре. Мужик–то явно понимает, что у нас с тобой шуры–муры, – продолжил он, печально усмехнувшись. – Только напрямую тебе претензии не предъявляет, потому что у самого рыльце в пушке. Он найдёт причину избавиться от меня, твоего юного хахоля. И останусь я на улице. Без денег. Без жилья. Без работы. И без тебя.
– Не преувеличивай, – сказала я, хотя внутри всё выше поднималась паника, подступая к самому горлу. – В крайнем случае, переведу тебя в курьеры или… попробую устроить куда–нибудь в другое место.
– Курьеры? Я буду мальчиком на побегушках с мизерной зарплатой?
– То же самое ты говорил и о работе секретарём, а теперь держишься за эту должность, – напомнила я, чувствуя, как надвигается буря, а я устала быть в её эпицентре.
– Да ни за что я не держусь! – взорвался Рыжик и пнул ботинком ножку стола. Глухой удар прошёлся эхом по пустому зданию, и у меня дёрнулось веко. Но глубоко вздохнув, он взял меня ладонями за щёки.
– Я здесь ради тебя, ты понимаешь? Не ради этой постыдной работы бабским угодником, которую ты называешь секретарством. Просто… если твой муж нас разлучит, я не вынесу. А ты и пальцем об палец ударить не хочешь, чтобы сохранить всё, как есть!
Переход от агрессии к уязвимости и неприятный запах от рук любовника, как будто перекрыли мне кислород, а голова разболелась сильней.
– Я не всевластна, пойми ты это! Я и так сделала больше, чем могла, пристроив тебя в ассистенты за больший оклад. Я пошла мужу наперекор. И всё ради того, чтобы ты смог содержать себя сам, и был ближе ко мне.
Слова оправданий давались с трудом. Внутри копилось раздражение, усталость и боль, – всё сразу, спутанным клубком плохого самочувствия.
– Ясно, – протянул нахальный кавалер. – Ты просто баба при властном муженьке, который тебя лупит и тебе изменяет. Начальница ты только формально, а вот по факту – ничего не решаешь.
– Чего ты хочешь от меня? – спросила я нервозным тоном, едва не срываясь, но, не считая нужным что–то ему объяснять и тем более признаваться в том, что эта «формальная власть» была моим прикрытием на время аджилити – единственным шансом на свободу и независимость от полковника и всего, что меня окружало.
– Ладно, прости, – заметив моё негодование, осёкся Рыжик и притянул меня к себе. – А приходи ко мне на выходные. Как в прошлый раз. Проведём с тобой приятно время. Сходим куда–нибудь, в постели повеселимся. Я уж как–нибудь дотяну до конца рабочей недели в этом учреждении, где меня все ненавидят и унижают, если буду знать, что в субботу или в воскресенье ты наградишь меня за терпение.
– В эти выходные никак не смогу, – ответила я несколько резко, вспомнив о предстоящем собачьем мероприятии. – У меня кое–какие важные дела. Да и денег на гулянья нет. Нам с мужем в этом месяце придётся экономить.
– То есть дела и супруг тебе дороже меня, так получается? – мгновенно вспылил неугомонный юноша.
– Рыжик, не заводись! – сказала я, чувствуя, как терпение истончается. – У меня и так был тяжёлый день, чтобы сейчас выдерживать твои детские обиды и вспыльчивость. Я не раз просила тебя не выплёскивать всё это на меня. Я устала от агрессии со стороны супруга, и не желаю терпеть её от тебя!
– А у меня, видимо, лёгкий был день! – всё–таки продолжал он спор. – Я, между прочим, как и ты, озлобленность полковника на своей шкуре испытал.
– Так и не повторяй его ошибок – не срывайся на меня за то, в чём я не виновата!
Я сделала паузу, пытаясь поуспокоиться, и зажала пальцами виски, которые были готовы вылететь из черепа, точно пробки.
– И, Рыжик… насчёт кинологов, которые тебя недолюбливают… ну, не суйся ты к ним. И зачем тебе эти записи в блокноте?
– Я же сказал: мне было интересно! – огрызнулся он. – Я и книжки взял по кинологии. Хотел разделить с тобой интерес к этому делу. Твой интерес! Кто бы знал, что моё стремление к знаниям так возмутит этих злобных придурков! Но раз и ты теперь на их стороне, то к чёрту всех ваших собак и ваш центр.
Неистово крича, он схватил свой блокнот со стола, и истерично стал рвать его страницы..
– Эти кинологи и твой муж серьёзно оскорбили меня этим днём! Я с Балканов! У нас есть самолюбие, мы не прощаем такого! – продолжал он вырывать листы и комкать их в обмороженных руках. – Если бы ты не была здесь начальницей, то я бы проклял это место, гори оно в аду! Так унизить меня – мыть вонючие клетки и драить полы в говёной столовке!
В этот момент его сумасшествия, моё терпение закончилось, оборвалось как оголённый провод.
– Вообще–то мой супруг был прав, – сорвалась я на крик, уже не контролируя себя. – По контракту ты должен помогать на кухне и на тренировочной площадке!
– Ещё и на его защиту встаёшь? – зло бросил Рыжик, отшатнувшись от меня так, будто я его ударила.
– Я за справедливость! Нельзя жить в иллюзиях. Жизнь – это не сказка, и, чтобы иметь достойную зарплату, надо усердно трудиться!
– Но я не просил двойного оклада! А твой муж меня обвинил в безделье и наглости, хотя я на уборку вольеров и готовку для ваших питомцев не подписывался! Это ты меня так оформила! – заорал он, нависнув надо мной. – Я согласился на должность секретаря, чтобы быть ближе к тебе и иметь деньги на аренду жилья! Ничего другого я не требовал!
– На минимальную зарплату тебе было не снять отдельную квартиру, только комнату,– срывала я голос, крича на мальчишку. – И где бы мы с тобой встречались? В отелях? Я не могу снимать нам номер каждый раз, когда тебе вздумается сексом заняться.
– Ах, вздумается? То есть интим интересен только мне, а тебе пофиг, так что ли?
– Мне не двадцать! – выпалила я. – Секс волнует меня в последнюю очередь.
– Ах да, ты же ребёнка хочешь! – ядовито усмехнулся он, понизив тон до презренного. – Даёшь мне так, как я хочу, в надежде, что не сдержусь и кончу в тебя?
Эти слова прошлись по сердцу точно лезвием. Меня передёрнуло, но я сдержалась, потому что была старше и мудрее, а переход на язвительные реплики мог оставить горький след в памяти каждого из нас.
– Я не желаю ругаться! – сказала я, стараясь вернуться к спокойному тону.
– А я продолжать эту беседу не желаю! – выкрикнул он. – А может, и наши отношения тоже!
Рыжик надулся и развернулся к лестнице, готовый уходить, но я задержала его за руку.
– Я устала, – трясясь от раздражения, сказала я. – Ото всех и от всего. Не выдавливай из меня последние капли терпения своими детскими выходками.
– Ты меня используешь в постели ради зачатия, – продолжил он, одёрнув руку. – Ты хочешь питаться моей юностью и лёгкостью в жизни, потому что сама уже не так молода. Ты решила пристегнуть меня за ошейник в этой своей приёмной, как сторожевого пса, вместо того чтобы предоставить должность повыше. И я согласился. Из любви к тебе. Но что взамен?
Каждая фраза юного любовника била по слабым местам, которые он выбирал нарочно и расчётливо.
– А взамен, дорогой, – сквозь боль и гнев ответила я Рыжику, уже не давая отчёта своим эмоциям и словам, которые внезапно возникли во рту, – я обеспечиваю тебя жильём, выплачиваю приличную зарплату и плачу за развлечения. Обычно этим занимается мужчина в паре. Но я делаю скидку на твой возраст и свои чувства к тебе. Тем не менее, муж, как ни прискорбно, верно заметил: ты нытик и лентяй. И, что хуже всего, манипулятор. Не тот, который душит физически, а тот, который обижается, внушая чувство вины, и давит на жалость, чтобы пожалели и исполнили любую прихоть. Ты устраиваешь сцены, чтобы я тебя утешала, платила, решала, прикрывала – как мама сыночка, потому что ты сообразил, что бездетность – моя открытая рана.
Юноша растерялся и взглянул на меня ошарашенным взглядом, но я уже была без тормозов.
– Или ты, правда, думал, что я, взрослая женщина, прошедшая через брак с супругом–деспотом, настолько глупа и слепа, что не увижу этой схемы? Что я не пойму, в какой руке ты держишь «кнут», а какой – протягиваешь «пряник»? Так вот, я всё вижу. И каждый раз, когда ты пытаешься меня уколоть, унизить или выставить равнодушной, ты делаешь это, чтобы вернуть себе контроль, который боишься упустить, ведь моих чувств к тебе может и не хватить надолго. Наиграюсь с красивым и брошу! Тебе же нужно, чтобы я тобой дышала, чтобы в твоих руках был мой кислород. Потому что ты – манипулятор и вампир! Как мой муж, только действуешь не напрямую.
Это был срыв. Я говорила всё это не потому, что хотела, а потому, что была доведена до ручки и больше не могла молчать. Рыжик остолбенел. Он смотрел на меня долго и неподвижно, но в его взгляде не было ни стыда, ни раскаяния. Зато возмущения – хоть отбавляй!
– Ну, охренеть, – наконец сказал он глухо. – Значит, так ты теперь со мной разговариваешь?! Но… если я такой плохой, зачем ты меня терпишь?
– Я делаю это осознанно. Не потому, что не понимаю, что происходит, и не потому, что ты такой особенный и хитрый. А потому что в сложный момент моей жизни ты оказался глотком чистого воздуха. Ты стал для меня отдушиной, и я влюбилась в этот маленький мир покоя, где можно отдохнуть от тягости своей судьбы. Да, ты моложе, и мне это нравится, потому что рядом с тобой я забываю свой возраст, свою усталость, свою пустоту. Потому что ты смотришь на меня так, как давно никто не смотрел – не как на обязанность, а как на женщину. И да, я знаю, что ты этим пользуешься. Но не путай эту зависимость от отношений с тобой со слабостью. Я терплю, но это не значит, что я согласна, и что готова терпеть твою наглость всегда, – выговорилась я, открывая истину наших отношений не только для Рыжика, но и для самой себя. Это осознание пришло ко мне внезапно, прямо во время пламенной речи, и расставило точки над «и».
Он ничего не ответил. Просто сбежал вниз по лестнице, гулко стуча каблуками, и выражая тем самым, насколько сильно я задела его.
– Дьявол! – закричала я, когда он выбежал из здания, хлопнув дверью нарочито громко. Я так устала от всего, лейтенант: от Рыжика и его мерзкого характера; от своих чувств к нему; от центра кинологии и всех его сотрудников; от итальянских партнёров, ставивших нам бездушные условия в погоне за славой и деньгами; от супруга – его агрессии, контроля, бесконечных измен; от холода этой страны, пробиравшего до костей; от самой себя и своей бессмысленной жизни – без детей, без свободы, без опоры.
Придя в квартиру, супруга я в ней не застала, и мне довольно быстро стало ясно, что он не вернётся домой этой ночью, предпочтя спустить пар в объятиях очередной любовницы. Однако я была этому только рада, потому что у меня не оставалось сил скандалить ещё и с ним. Приняв горячую ванну и выпив анальгетик, я улеглась в постель и почти сразу же уснула.
На следующее утро меня ждало новое раздражение: недавно принятая на службу юная сотрудница отдела кадров доложила, что Рыжик отпросился по телефону ввиду плохого самочувствия, заранее уточнив, что во время больничного никто не вправе тревожить его, в связи с чем он отключает телефон и сам выйдет на связь тогда, когда сочтёт себя способным вернуться к работе. Этот поступок вывел меня из себя окончательно, и я отдала распоряжение направить ему на домашний адрес официальное письмо с выпиской из протокола, в котором чётко указывалось, что в случае неявки на службу он обязан предоставить медицинскую справку в течение пяти рабочих дней.
Я и не думала бегать за юношей, звонить и уговаривать вернуться или, тем более, просить прощения за правду, которую сказала. К этому откровению меня подвёл он сам – своими обидчивыми выходками и бесконечными колкостями. А с учётом того, что я и без того находилась на грани нервного срыва, слова, обращённые к Рыжику, стали закономерным итогом накопившегося напряжения; более того, вместе с этим признанием ко мне пришло и понимание того, почему я вообще с ним и что именно происходит в этих отношениях.
Нет, расставаться с ним я пока не собиралась, потому что, как уже сказала, парнишка действительно был для меня глотком свежего воздуха, редким ощущением живости и спонтанности, которых мне так не хватало. Однако я искренне надеялась, что после этого неприятного, болезненного разговора он перестанет вести себя по–скотски и всё–таки примет человеческое обличие – по крайней мере в том случае, если и правда любил меня так, как неоднократно утверждал.
Поздним вечером в воскресенье настало время аджилити, заявленного под громким и нарочито пафосным названием «Колизей». Трибуны мы выстроили по кругу, создавая иллюзию замкнутой арены, по площади которой были расставлены софиты и рассыпан песок. Вот только после утреннего ливня он превратился в тяжёлую, вязкую слякоть, а местами и вовсе в грязные лужи. На трассах симметрично друг напротив друга стояли два надувных бассейна, стилизованных под фонтаны Римской империи, над которыми были подвешены тонкие балки, требующие от собак безупречного чувства равновесия. Вдоль поля располагались тоннели, подвисные мосты и барьеры – всё именно так, как мы заранее обсуждали с командой, выверяя не только сложность, но и визуальный эффект, который должен был работать на публику не хуже самого соревнования.
Погода выдалась слишком суровой даже для ноября – пасмурной, сырой и промозглой, а внезапно поднявшийся ураган сделал трассу ещё более коварной, потому что подвесные элементы раскачивало из стороны в сторону, внося в прохождение дополнительную сложность, как, собственно, и хотела партнёрша из Италии.
Она прибыла эффектно, на чёрном лимузине, в сопровождении местной компаньонши и своих деловых партнёров, а её «лакеи», открывшие багажник, выгрузили оттуда ящики с крепким спиртным.
Следом за ней въехал микроавтобус с итальянскими номерами, привёзший обслуживающий персонал – красивых девушек, похожих на эскортниц, а не на официанток.
Через какое–то время к воротам центра подоспела вереница дорогих иномарок с «важными» зрителями – теми самыми, кто должен был сделать огромные ставки не только из азарта, но и ради демонстрации собственного всемогущества. Заграничные актёры, певцы, политики, бизнесмены – некоторых из них я знала в лицо, видела на экранах телевизоров, читала о них в газетах и слышала в новостных сплетнях. Появление этой тепло разодетой элиты превращало арену в подобие светского приёма, где спорт был лишь декорацией, а настоящей основой происходящего были их деньги, власть и изощрённое удовольствие, что они получали за счёт чужих нервов – моих и хэндлеров. Кто–то из этих мужчин галантно целовал мне руку в приветствие, кто–то просто кивал, а вот дамы проходили мимо с такой надменностью, будто мой центр принадлежал им по праву, а я была часть обслуги. Сделав ставки и неторопливо рассевшись на трибунах, они достали дорогие портсигары, закурили и принялись обсуждать арену, хэндлеров и собак, не забывая при этом пошло разглядывать девушек из персонала.
Что же, фуршетная зона в это время года выглядела вызывающе неуместно: полураздетые итальянки в лёгких топах и длинных юбках, слишком тонких для холодного северного воздуха, стояли вдоль столов с напитками, и по их посиневшим от холода плечам, по застывшим улыбкам и скованным движениям было понятно, что об особенностях местной осени их никто не удосужился предупредить. У вольеров тем временем разогревались наставники с собаками – сосредоточенные, собранные, старающиеся не смотреть по сторонам и не замечать фарса вокруг, ведь целью их визита была победа на трассе. В отличие от официанток, им позволялось оставаться одетыми до выхода на арену, на которой они, уже обнажённые по пояс, должны были стать частью той же демонстративной витрины.
Итальянская организаторша пребывала в приподнятом, показательно весёлом настроении, в котором слишком легко читалась личная драма и желание заглушить её шумом, зрелищем, красивыми телами, шоу и крепким алкоголем.
– Эй, обслуга! – выкрикнула она с трибуны для партнёров. – Что стоите без дела, глупые девки? Разлить всем зрителям и партнёрам коньяк и виски, иначе мы тут задубеем! Шевелитесь! Я плачу вам не за красивые глаза! – сорвалась она на юных официанток, будто в каждой из них видела ту девушку, к которой ушёл её муж.
Стаканы пополнялись и опустошались слишком быстро, и уже вскоре трибуны буквально «поплыли» в опьянении, а аджилити начали терять последние остатки профессиональной строгости. Я наблюдала за всем со стороны, как и обычно расположившись у стенки здания, и чем дольше длилась эта прелюдия к соревнованиям, тем отчётливее во мне росло негодование. Мне не нравилось сразу всё: и подчёркнутая роскошь ставок, словно плата за любой каприз, и холод на обнажённых телах персонала, и то, как выпившие толстосумы похабно трогали официанток, не встречая ни малейшего сопротивления от тех, кому было приказано терпеть.
– Что это за вакханалия, госпожа? – спросил меня технарь, так же, как и я, с откровенным изумлением разглядывая позорное бескультурье, которое по недоразумению именовало себя элитой.
– Им позволено всё, – сухо ответила я. – Сегодняшние игры зависят не от техники хэндлеров и не от подготовки собак, а от прихоти пьяной итальянки. От неё же муж к молоденькой ушёл – и посмотри, как она, разодетая в дорогие меха, с видимым удовольствием наблюдает за тем, как замерзают официантки, облапанные толстосумами.
– Мда… – недовольно прокряхтел мужчина, поёживаясь от очередного порыва ветра. – Зато банк ставок – ого–го. Мы с этого аджилити бабла срубим по–крупному.
– Да, деньги нужны, – не стала я спорить. – Ради этого я и терплю эту преисподнюю в своём центре, где нарочито завышенные ставки – часть спектакля, подчёркивающая благосостояние этих дам и господ. Они не просто пришли посмотреть игру. Они нас купили, понимаешь?
– Ну что ж, зато в цене мы не продешевили! – усмехнулся техник и подбодрил меня своей улыбкой.
Сами игры стартовали безо всякого торжественного объявления. Итальянская партнёрша просто лениво махнула рукой – «начинать», – а местная компаньонша, сидевшая рядом с ней, коротко кивнула мне. И в ту же секунду пространство «Колизея» будто щёлкнуло тумблером: из пьяного веселья оно перешло в нетерпеливое ожидание. Шум на трибунах не стих – напротив, он стал плотнее, громче, вязче.
С двух сторон арены выходили полуголые хэндлеры. Зрелище, задуманное как элемент шоу, на деле лишь подчёркивало уязвимость человеческого тела перед погодой. Пронизывающий ветер с холодом впивался в кожу и сбивал дыхание. Неподготовленные наставники уворачивались от шквалов, щурились, прикрывали лица от поднявшейся пыли и мокрого песка, теряли из виду своих собак, путались в командах, срывали голос, пытаясь перекричать гул толпы и свист урагана.
Собаки работали по–разному, каждая – по–своему потерянная в этой непогоде. Кто–то шёл трассу резко, на скорости, почти на грани срыва, будто надеясь проскочить до того, как стихия возьмёт своё всецело. Кто–то, наоборот, осторожничал, замедлялся, выбирая надёжность и баланс. Слякоть под лапами усложняла суть дела. Ветер сбивал траектории, раскачивал подвесные элементы так, что псы теряли уверенность, ступая на качающиеся мосты и балки.
Над надувными бассейнами тонкие перекладины ходили ходуном, вибрируя под порывами, словно живые. И самым отвратительным было то, что толпа взрывалась пьяным восторгом вовсе не при успешном прохождении, а в тот момент, когда собака срывалась и с плеском падала в воду. Смех, улюлюканье, хлопки – всё это накрывало арену волнами.
Порывы ветра кружили в воздухе не только пыль, но и мокрые листья. Они налипали на софиты, цеплялись за металлические решётки и тросы. Свет жил своей жизнью: в один момент он резал пространство белыми пятнами, в другой – внезапно гас, дробился и скользил по арене. Такое рваное освещение отвлекало и хэндлеров, и собак, сбивало концентрацию, усиливало ощущение хаоса и подбрасывало дров в костёр взрывных эмоций.
Да, лейтенант, то аджилити действительно напоминало бои гладиаторов. Публика жаждала не красоты работы и не слаженности пары, а преград, осечек, сбоев и отчаянных криков наставников. Именно так – через чужую боль, досаду и фиаско – эта элита считала свои вложения оправданными, а собственное присутствие – значимым. Алкоголь тоже делал своё дело: крики становились громче, комментарии – грубее, аплодисменты – всё более разрозненными.
Радовало одно: при наличии всего восьми пар аджилити выстраивалось только в три этапа – четвертьфинальные забеги, после которых оставались четыре лучшие пары, затем полуфинал с отбором двух сильнейших и, наконец, финальное соревнование между двумя претендентами на победу. Это делало игры заметно короче, и вскоре вся эта какофония осталась бы только в моих нерадостных воспоминаниях.
Среди всех участников выделялся только один. Крупный, широкоплечий северянин, с плотной мускулатурой человека, привыкшего к холоду и тяжёлому физическому труду. Его длинные светлые волосы были распущены и, словно, струились водой по плечам. В нём не было уязвимости перед погодой: ветер будто скользил по телу, не находя за что зацепиться. Его обнажённый торс смотрелся не как элемент шоу–программы, а как естественная часть закалённой плоти, привыкшей к морозу и стуже.
Собака северянина была ему под стать – крепкая, короткошёрстная голландская овчарка, работавшая чётко, собранно и хладнокровно. Даже раскачивающиеся подвесные элементы не смогли её смутить. Она проходила все преграды с безупречной балансировкой, точностью движений и какой–то врождённой, спокойной грацией. Вот только барьеры давались нелегко из–за порывов встречного ветра.
– Браво! Браво! – надрывая горло, кричала им с трибуны итальянская партнёрша, размахивая своим меховым боа, точно флагом. В другой руке она держала стакан коньяка, расплёскивая его при каждом жесте. – Пошлите этому хэндлеру бутылку виски! Пусть подготовится к полуфиналу! – щедро распорядилась она, публично обозначив наставника фаворитом.
Он поклонился своей покровительнице. И хотя он вряд ли знал итальянскй, слово «браво» и её восторженный выпад, понял без перевода.
К полуфиналу напряжение возрасло. Четыре пары, оставшиеся на трассе, выглядели измотанными ветром и стужей: движения стали жёстче, лица – резче, а команды – короче и надрывнее. Именно здесь начиналось настоящее испытание. Полоса препятствий не менялась, но каждый её элемент по–прежнему требовал предельной концентрации, потому что дальше был только финал, и ошибки становились дороже, а паузы – опаснее.
Голландская овчарка северянина снова серьёзно задержалась у барьеров, буквально сдуваемая ветром, хлеставшим ей в морду и слепившим холодными порывами. Однако она всё–таки прошла последнее препятствие намного лучше своего соперника, и вышла в финал.
В паузу перед последним забегом меня подозвали к трибуне партнёров.
– Почему Вы не пьёте? – возмущённо, с искренним недоумением спросила итальянская организаторша.
– Кто–то должен оставаться в трезвом рассудке, – вежливо улыбнулась я.
– Да Бог с ним, с этим рассудком! Посмотрите, какие забавные игры! – она обвела арену широким жестом руки, едва не расплескав напиток.
Я ещё раз взглянула на бедных официанток, дрожащих от холода; на размокшую землю, превращённую в грязное месиво; на нервных хэндлеров и на собак, тревожно нарезающих круги, не знающих, куда деть себя от урагана. И на трибуны – на пьяных толстосумов, веселящихся, кричащих, спорящих, довольных.
– Вы правы, – спокойно сказала я. – Всем очень нравится этот формат аджилити.
– А придумала его я! – гордо заявила подвыпившая итальянка.
– Кроме Вас, такое в голову вряд ли кому–нибудь пришло, – ответила я, тщательно маскируя упрёк под шутку.
Партнёрша рассмеялась, а потом вдруг стала серьёзной и ткнула пальцем в сторону арены.
– Слушайте, мне нравится этот северный хэндлер. Я хочу, чтобы он победил в финале.
– Будем надеяться, что так и будет, – равнодушно отозвалась я. – Его собака очень вынослива и хороша на трассе.
– Нет, cara mia, не надеяться, – прищурилась она. – Вы сделаете так, чтобы их пара победила.
Я удивлённо и уже откровенно возмущённо взглянула на неё.
– И как же, по–Вашему, я должна это сделать, синьора?
– Не знаю, – пожала она плечами. – Вы же здесь организаторша. Придумайте. Но я требую, чтобы этот красавец–мужчина выиграл в соревновании.
– Мы не можем прямо во время аджилити «подкорректировать» чью–то победу, – пыталась я вразумить её, – для этого необходимо вмешательство в устройство трассы или, что я считаю абсолютно противоэтичным, введение адреналина или транквилизатора одной из собак. Нас заподозрят в нечестности. Это ударит не только по репутации центра как арены для аджилити, но и по Вашей – как главного организатора шоу.
Итальянка допила до дна и приказала персоналу налить ей ещё.
– Госпожа, я привезла Вам элитных болельщиков, благодаря которым вы уйдёте домой с набитым кошельком. Я даже взяла на себя обслуживающий персонал, в котором Вы мне отказали. Единственное, на чём я настаиваю, – на победе северянина. Так, чёрт возьми, сделайте это ради меня!
– Поймите, – сказала я, чувствуя, как закипаю, – на это нет времени. Финал начнётся через пятнадцать минут.
– Так не тратьте минуты на споры, – отрезала она. – Придумайте, как всё устроить, и воплотите это в жизнь.
– Простите, но это невыполнимо за такой короткий срок и у всех на виду, – продолжала я отстаивать свою позицию, одновременно прокручивая в голове возможные варианты.
– Хорошо. Давайте договоримся иначе, – хитро посмотрела она на меня. – Как женщина Вы должны меня понять: воодушевлённый победой этот мужчина поедет со мной в отель, где подарит массу удовольствий. Так скажите, что я могу для Вас сделать, что Вы по–женски вошли в солидарность и подарили мне желаемое? Моё удовольствие – за Ваше.
Я молчала несколько секунд.
– Когда я попала в плен к Бизнесмену, Ваша достопочтенная мама вытащила меня оттуда, и мы солгали полковнику о программе культурного обмена. По легенде, через пару месяцев мы с мужем должны приехать в Италию на демонстрацию вашего умения проводить собачьи игры.
– Да, – кивнула она, – матушка рассказывала.
– Так вот, – продолжила я, – мне нужна виза и все бумаги, подтверждающие эту легенду для полковника. Но только с веской причиной, по которой пригласительная будет только для меня.
– Хотите приехать в Италию без супруга? Отлично! Я буду Вашим личным гидом по уникальным местам с красивыми мужчинами, – прикусила она нижнюю губу.
– Благодарю, но… в это время мне нужно быть совсем в другой стране, а муж об этом знать не должен! Ваша виза станет моим прикрытием. Вы сможете это устроить и сдержать язык за зубами? – решила я воспользоваться шансом и воплотить в жизнь путешествие в Океанию – для покупки фермы.
Она подняла стакан со спиртным в мою честь.
– За женскую солидарность.
Я кивнула и поспешила вниз, на экстренное совещание с кинологом и технарём.
– Да она с ума сошла, пьяная бабёха, – возмутился техник. – Как мы ей это устроим прямо во время игр, да ещё и за считанные минуты? Нас же потом жуликами назовут.
– Кто назовёт? – фыркнул собаковод, махнув рукой в сторону трибун. – Оглянись вокруг. Тут одни пьяные морды, которым всё равно, кто выиграет, а кто проиграет.
– Но судья–то не пил, и хэндлеры тоже, – возразил технарь.
– Судья с итальянской стороны – он промолчит, – сказала я. – А вот наставники – ты прав. Они соперники друг другу, и внимательно следят за ходом аджилити. Заметив малейшую нечестность, распустят слух по всей загранице о том, как мы здесь подделываем результаты.
– Так что же делать, госпожа? – спросил собаковод, раскинув руки в стороны.
– Будем рисковать. Раз глаза хэндлеров – мешающий фактор, значит, мы их ослепим, – произнесла я, задумчиво вглядываясь в софиты.
– Это как? – изумился кинолог.
– Вы, – обратилась я к нему, – сейчас разольёте по коньяку всем наставникам. Скажете, что для согрева. Это расслабит их скованные холодом мышцы и мозги.
– А ты, – посмотрела я на техника, – отвечаешь за освещение. У соперника северянина – малинуа – быстрый пёс, рисковый, но уступающий голландской овчарке в балансировке. Когда он ступит на подвесной мост, то софит, направленный на его полосу, на секунду моргнёт, погрузив собаку во тьму – это ты как раз и устроишь! Расслабленные хэндлеры вряд ли обратят на это внимание, тем более что сегодня у нас и так жуткие перебои со светом. А я предупрежу судью о приказе его итальянской хозяйки.
– Ладно, – кивнул технарь, – дёрну за нужный проводок.
– Пойду угощу парней спиртным, – сказал кинолог.
– Удачи! – ответила я команде, и мы разошлись в разные стороны.
Финал начался в гнетущей тишине, ибо даже пьяные трибуны затаили дыхание. Голландская овчарка и малинуа вышли на полосы, и рванули вперёд по сигналу судьи. Ветер рвал и метал, гнал по трассе мокрые листья и пыль, а свет вёл себя непредсказуемо. Когда малинуа вскочил на мост, то софит, освещающий этот отрезок трассы моргнул, и на пару секунд полностью погас. Ищейка продолжила движение, но его просто не было видно во тьме. Судья же уверенным тоном возгласил об ошибке, которую, якобы, разглядел во мраке сквозь ураган. Расслабленные алкоголем хэндлеры даже не собирались возмущаться, довольные теплом, растёкшимся по венам, а наставник малинуа, измученный холодом, не заметил подставы. Мнимая ошибка была несправедливо засчитана. А вот голландская овчарка северянина вновь задержалась у барьеров, но это уже не имело значения: формально преимущество оказалось на её стороне, и она пересекла финиш победителем.
Трибуны взорвались, а итальянка, вскочив на ноги, заликовала и захлопала в ладони. Она кричала что–то восторженное, захлёбываясь смехом и подградусным весельем. Северянин махал ей руками в ответ, уже готовый исполнить приказ – переспать с организаторшей за продвижение в аджилити.
***
Спасибо за внимание к роману!
Цикл книг "Начальница-майор":
Остальные главы "Приказано исполнить: Вторая грань" (пятая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить: Под прицелом" (четвёртая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 2)" (третья книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 1)" (вторая книга из цикла)
Все главы - "Личный секретарь" (первая книга из цикла)
Галеб (страничка автора)