Окна квартиры на пятом этаже выходили во двор - колодец, где вечно горела одна-единственная тусклая лампочка над аркой. Крапивкин стоял перед массивной дверью, обитой дерматином, и молчал. В руке он сжимал связку старых ключей — те, от прежней, деревянной двери, которую сняли лет пять назад. Они были бесполезны, как прошлогодний календарь.
— Ну что, не открывают? — раздался голос сзади. Соседка из пятьдесят второй, Галина Степановна, несла пакет с кефиром и батоном.
— Никак, — ответил Крапивкин. — Перегородку поставили, дверь новую. Сын ключи не дает. Бывшая, видно, наказала.
— А ты бы в полицию, Петрович.
— Был. В полиции говорят: «Жилищный спор, идите в суд». Два раза ходил в полицию, один раз в феврале, другой — в июне. Всё одно: «Нет состава преступления». А какой там состав, если они меня в мою же квартиру не пускают?
Галина Степановна вздохнула и пошла к лифту. Крапивкин еще постоял минуту, глядя на дверь, за которой когда-то начиналась его жизнь.
Эта квартира — три комнаты, сорок семь квадратов общей площади — досталась ему по ордеру в далеком восемьдесят шестом. Ордер № 1600, выданный исполкомом Октябрьского района. «Выдан Крапивкину Алексею Петровичу на семью из четырех человек». Жена Людмила, двое пацанов — Пашка и Егорка. Тогда это казалось счастьем: отдельная трешка после общежития.
— Леша, смотри, здесь балкон застеклим, — Людмила ходила по пустым комнатам, и шаги ее гулко отражались от стен. — Тут детскую, тут нам спальню, а в проходной — гостиную.
— Делай, как хочешь, — он стоял у окна и уже тогда думал о том, что на заводе дают премиальные, можно будет купить стенку и ковер на стену, чтобы как у людей.
Ковер купили, стенку — чешскую, с красивыми резными ручками — тоже. Жизнь текла по накатанной: работа, дом, редкие посиделки с друзьями. Людмила пекла пироги с капустой, пацаны росли: школа, двойки, родительские собрания. Обычная советская семья, которых миллионы.
А потом все пошло кувырком.
Перелом случился в начале девяностых, не в стране даже — в них самих.
— Я поеду к маме, в Воронежскую область, — сказала Людмила как-то вечером, собирая сумку. — Она совсем плоха, парализовало, побуду там, сколько надо.
— На сколько?
— Не знаю: на месяц или два, сколько получится.
Она уехала. Месяц прошел, второй, третий. Она звонила редко, говорила сухо:
- Маме лучше, но оставить ее нельзя.
Пашка тогда уже в техникуме учился, Егорка был в выпускном классе. Крапивкин крутился: работа, готовка, проверка уроков, драка с подростковыми проблемами.
Людмила не вернулась ни через два месяца, ни через полгода. Мать ее умерла только в 2001 году, но к тому времени Людмила уже вросла в тамошнюю жизнь, нашла мужика, с которым вела хозяйство, оформила в наследство дом в деревне, прописалась там временно, а потом и пенсию по инвалидности стала получать от собеса.
В Ижевск она наезжала наездами — летом на пару недель, зимой изредка: проверить квартиру, увидеть сыновей. Мужа она проверять перестала.
— Ты сам виноват, — сказала она при одной из встреч. — Мы чужие люди.
Он тогда уж тоже жил с другой.
Светлана работала в отделе снабжения на том же заводе, познакомились на планерке, разговорились, потом вместе пошли в столовую, потом она пригласила его в гости — «чай попить, у меня квартира рядом». Квартира у нее была своя, приватизированная, однокомнатная.
— Оставайся, — сказала она просто. — Зачем тебе мотаться туда-сюда?
И он остался. Пашка, который уже был взрослым и самостоятельным, отреагировал зло:
— Ты туда переезжай, а в нашей квартире больше не появляйся. Я не хочу, чтобы она там жила. И вообще, мне твоя новая семья не нужна.
— Паша, я буду приходить, помогать...
— Не надо мне помогать. Живи, где хочешь.
Крапивкин собрал вещи первой необходимости: бритву, смену белья, инструменты кое-какие. Остальное — станки, металлолом, старую одежду — оставил в квартире. Думал, временно, утрясется, устаканится, сын остынет.
Не остыл.
Пашка вообще был сложным парнем. В юности ему поставили диагноз — шизофрения, обострения случались регулярно. Крапивкин боялся за него, старался контролировать, звонил каждый день, заходил раз в неделю. Но сын запирался, не открывал, а если открывал — смотрел волком.
— Ты мне не отец, — говорил он. — У тебя своя жизнь.
Крапивкин продолжал платить за квартиру. Квитанции носил на работу, отдавал через сослуживцев, потом Пашка стал приходить сам: молча брал деньги, молча уходил.
Так прошло двадцать лет.
К 2015 году Светлана тяжело заболела. Операция на голову, реабилитация, врачи сказали: - Следите, может быть всё что угодно.
Крапивкин смотрел на нее и понимал: если с ней что-то случится, ему идти некуда. В ее квартире он не прописан, брак не зарегистрирован, никаких прав у него нет.
— Схожу-ка я в свою квартиру, — сказал он ей однажды. — Проведаю Пашку.
Пришел, а там дверь новая, тяжелая. На площадке перегородку поставили — отделили две квартиры от остального мира, кнопка звонка утоплена в косяк. Позвонил раз — тишина. Второй — тишина.
— Паша, открой! — крикнул он в дверь.
За дверью кто-то ходил, слышно было, как скрипнул пол, но не открыли.
Он ходил туда еще несколько раз: весной, летом, осенью, бесполезно, Пашка не открывал. А Людмила, которая как раз приехала на очередные пару недель, сказала по телефону коротко:
— Нечего тебе там делать. Ключи не дадим.
В феврале 2016 года он вызвал полицию. Приехал участковый, послушал, постучал, развел руками:
- Жилищный спор, Алексей Петрович, в суд надо.
В июне — еще один отказ. Тоже «нет состава преступления».
Тогда он пошел в суд.
В зале заседаний было душно. Крапивкин сидел на скамье, рядом с адвокатом. Напротив, на скамье ответчиков, Пашка, плечистый, лысеющий, с тяжелым взглядом, и Людмила, которая специально приехала из Воронежской области защищать свои интересы.
— Истец, поясните суду, когда вы выехали из спорного жилого помещения? — спросила судья, молодая женщина с усталыми глазами.
— В 1996 году, — Крапивкин кашлянул в кулак. — Но вынужденно. Сын был против того, чтобы я жил с новой женой в этой квартире. Я ушел, чтобы не обострять отношения. У него заболевание, шизофрения, нельзя его нервировать. Я все эти годы платил за квартиру, помогал, ремонт делал, вещи мои там остались. Вот, квитанции есть.
Адвокат Людмилы, бойкая женщина с папкой, полной бумаг, вскочила:
— Ваша честь, истец добровольно выехал в 1996 году, собрал вещи и уехал к другой женщине. У него там все эти годы было постоянное место жительства, он проживал в гражданском браке, вел общее хозяйство. Это подтверждается свидетелями. Более того, у него возникло право пожизненного пользования квартирой гражданской жены, так как он участвовал в приватизации.
— Возражаю, — вскинулась адвокат Крапивкина. — Мой доверитель не вселялся в квартиру Светланы в качестве члена семьи нанимателя, он не указан в договоре соцнайма, не имеет регистрации и не приобрел никаких прав. Проживание — это не право.
Судья постучала карандашом по столу.
— Спокойнее, коллеги. Давайте по существу.
Встал Пашка, мял в руках какие-то бумажки:
— Он не живет там с 95 года. Я даже не знал, где он. Вещей его нет. А дверь мы поставили, да, но не для того, чтобы его не пускать, просто дверь. Ключи я ему давал, может, потерял он. А в полиции что сказали? Что составов нет.
— Свидетель Иванова! — вызвала судья.
Вошла немолодая женщина.
— Расскажите, что вам известно.
— А что известно? — женщина пожала плечами. — Я знаю, что Алексей Петрович выехал добровольно. У него там женщина была. А в квартире они с сыном потом ремонт делали, мебель покупали, коммунальные платежи платили. Людмила приезжает, зимой живет, летом в деревню ездит.
— Свидетель Петров!
Это был сосед, пожилой мужчина в клетчатой рубашке.
— Я в 2016 году с Алексеем Петровичем к двери подходил. Он стучал, никто не открыл. Он говорит: ключей нет, не дают. Я сам видел, как он пытался войти. А до этого, когда я там жил, он часто приходил, сына проверял, меня просил присматривать за Павлом. Нормальный мужик, заботливый.
Людмила слушала и качала головой, потом встала сама:
— Он претендует на мою комнату. Мы 20 лет не живем вместе, он создал новую семью, а теперь хочет вселиться и жить с нами? Я против, у него есть где жить, а у нас тут свои планы.
— Какая комната ваша? — уточнила судья.
— Изолированная, 17 квадратов. Я там сплю, когда приезжаю. И он туда лезет.
— Истец, на какую комнату вы претендуете?
Крапивкин развернул бумажку с планом квартиры:
— Вот эту, площадью 17,1 кв. м. Вторую, смежную, пусть занимают, как хотят. Я не спорю. Мне бы угол свой.
Суд длился несколько заседаний: допросили соседей, изучили квитанции за десять лет, запросили данные из Росреестра, из полиции, из пенсионного фонда.
Выяснилось, что Людмила действительно много лет преимущественно живет в Воронежской области, пенсию получала там, дом в собственности оформила там, гражданского мужа завела там. В Ижевск приезжает на зиму, «проветриться», как она говорила. Коммунальные за квартиру почти не платила — за все эти годы ни одной квитанции на ее имя не нашли. Платили Крапивкин и Пашка.
Выяснилось, что у Крапивкин действительно нет никакого жилья ни в собственности, ни в найме. В квартире Светланы он не прописан, прав на нее не имеет, брак с ней не регистрировал. Если Светлана умрет, ее наследники (а у нее есть дочь) попросят его на улицу в ту же минуту.
Выяснилось, что Пашка, несмотря на болезнь, человек дееспособный и вполне самостоятельный. Но с отцом отношения не поддерживает принципиально.
— Почему вы не хотите, чтобы отец жил с вами? — спросила его судья.
— Потому что конфликт будет, — угрюмо ответил Пашка. — И мама приезжает. Им вместе нельзя. А в его комнате сейчас мама спит.
— А где мама спит, когда она в Воронеже?
— Ну... там кровать стоит, просто место занято.
Судья сделала пометку в блокноте.
В последнем слове Крапивкин говорил долго: о том, как растил сыновей один, когда жена уехала, как Пашка болел и он боялся, что тот натворит что-нибудь, как все эти годы платил за квартиру, потому что считал ее своей.
— Я понимаю, они не хотят меня видеть, — сказал он. — Но у меня другого жилья нет, я там прописан, имею право.
Людмила в своем последнем слове была кратка:
— Он сам ушел двадцать лет назад. Зачем сейчас идет обратно? Пусть живет у своей Светланы.
Судья удалилась в совещательную комнату на час.
Решение было таким:
- Исковые требования Крапивкина Алексея Петровича удовлетворить частично. Вселить Крапивкина Алексея Петровича в жилое помещение. Обязать ответчиков не чинить препятствий в пользовании жилым помещением и передать ключи от входной двери и перегородки.
Крапивкин выдохнул. Людмила дернулась, хотела что-то сказать, но судья подняла руку:
— В удовлетворении исковых требований об определении порядка пользования жилым помещением отказать. Спорная квартира является муниципальной, определение порядка пользования муниципальным жильем законодательством не предусмотрено. В удовлетворении встречного иска Людмилы Крапивкиной о признании Крапивкина утратившим право пользования и снятии с регистрационного учета — отказать в полном объеме. С ответчиков в равных долях взыскать госпошлину.
Людмила встала, громыхнув стулом:
— Но как же? Это несправедливо! Он же...
— Решение может быть обжаловано в течение месяца, — судья закрыла папку. — Судебное заседание окончено.
Через неделю Крапивкин снова стоял перед железной дверью. В руке у него была связка новых ключей, Пашка отдал, но даже не взглянул на отца. Просто положил на стол в коридоре и ушел в свою комнату.
Крапивкин вставил ключ в замочную скважину, щелкнул замок. Дверь открылась.
В коридоре пахло пылью, старыми вещами. Слева — комната Пашки, дверь закрыта. А прямо — та самая комната, 17 квадратов, куда он так хотел вселиться.
Она оказалась забита хламом: старые лыжи, коробки, сломанный стул, какой-то рулон линолеума, на подоконнике — слой пыли в палец толщиной.
Крапивкин постоял на пороге, потом прошел внутрь, сдвинул коробку ногой и сел на табуретку, единственную более-менее свободную.
Он был дома.
За окном смеркалось. Во дворе-колодце зажглась все та же тусклая лампочка над аркой. Когда-то в этой комнате стояла детская кроватка. Из-за стены глухо заиграла музыка. Пашка включил телевизор.
Крапивкин огляделся: семнадцать квадратов его новой старой жизни. Он завтра приедет с мешком для мусора и тряпкой, будет разбирать, мыть, выкидывать. Возможно, купит диван и чайник, будет жить.
В дверь постучали. Крапивкин вздрогнул.
— Чего? — спросил он в сторону двери.
Голос Пашки, глухой и недовольный, донесся из коридора:
— Чай будешь? Я согрел.
Крапивкин помолчал.
— Буду, — сказал он.
Дверь в Пашкину комнату приоткрылась. Там горел свет. Желтый, теплый.
Крапивкин встал и пошел на этот свет.
*имена взяты произвольно, совпадения событий случайны.
Решение от 5 декабря 2017 г. по делу № 2-328/2017, Первомайский районный суд г. Ижевска