Земля под ногтями не отмывалась даже щёткой. Это была хорошая земля, жирная, чернозёмная — такую в мешках продают за бешеные деньги, а у меня на участке она была своей, родной. Я вытерла руки вафельным полотенцем и посмотрела на часы. Пять вечера. Игорь должен был вернуться с работы через два часа.
На столе остывал винегрет. Муж любил, чтобы овощи были нарезаны идеально ровными кубиками, «как в ресторане». Раньше я смеялась над этим педантизмом, а в последние полгода он начал раздражать. Не педантизм — Игорь. Его бегающий взгляд, его вечные «задержки» в офисе, его внезапная раздражительность, если я подходила к его телефону ближе чем на метр.
Телефон зажужжал на столешнице, заставив меня вздрогнуть. На экране высветилось: «Тётя Паша Дача».
Тётя Паша, наша соседка по участку, звонила редко. Обычно — если я забывала закрыть теплицу или если у неё созревал лишний кабачок размером с дирижабль.
— Алло, тётя Паш, добрый вечер, — я прижала трубку плечом, доставая тарелки.
— Леночка... — голос соседки дрожал. — Лена, ты только не волнуйся. Ты что, правда продаёшь дом?
Тарелка выскользнула из пальцев. К счастью, не разбилась — глухо стукнулась о деревянную столешницу.
— Что? — переспросила я, чувствуя, как внутри разливается липкий холод. — Какую продажу? Вы о чём?
— Да тут... — тётя Паша понизила голос до шёпота. — Тут Игорь твой. Приехал полчаса назад с какими-то людьми. Двое, мужчина и женщина. Ходят, он им баню показывает, руками размахивает. Я подошла к забору, поздоровалась, а он буркнул что-то и увёл их за дом. А я слышу, женщина говорит: «Место хорошее, но скидку за срочность мы всё-таки хотим». Лена... Это же отцовский дом. Ты же говорила, никогда...
В ушах зашумело.
Дача. Моя дача. Не просто «шесть соток» в пригороде Воронежа. Это было место, где папа учил меня отличать сорняки от рассады. Место, где он, уже зная свой диагноз, достраивал веранду, чтобы «Леночке было где чай пить». Папы не стало четыре года назад. Дача — это всё, что от него осталось материального. И Игорь это знал.
— Тётя Паша, — мой голос звучал чужим, железным. — Они ещё там?
— Уехали, дочка. Минут пять как. Игорь этот... покупатель... сказал: «Всё, по рукам, едем оформлять, пока пробки не начались». Они в одну машину сели и укатили. Лена, что происходит?
Я сбросила вызов.
Руки тряслись так, что я не сразу попала пальцем по иконке приложения такси. Где они могут оформлять? В МФЦ сейчас только по записи, это долго. Нотариус? Если они хотят провернуть всё быстро, за наличку...
Стоп. Документы.
Я метнулась в спальню. В нижнем ящике комода, под стопкой постельного белья, лежала папка с документами на недвижимость. Синяя, пластиковая. Я хранила её там десять лет.
Ящика комода заело. Я дёрнула его с такой силой, что ручка осталась в ладони. Плевать.
Пусто.
Я перерыла бельё. Вышвырнула на пол пододеяльники, простыни, Игоревы рубашки. Пусто. Папки не было. Исчезли не только документы на дачу — пропало и моё свидетельство о праве на наследство, и старый технический паспорт.
Внутри меня что-то оборвалось. Не было ни слёз, ни истерики. Только ледяная ясность.
Игорь воровал у меня давно. Я догадывалась, но гнала эти мысли. Мелкие суммы из кошелька, «потерянные» подарочные карты... Два месяца назад он попросил меня подписать какую-то доверенность — якобы для налоговой, чтобы он мог получать вычеты за моё лечение зубов. Я подписала. Я не читала. Я доверяла мужу, с которым прожила двенадцать лет.
Дура. Какая же я дура.
Я схватила телефон. Гудки. Длинные, издевательские. Один, второй, пятый...
— Да? — голос Игоря был напряжённым, фоном слышался шум дороги.
— Ты где? — спросила я тихо.
— На работе, Лен. Завал полный. Шеф лютует. Буду поздно, не жди.
Ложь. Гладкая, привычная ложь.
— Документы на дачу где, Игорь?
Тишина. Секунда, две. Потом он хмыкнул, но я слышала, как сбилось его дыхание.
— Какие документы? Ты о чём вообще? Лен, у меня совещание, давай дома поговорим.
— Тётя Паша видела тебя. С покупателями.
Молчание стало вязким, тяжёлым.
— Слушай, — его тон резко изменился. Исчезла заискивающая мягкость, появился металл. — Не истери. Нам нужны деньги. Ты же знаешь, у меня долги. Коллекторы звонят матери. Ты хочешь, чтобы меня убили? Или чтобы мать инфаркт хватила? Я продам, закрою кредит, а потом купим новую. Лучше.
— Это дом моего отца.
— Твоего отца нет! — рявкнул он. — А я живой! И проблемы у меня живые! Всё, Лена. Не мешай. Я делаю это ради семьи. Доверенность у меня есть, всё законно. Сделка через час. Не вздумай приезжать и позорить меня перед людьми.
Он бросил трубку.
Я стояла посреди разгромленной спальни, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Ради семьи? Семьи, которую он методично уничтожал своей игроманией? Да, я знала про ставки. Я закрывала его первые два кредита. Я верила, когда он клялся здоровьем матери, что «больше ни-ни».
А теперь он продаёт память о папе. Тайком. Как вор.
Я посмотрела на часы. 17:15. Он сказал «сделка через час». Воронеж в это время стоит в пробках. Если они уехали с дачи 15 минут назад, им ехать до центра минимум сорок минут.
Куда?
Я закрыла глаза, пытаясь думать как он. Игорь ленив. Он не будет искать нового нотариуса. Он пойдёт к тому, кого знает. К Эдуарду Витальевичу, в контору на улице Мира. Они учились вместе в институте, Эдик не раз помогал Игорю с мелкими юридическими вопросами. Если Игорь хочет провернуть всё быстро и, возможно, с нарушениями — он пойдёт к «своему».
Я выбежала из квартиры, даже не переодев джинсы, испачканные землёй.
Такси ехало мучительно медленно. Водитель, пожилой мужчина в кепке, слушал шансон и никуда не спешил.
— Быстрее можно? — взмолилась я, глядя на красный сигнал светофора.
— Куда быстрее, красавица? Все стоят, — философски заметил он. — Муж бросил, что ли?
— Хуже. Грабят.
Водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Увидел моё лицо. Молча выключил радио и рванул руль вправо, в объезд через дворы.
Мы петляли по узким улочкам, подпрыгивая на ямах. Я смотрела в окно и вспоминала. Вспоминала, как Игорь впервые приехал на дачу. Как папа, тогда ещё живой, наливал ему чай из самовара и говорил: «Береги Ленку, она у меня с характером, но верная». Игорь кивал, улыбался той самой улыбкой, от которой у меня раньше подкашивались ноги.
Когда всё сломалось? Год назад? Два? Или я просто не хотела видеть, что живу с человеком, для которого нет ничего святого, кроме собственных «хотелок»?
17:48. Мы подъехали к офисному зданию на улице Мира.
У входа стояла машина Игоря — серебристый седан, который мы брали в кредит (я платила, он ездил). Рядом был припаркован чёрный внедорожник.
Я расплатилась, не дожидаясь сдачи, и побежала к крыльцу. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в висках.
В приёмной нотариуса было тихо и пахло кофе. Секретарша, молоденькая девушка с неестественно длинными ресницами, подняла на меня глаза.
— У нас по записи. Вы к кому?
— Я жена Игоря Соколова. Они сейчас у Эдуарда Витальевича. Мне нужно войти. Срочно.
— Нельзя, — она встала грудью на защиту двери. — Там идёт оформление сделки. Посторонним вход воспрещён.
— Я не посторонняя! — мой голос сорвался на крик. — Я собственница!
— У Игоря Владимировича генеральная доверенность, — отчеканила она заученную фразу. Видимо, Игорь подготовился и предупредил. — Ждите здесь.
Я услышала голос мужа за массивной дверью. Он смеялся. Громко, нервно, наигранно.
— Да, место отличное, сами понимаете. Соседи тихие, воздух... Жена, конечно, расстроится немного, сентиментальная она у меня, но мы решили расширяться. Квартиру побольше присматриваем, дети, сами понимаете...
У нас не было детей. Мы откладывали, потому что Игорь «искал себя».
Ярость накрыла меня горячей волной. Это было не раздражение, не обида. Это была чистая, концентрированная ярость женщины, у которой забирают последнее.
Я посмотрела на секретаршу.
— Вызовите полицию, — сказала я тихо.
Девушка растерялась.
— Что?
— Вызывайте полицию. Потому что сейчас здесь будет совершено преступление.
Не дожидаясь её реакции, я рванула ручку двери. Она была заперта. Конечно.
— Игорь! — я ударила кулаком по деревянной панели. — Игорь, открой!
За дверью наступила тишина. Та самая, ватная, плотная тишина, которая бывает перед взрывом.
— Что там происходит? — послышался недовольный мужской голос. Видимо, покупатель.
— Это... это, наверное, клиент следующий перепутал, — голос Игоря дрогнул, дал петуха. — Эдуард, давай подпишем быстрее, я тороплюсь.
— Игорь, я знаю, что ты там! — закричала я, понимая, что теряю время. Каждая секунда — это риск, что он поставит подпись, получит деньги, и я годами буду судиться, доказывая, что я не верблюд. — Если ты сейчас не откроешь, я разнесу эту дверь!
Щелчок замка.
Дверь приоткрылась, и в щели показалось побледневшее лицо Эдуарда, нотариуса.
— Елена Сергеевна? — он выглядел испуганным. — Что вы себе позволяете? У нас сделка.
Я толкнула дверь плечом, оттесняя его.
Комната была просторной, с кондиционером и кожаными диванами. За длинным столом сидели трое. Мой муж Игорь — в той самой рубашке, которую я гладила утром. Напротив него — грузный мужчина с золотой цепью на шее и женщина с высокой причёской. На столе лежали документы. Моя синяя папка. И пачки денег. Пятитысячные купюры, стянутые резинками.
Игорь вскочил. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты... Ты что здесь делаешь? — прошипел он. — Лен, выйди. Мы дома поговорим. Выйди, я сказал!
Он двинулся на меня, пытаясь перекрыть собой стол с деньгами.
— Простите, — подал голос покупатель, тяжёлым взглядом сверля Игоря. — Это кто? Вы же сказали, жена в санатории, связи нет.
— Я вернулась, — сказала я, глядя прямо в глаза мужу. — Из санатория. Где лечила нервы от жизни с тобой.
— Игорь, выведи её! — взвизгнула женщина-покупательница. — Мы время теряем! У нас задаток внесён!
Игорь схватил меня за локоть. Больно, грубо, до синяков.
— Пошла вон, — прошептал он мне прямо в ухо, и от него пахнуло не только дорогим парфюмом, но и страхом. Животным страхом загнанной крысы. — Только попробуй рот открыть. Я тебя уничтожу. Ты подписывала доверенность. Всё законно. Вали отсюда, пока я добрый.
Он толкнул меня к выходу. Сильно. Я ударилась плечом о косяк.
В этот момент что-то внутри меня, то, что ещё надеялось, любило, жалело, — умерло. Окончательно. Осталась только холодная, расчётливая стерва. Та самая, которой я боялась стать всю жизнь.
Я выпрямилась. Поправила волосы. Одернула футболку. И посмотрела на покупателей. Они смотрели на меня с недоумением и раздражением. Деньги лежали на столе. Ручка была в руке у Игоря. Ещё минута — и он бы подписал.
Я сделала шаг к столу.
— Доверенность, говоришь? — переспросила я громко.
— Генеральная! — выкрикнул Игорь, тряся бумагой. — Вот! Нотариально заверенная! Два месяца назад! Эдик, подтверди!
Нотариус кивнул, нервно протирая очки.
— Документ подлинный, Елена Сергеевна. Вы сами приходили.
— Приходила, — согласилась я. — И подписывала.
Покупатели выдохнули. Мужчина расслабился, откинувшись на спинку кресла.
— Ну вот, — буркнул он. — Семейные разборки. Девушка, давайте вы дома отношения выяснять будете? Мы деньги привезли, нам ехать надо.
Игорь торжествующе ухмыльнулся. В его глазах читалось: «Я победил. Ты ничего не сделаешь».
Я улыбнулась ему в ответ. Это была страшная улыбка, я чувствовала, как сводит скулы.
— Подписывай, Игорь, — сказала я мягко. — Подписывай. Бери деньги.
Он занёс ручку над договором купли-продажи.
И тогда я сказала ту самую фразу.
Ручка в пальцах Игоря дрожала, оставляя над строкой «Продавец» едва заметную чернильную точку. Нотариус Эдуард, его институтский приятель, перестал протирать очки и замер, словно почуяв неладное. Покупатель с золотой цепью нахмурился, переводя взгляд с меня на мужа.
В кабинете повисла тишина. Та самая, вязкая и плотная, когда слышно, как гудит кондиционер и как тикают дорогие часы на стене.
Я набрала в грудь воздуха. Мне было страшно до тошноты, до ледяных мурашек, но отступать было некуда. За моей спиной был дом отца, память о нём и моя жизнь, которую этот человек — мой муж — решил продать за долги.
Я посмотрела прямо в глаза покупателю и сказала ту самую фразу. Спокойно, чётко, разделяя каждое слово:
— Эдуард не сказал вам, что я официально отозвала эту доверенность сегодня в четырнадцать ноль-ноль через единый реестр?
Эффект был мгновенным. Словно в комнате взорвалась шумовая граната.
Эдуард, нотариус, побелел так, что стал сливаться со стенами. Он резко дёрнулся к компьютеру, пальцы лихорадочно застучали по клавиатуре. Видимо, он «забыл» проверить базу перед сделкой, доверившись другу, или решил рискнуть, надеясь проскочить.
Покупатель — грузный мужчина — медленно поднялся. Его лицо налилось тяжёлой, нехорошей кровью.
— Что она сказала? — спросил он тихо, и от этого шёпота у Игоря затряслись губы. — Эдик?
— Сейчас... секунду... — бормотал нотариус, глядя в монитор. На его лбу выступили крупные капли пота. — Тут... система висит... возможно, ошибка...
— Какая ошибка? — я сделала шаг вперёд, не сводя глаз с мужа. — Я была у нотариуса на улице Ленина три часа назад. Заявление зарегистрировано. Любая сделка по этой бумажке — мошенничество. Уголовная статья. Групповая, кстати.
Женщина-покупательница взвизгнула, как будто увидела мышь:
— Валера! Деньги!
Мужчина с цепью не стал ждать. Он сгрёб со стола пачки купюр с такой скоростью, словно они горели. Его движения были резкими, хищными. Он запихнул деньги в кожаную сумку, щёлкнул замком и повернулся к Игорю.
— Ты кого кинуть хотел, гнида? — прорычал он. — Ты хоть знаешь, чьи это бабки?
— Валера, я не знал! — заверещал Игорь, вжимаясь в кресло. — Она врёт! Она всё врёт! Ленка, скажи им!
— Я не вру, — я достала из кармана джинсов сложенный вчетверо листок — копию заявления об отмене доверенности. — Вот. Можете проверить QR-код.
Валера выхватил бумажку у меня из рук. Глянул. Сплюнул на дорогой ковролин.
— Пойдём, — бросил он жене. А потом, уже в дверях, обернулся к Эдуарду и Игорю. — С вами мы отдельно поговорим. Вечером. Готовьте неустойку. И молитесь, чтобы я добрый был.
Дверь хлопнула так, что со стены упал календарь.
Мы остались втроём.
Эдуард сидел, обхватив голову руками. Он понимал, что только что подставился под лишение лицензии и уголовное дело. Но я смотрела не на него.
Я смотрела на мужа.
Игорь стоял, опираясь руками о стол. Его лицо было серым, как пепел. Он переводил взгляд с закрытой двери на меня, потом на пустой стол, где только что лежал его «спасательный круг» — пять миллионов рублей.
И тут его ноги подкосились.
Он не упал — он именно сполз. Словно из него вынули стержень. Словно он был тряпичной куклой, у которой перерезали нитки. Он сел прямо на пол, привалившись спиной к ножке тяжёлого дубового стола. Дорогой костюм собрался складками, галстук сбился набок.
— Ты меня убила... — прошептал он, глядя в одну точку. — Ты понимаешь, что ты наделала? Ты меня убила.
— Нет, Игорь, — сказала я, чувствуя, как внутри меня вместо жалости разливается холодное, брезгливое спокойствие. — Я спасла свой дом. А тебя убили твои долги.
— Ты не понимаешь! — он вдруг заорал, ударив кулаком по полу. — Это не просто долги! Это серьёзные люди! Они меня на счётчик поставили! Если я завтра не отдам половину — меня в лес вывезут!
Эдуард поднял голову.
— Игорёк, ты же говорил, это на бизнес... — просипел он. — Ты сказал, жене сюрприз хочешь сделать, квартиру побольше... Ты меня под статью подвёл!
— Да пошёл ты со своей статьёй! — вызверился Игорь. — Меня убьют! Лена!
Он пополз ко мне. На коленях. Мой муж, который всегда так гордился своим внешним видом, своим статусом, сейчас полз по ковролину, хватая меня за штанины грязных от дачной земли джинсов.
— Ленка, милая, прости! Я дурак! Я всё исправлю! Но сейчас надо продать! Давай позвоним им! Вернём их! Скажем, что ты пошутила! Лена, умоляю! Это вопрос жизни!
Я смотрела на него сверху вниз. Двенадцать лет. Двенадцать лет я стирала его рубашки, готовила ему винегреты кубиками, слушала его рассказы о «перспективах» и верила, верила, верила. А он был готов продать память о моём отце, чтобы покрыть свои проигрыши.
— Отпусти ногу, — сказала я тихо.
— Не отпущу! — он рыдал, размазывая слёзы по лицу. Это было жалкое, отвратительное зрелище. — Ты должна! Мы семья! В горе и в радости, помнишь?!
— Помню, — кивнула я. — Только горя ты принёс слишком много. А радости я что-то не припоминаю. Сколько ты должен?
Он замер, шмыгнул носом. В глазах мелькнула надежда.
— Семь. Семь миллионов. Но сейчас надо хотя бы три отдать, чтобы отстали...
— А дачу продавал за пять, — констатировала я. — Значит, два миллиона ты хотел ещё и себе оставить? На игру?
Он опустил глаза.
— Я хотел отыграться... Вернуть всё... Лен, ну один раз!
Я дёрнула ногой, освобождаясь от его хватки.
— Всё, Игорь. Конец.
— Куда ты?! — он попытался вскочить, но запутался в собственных ногах и снова рухнул. — Ты не можешь уйти! Они придут ко мне домой! Они знают адрес!
— К тебе домой? — я усмехнулась, стоя у двери. — Квартира, в которой мы живём, оформлена на мою маму. Ты там только прописан. И я тебя выпишу. А пока — замки я сменю сегодня же.
— Ты тварь! — заорал он мне в спину, и в этом крике уже не было мольбы, только чистая, животная ненависть. — Неблагодарная тварь! Я тебя из грязи вытащил! Кому ты нужна, цветочница сраная!
Я вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь.
В коридоре было тихо. Секретарша с длинными ресницами делала вид, что усердно печатает, хотя монитор был тёмным. Она слышала всё. Каждый крик. Каждое слово.
Я прошла мимо неё, толкнула тяжёлую входную дверь и вышла на улицу.
Вечерний воздух ударил в лицо прохладой и запахом выхлопных газов. Воронеж стоял в пробках. Люди спешили домой, к ужину, к семьям. А у меня больше не было семьи.
Руки снова затряслись — откат адреналина. Я прислонилась к шершавой стене здания, пытаясь отдышаться. Меня мутило. Хотелось стереть с себя прикосновения Игоря, смыть этот день, вычеркнуть последние годы.
В кармане завибрировал телефон. Свекровь. Тамара Алексеевна.
Конечно. Он уже позвонил мамочке.
Я смотрела на экран, где пульсировало имя женщины, которая все эти годы называла меня «доченькой», пока я была удобной. Которая закрывала глаза на его «шалости», говоря: «Ну, он же мужчина, ему надо расслабляться». Знала ли она про долги? Про продажу дачи?
Я приняла вызов.
— Лена! — голос свекрови звенел, как натянутая струна. — Ты что творишь?! Игорь звонил, он в истерике! Ты сорвала сделку?!
— Добрый вечер, Тамара Алексеевна. Да, я не дала вашему сыну продать мой дом.
— Какой «твой дом»?! Вы в браке! Всё общее! — она перешла на визг. — У мальчика проблемы! Серьёзные проблемы! Ты жена или кто? Ты должна помогать!
— Помогать? — я рассмеялась, и это был страшный смех, похожий на кашель. — Я помогала, когда закрывала его кредиты на машину, которую он разбил. Я помогала, когда лечила его от «переутомления», которое оказалось запоем. Хватит.
— Если с ним что-то случится, это будет на твоей совести! — взвыла она. — Слышишь? Я тебя прокляну! Ты обязана продать эту халупу! Что тебе, грядки дороже мужа?!
— Да, — сказала я. — Грядки дороже. Потому что грядки меня не предавали.
Я нажала «отбой» и заблокировала номер. Потом заблокировала номер Игоря.
Надо было действовать быстро.
Я вызвала такси — не домой, а к маме. Ключи от квартиры, где мы жили с Игорем, были у меня, но возвращаться туда сейчас было опасно. Он мог приехать туда. Или те люди, которым он должен.
Пока ехала в такси, написала сообщение подруге-юристу: «Маш, срочно. Развод, раздел имущества, выписка из квартиры. И заявление в полицию о мошенничестве. Когда сможешь?»
Ответ пришёл мгновенно: «Завтра в 9:00 у меня. Держись».
Мама открыла дверь сразу, как будто стояла под ней. Увидела моё лицо, грязные джинсы, пустые глаза.
— Господи, Леночка... — она не стала задавать вопросов. Просто прижала меня к себе. — Заходи. Я чайник поставила.
В тот вечер я впервые за много лет плакала. Не от жалости к себе, а от облегчения. Словно нарыв, который зрел годами, наконец-то лопнул. Было больно, грязно, но я знала: теперь начнёт заживать.
Ночь прошла в бреду. Мне снился Игорь — он то ползал на коленях, то превращался в волка и пытался перегрызть мне горло. Я просыпалась от собственного крика, и мама, сидевшая рядом на кровати, гладила меня по голове, как в детстве.
Утром я включила телефон.
48 пропущенных от Игоря. 12 от свекрови. И куча сообщений.
Я открыла первое.
«Ты пожалеешь. Ты сдохнешь под забором одна».
«Вернись, я всё прощу».
«Они дали мне срок до завтра. Лена, спаси».
«Люблю тебя, дура, возьми трубку».
Эмоциональные качели раскачивались с бешеной амплитудой. Он пытался пробить меня на жалость, на страх, на вину. Классика абьюза. Если бы это случилось пять лет назад, я бы, наверное, побежала спасать. Продала бы всё, залезла в долги, лишь бы «мальчик не страдал».
Но вчера я видела, как он готов был переступить через меня ради денег. Я видела его истинное лицо, когда он орал «тварь». Этого нельзя развидеть.
Я выпила кофе, надела мамину кофту (свои вещи забрать не успела) и поехала к Маше.
Начиналась новая жизнь. И она обещала быть трудной.
Кабинет Маши, моей подруги-юриста, пах дешёвым кофе и пыльными папками. Этот запах казался мне сейчас самым надёжным в мире. Маша сидела напротив, яростно стуча по клавиатуре, и каждое нажатие клавиши было как гвоздь в крышку гроба моего брака.
— Значит, так, — она подняла на меня глаза поверх очков. — Заявление в полицию о мошенничестве мы подали. Попытка продажи чужого имущества по отозванной доверенности — это, подруга, серьёзно. Даже если дело не возбудят (а они будут тянуть, мол, «семейные разборки»), это охладит пыл его кредиторов. Квартира, слава богу, на маме. Дача — наследство, не делится.
— А долги? — спросил я, глядя на свои руки. Кольца на пальце уже не было, осталась только белая полоска кожи.
— Долги — это самое интересное, — Маша усмехнулась, но глаза оставались холодными. — Если он брал кредиты в браке на «семейные нужды», банк попытается повесить половину на тебя. Но у нас есть козырь: его игромания. Мы докажем, что деньги шли не на семью, а на ставки. Я запрошу выписки. Это будет война, Лен. Грязная, долгая. Ты готова?
Я вспомнила Игоря, ползающего по ковролину у нотариуса. Вспомнила его «тварь».
— Я готова, — сказала я.
Вечером того же дня мы поехали менять замки.
Я взяла с собой папу — моего отчима, крепкого мужика, который заменил мне отца. Он молчал всю дорогу, только желваки ходили. Мама осталась пить корвалол.
В квартире, где мы прожили с Игорем семь лет, горел свет. Дверь была не заперта.
Мы вошли.
В прихожей царил хаос. Чемоданы, раскрытые сумки, разбросанная обувь. Игорь метался по комнате, сгребая вещи в кучу. Он выглядел ужасно: под глазом наливался синяк, губа разбита. Видимо, «серьёзные люди» уже начали задавать вопросы.
Рядом, на диване, сидела Тамара Алексеевна. Свекровь держалась за сердце и причитала.
— Явилась! — взвизгнула она, увидев меня. — Убийца! Ты посмотри на него! Посмотри, что ты наделала!
Игорь замер с охапкой рубашек. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего — пустоту. Там не было ни раскаяния, ни любви, ни даже ненависти. Только страх и желание выжить любой ценой.
— Ты довольна? — прохрипел он. — У меня забрали машину. Прямо у подъезда. Сказали, это только проценты. Завтра мне нужно отдать три миллиона. Или меня покалечат.
— Продай почку, — сказал отчим, перекрывая собой дверной проём. — Или иди работай. Но к Лене больше не подходи.
— Вы не понимаете! — Игорь швырнул рубашки на пол. — Это всё она виновата! Если бы она тогда подписала... Если бы не устроила цирк у нотариуса... Мы бы отдали! Мы бы потом заработали!
— Мы? — переспросила я тихо. — Нет, Игорь. Ты. Ты бы проиграл и эти пять миллионов. Как проиграл нашу жизнь.
Свекровь вскочила с дивана. Её лицо пошло красными пятнами.
— Это твой муж! Твой крест! Ты должна продать свою дачу, чтобы спасти его! Иначе ты не человек!
Я посмотрела на эту женщину. Она вырастила его таким. Она годами покрывала его, давала деньги, врала мне. И сейчас она требовала, чтобы я бросила в топку его азарта память о своём отце.
— Тамара Алексеевна, — мой голос был ровным, ледяным. — У вас есть своя квартира. Трёшка в центре. И гараж. И дача в Рамони. Спасайте. Это ваш сын.
Она поперхнулась воздухом.
— Ты... ты предлагаешь мне остаться на улице?! На старости лет?!
— А вы предлагали это мне, — отрезала я. — У вас десять минут, чтобы собрать вещи и уйти. Потом я вызываю наряд. И поверьте, у меня есть заявление о попытке мошенничества. Игоря заберут прямо отсюда. В СИЗО. Там, говорят, кредиторы не достают. Может, это для него выход?
Игорь побледнел ещё сильнее. Он знал, что я не шучу.
Они ушли через семь минут. Игорь тащил чемоданы, спотыкаясь и матерясь. Свекровь шла следом, посылая проклятия мне, моей маме, моему отчиму и всему моему роду до седьмого колена.
Когда дверь за ними закрылась, я сползла по стене. Ноги не держали.
Отчим подошёл, неуклюже погладил меня по голове своей огромной ладонью.
— Ничего, дочка. Ничего. Гнилое само отвалилось. Больно, зато гангрены не будет.
Следующие полгода превратились в ад.
Суды, повестки, звонки с незнакомых номеров. Маша была права: банк пытался признать долги общими. Мне пришлось собирать чеки, поднимать переписки, доказывать, что я не знала о кредитах. Пришлось унижаться, объясняя судье, что мой муж — больной человек, а не жертва обстоятельств.
Игорь исчез. Он не приходил в суд. Говорили, что он уехал в область, живёт у какой-то дальней тётки в деревне, прячется.
Но самое страшное случилось через месяц после развода.
Я встретила Тамару Алексеевну в супермаркете. Она постарела лет на десять. В старом пальто, с дешёвой сумкой. Она увидела меня и попыталась отвернуться, но мы столкнулись тележками в узком проходе.
— Ну что, довольна? — прошипела она, не поднимая глаз. — Продала я квартиру. В однушку переехала. Гараж продала. Всё отдала за него. Всё.
— И как он? — спросила я, чувствуя странную смесь жалости и отвращения.
— Пьёт, — сказала она глухо. — И играет. Опять. В интернете. Сказал: «Мать, дай на раскрутку, я отыграюсь».
Она посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.
— Ты была права, Лена. Надо было его в тюрьму. Может, человеком бы стал. А теперь...
Она махнула рукой и побрела к кассе, сгорбленная, раздавленная собственной любовью, которая превратилась в яд.
Я смотрела ей вслед и понимала: я спаслась. Я выпрыгнула из горящего поезда за секунду до того, как он рухнул в пропасть.
Прошел год.
Я сидела на веранде своей дачи. Той самой, которую строил папа.
Вокруг цвели пионы — огромные, тяжёлые шапки, розовые и бордовые. Я сама их рассаживала осенью. Руки были в земле, под ногтями — чернозём, который не брал никакой маникюр.
Я работала как проклятая этот год. Ландшафтный дизайн пошёл в гору — сарафанное радио работало лучше любой рекламы. Я купила машину — подержанную, маленькую, но свою. Сама платила за бензин, сама меняла масло.
Было ли мне одиноко? Да.
Иногда, вечерами, когда тишина в квартире становилась звенящей, я вспоминала Игоря. Того, каким он был в начале. Весёлого, щедрого, любящего. Я скучала по иллюзии, которую сама себе придумала.
Но потом я вспоминала его лицо у нотариуса. Его ползание по ковру. Его крик «Тварь!». И тоска отступала.
Я налила чай из термоса.
Соседка, тётя Паша, махнула мне через забор:
— Лена! Иди малину пробовать! Первая пошла!
Я улыбнулась.
— Иду, тётя Паша!
Я была одна. У меня не было мужа. У меня не было миллионов. Мой бывший муж где-то спивался, проклиная меня. Его мать потеряла всё.
Но я стояла на своей земле. Я пила чай на веранде, которую не продали. Я дышала воздухом, который пах свободой и пионами.
И впервые за много лет я никого не боялась.
Я достала телефон. В чёрном списке было тихо. Входящих от «любимого» больше не было.
Я сделала глоток чая. Горячий, с мятой.
— Спасибо, папа, — сказала я тихо, глядя на старую яблоню, которую он посадил в год моего рождения. — Я сберегла.
Я знала, что впереди будет ещё много трудностей. Кран потечёт, колесо спустит, зимой будет тоскливо. Но это будут мои трудности. И я с ними справлюсь.
Потому что я больше не жертва. Я хозяйка.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
