В прихожей было темно, только мигал зелёный огонёк роутера, отражаясь в зеркале шкафа-купе. Я сидела на кухне, уткнувшись в ноутбук. Глаза жгло так, будто мне насыпали туда песка. На экране висела таблица с маршрутами фур: "Екатеринбург — Омск", "Пермь — Казань". Где-то под Челябинском у водителя накрылась коробка передач, и мне пришлось битый час висеть на телефоне, уговаривая сервис принять машину вне очереди.
— Алин, ты долго ещё? — голос мужа из спальни звучал сонно и немного капризно. — Свет мешает.
Я посмотрела на часы. Почти полночь. Двадцать три часа и сорок минут, если быть точной.
— Спи, Виталик. Дверь прикрой, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос не дрожал от раздражения. — У меня отчёт не сходится.
Виталий вздохнул, демонстративно громко перевернулся на другой бок, скрипнув диваном. Дверь он так и не закрыл. Конечно. Зачем напрягаться? Проще ведь поворчать, чтобы жена почувствовала себя виноватой.
Я потерла виски. За окном, в чёрной пустоте двора-колодца, выл ветер, швыряя в стекло мокрый снег. Обычный ноябрь на Урале. Мерзкий, холодный, пробирающий до костей. Такой же, как наши отношения в последние полгода.
Мы жили в этой "двушке" уже четыре года. Четыре года бесконечной гонки. Я — логист, работаю на процентах, беру ночные смены, подработки, лишь бы закрывать ипотеку досрочно. Виталий... Виталий работал "в перспективе". Он был менеджером в какой-то вялотекущей фирме по продаже окон, приносил домой оклад, которого хватало ровно на оплату коммуналки и бензин для его старенького "Форда". Остальное — продукты, одежда, ремонт, кредит — всё висело на мне.
"Ты же у нас сильная, Алинка, — любила повторять его мать, Тамара Игнатьевна, когда приезжала с ревизией. — А Витенька — он творческий, ему вдохновение нужно, покой".
Творческий. Ага. Менеджер по окнам.
Я сделала глоток остывшего чая. Гадость. Надо бы встать, налить кипятка, но сил не было даже поднять чайник.
В голове крутилась одна мысль: ключ.
Месяц назад, в суматохе сборов на работу, я не нашла свой запасной комплект ключей. Тот самый, который всегда лежал в вазочке на комоде — "на всякий пожарный". Я перерыла всё. Вытряхнула сумки, проверила карманы всех пальто, даже заглянула под обувную полку.
— Виталь, ты не брал мои ключи? — спрашивала я тогда, опаздывая на встречу.
Он стоял в коридоре, завязывая галстук, и смотрел куда-то в сторону вешалки.
— Нет. Зачем они мне? У меня свои есть. Наверное, ты опять куда-то засунула. Помнишь, как паспорт искали два дня?
Он улыбнулся той самой снисходительной улыбкой, от которой мне хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. Я тогда поверила. Точнее, заставила себя поверить, потому что времени разбираться не было. Сделала дубликат, успокоилась.
А зря.
Знаете, бывает такое чувство — тревога, которая сидит где-то под рёбрами. Вроде всё тихо, всё как обычно, а внутри натянута струна. Она звенит, вибрирует, предупреждает. Я жила с этим звоном весь месяц.
Виталий стал каким-то... дерганым. То телефон экраном вниз положит, то выйдет поговорить на балкон в трусах и куртке, хотя на улице минус.
— Мама звонила? — спрашивала я, не отрываясь от монитора.
— Да так... давление у неё, — бурчал он, пряча глаза. — Жалуется на погоду.
Тамара Игнатьевна жила на другом конце города, в хорошей "сталинке" с высокими потолками. Она была женщиной властной, шумной и до ужаса экономной. Когда мы приезжали к ней, чай заваривался из одного пакетика на троих, а свет в туалете выключался снаружи, даже если ты ещё внутри — "нечего счётчик мотать".
Отношения у нас были... дипломатически-холодные. Я не лезла в её жизнь, она — старалась делать вид, что я не существую, общаясь исключительно с "сыночкой".
Щелк.
Я вздрогнула и замерла. Пальцы зависли над клавиатурой.
Звук был тихим, металлическим. Но в ночной тишине квартиры он прозвучал как выстрел. Кто-то вставил ключ в замок входной двери.
Первая мысль — грабители. Я медленно поднялась со стула, оглядываясь в поисках оружия. Тяжелая сковорода стояла на плите. Нет, далеко. Нож на столе. Слишком страшно.
Ключ в замке повернулся. Один оборот. Второй.
Сердце колотилось где-то в горле. Виталий? Нет, Виталий спит в соседней комнате, я слышу его сопение. Значит, у кого-то есть ключ.
Замок мягко щёлкнул, и дверь начала открываться. Потянуло холодом и запахом подъезда — сыростью и чужим табаком.
Я шагнула в коридор, сжимая в руке телефон. Если что — сразу "112".
Дверь распахнулась полностью. На пороге стояла массивная фигура в шубе, напоминающей шкуру бурого медведя. Рядом с фигурой громоздились два огромных клетчатых баула и пузатый чемодан на колесиках.
— Фух! Ну и лифт у вас, пока дождёшься — околеть можно! — голос был громким, раскатистым, хозяйским.
Тамара Игнатьевна.
Она шагнула внутрь, не разуваясь, прямо в грязных сапогах на мой чистый коврик. Стряхнула снег с шапки на зеркало.
— Алина? А ты чего не спишь? Глаза красные, как у кролика. Витенька где? Спит уже? Ну и правильно, ему отдыхать надо, он у нас слабенький.
Я стояла, прислонившись плечом к косяку кухни, и не могла выдавить ни слова. Реальность происходящего доходила до меня кусками.
Час ночи без копеек. Свекровь. Чемоданы. И ключ. Тот самый "потерянный" ключ, блестевший сейчас в её руке.
— Тамара Игнатьевна? — наконец, выдохнула я. — Что случилось? Пожар? Потоп?
Она посмотрела на меня как на неразумное дитя, стягивая сапог и упираясь пяткой в дверь шкафа.
— Типун тебе на язык! Какой пожар? Я жить приехала.
— Что? — мне показалось, я ослышалась.
— Жить, говорю, буду здесь, — она с грохотом опустила баул на пол. Плитка жалобно звякнула. — Витя мне сказал, что у вас комната простаивает, детская ваша будущая. Вот я и подумала: чего ей пылиться? А мне веселее будет, и вам помощь по хозяйству.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от открытой двери, нет. От осознания масштаба катастрофы.
В коридоре появился Виталий. Заспанный, в одних трусах, щурясь от света.
— Мам? — он моргнул, потом посмотрел на меня, потом на чемоданы. Лицо его начало стремительно менять цвет — от сонного розового к испуганно-бледному. — Ты... ты чего так поздно? Мы же... мы же договаривались на выходные обсудить...
— Ой, Вить, да чего тянуть! — Тамара Игнатьевна махнула рукой, снимая шубу и вешая её поверх моей куртки. Шуба была мокрой и пахла нафталином. — Я сегодня жильцов пустила. Студенты, хорошие ребята, заплатили за полгода вперёд наличными. Не выгонять же их на ночь глядя? Вот я и приехала.
Она повернулась ко мне, растянув губы в улыбке, которая не касалась глаз.
— Ну, невестка, принимай гостью. Чайку бы с дороги, а? Только не того, твоего, зелёного, от него изжога. Нормального, чёрного. И бутерброд сделай, я с обеда маковой росинки не видела.
Я перевела взгляд на мужа. Виталий вжался в стену, стараясь слиться с обоями. Он знал. Он всё знал.
Значит, "потерянный" ключ.
Значит, "обсудить на выходных".
Значит, "жильцы за полгода вперёд".
В голове у меня вдруг стало звонко и пусто. Усталость исчезла. Страх исчез. Осталась только ледяная, кристальная ярость.
— Виталий, — сказала я очень тихо. — Иди оденься. Нам нужно поговорить. Сейчас.
— Алин, ну давай утром, а? Мама устала, человек пожилой... — начал он привычную песню, пытаясь улыбнуться виновато и жалко.
— Одевайся, — повторила я тем же тоном.
Тамара Игнатьевна уже по-хозяйски прошла на кухню, отодвинула мой ноутбук с открытым отчетом на край стола ("Развели тут офис, поесть негде!") и плюхнулась на мой стул.
— И колбаски порежь, Алинка. Потоньше.
Я смотрела на её широкую спину, обтянутую вязаной кофтой. На Виталия, который суетливо натягивал штаны в спальне, путаясь в штанинах. На грязные лужи от её сапог в коридоре.
Она думала, что въехала в квартиру сына. Она думала, что я — это просто приложение к "Витеньке", удобная функция, которая приносит зарплату и молчит.
Она не знала одного нюанса. Точнее, двух.
Я медленно выдохнула, считая до пяти. Не четыре, не шесть. Пять.
Ладно. Хотите чаю? Будет вам чай. Только такой, что вы им поперхнётесь.
Я прошла в кухню, набрала в чайник воды и щёлкнула кнопкой.
— Колбасы нет, — сказала я, глядя прямо в лицо свекрови. — И хлеба нет. Мы не ужинали, работали.
— Ну так сбегай! — всплеснула руками Тамара Игнатьевна. — Круглосуточный же за углом. Витя говорил.
— Витя говорил? — я усмехнулась. — Пусть Витя и бежит. А пока вода закипает, Тамара Игнатьевна, у меня к вам будет пара вопросов. Так, для уточнения бытовых моментов.
Виталий вошёл в кухню, застегивая рубашку не на ту пуговицу. Он увидел моё лицо и замер в дверях. Он понял: буря началась.
— Мам, может, ты пока в комнате вещи разберешь? — пискнул он.
— Сидеть! — рявкнула я так, что они оба вздрогнули. — Никто никуда не идёт. Вещи пусть стоят в коридоре. Они вам скоро понадобятся.
Чайник закипел, с громким щелчком отключившись. В нависшей тишине этот звук показался мне сигналом гонга перед началом раунда. Я стояла у столешницы, скрестив руки на груди, и смотрела, как Тамара Игнатьевна, кряхтя, выуживает из своего необъятного баула банку маринованных помидоров, палку копчёной колбасы и шматок сала, завёрнутый в газету.
— Ну вот, а говоришь — нечего есть! — победно провозгласила она, водружая всё это богатство на мой рабочий стол, прямо поверх ежедневника. — У меня всё своё, домашнее. Не то что ваша химия магазинная. Витенька, достань хлеб из пакета, там, в боковом кармане.
Виталий метнулся к сумке с такой поспешностью, словно ему было пять лет и он боялся получить подзатыльник.
Я молчала. Я просто наблюдала. Знаете, есть такая стадия усталости, когда эмоции отключаются, и включается холодный рассудок. Мозг начинает работать как калькулятор, отсекая всё лишнее. Обида? Нет. Злость? Уже перегорела. Сейчас была только сухая арифметика выживания.
— Тамара Игнатьевна, — мой голос прозвучал ровно, даже слишком. — Уберите, пожалуйста, продукты с моего рабочего места. Это не обеденный стол. Это мой офис.
Свекровь замерла с ножом в руке. Медленно, очень медленно повернула ко мне голову. В её глазах читалось искреннее недоумение: как это мебель посмела подать голос?
— Офис у неё, — фыркнула она, но банку всё же подвинула. — Нормальные бабы в офисах сидят, в юбках и на каблуках. А ты дома в пижаме штаны просиживаешь, по клавишам долбишь. Какая ж это работа? Так, баловство одно. Вот Витенька у нас работает — устаёт, приходит без ног. А ты целый день дома, могла бы и борщ сварить, и полы помыть. Вон в прихожей песок.
Виталий, нарезавший хлеб, втянул голову в плечи. Он знал, что я работаю по двенадцать часов. Он знал, что моя зарплата в три раза больше его. Он знал, что этот "офис" оплачивает его кредитный "Форд". Но сейчас он молчал.
Он жевал губу и старательно не смотрел в мою сторону.
— Виталя, — я перевела взгляд на мужа. — Ты ничего не хочешь сказать маме? Про мою работу? Про ипотеку? Про то, на чьи деньги мы купили этот стол?
Он дёрнулся, как от удара током.
— Алин, ну зачем ты начинаешь? — зашептал он, косясь на мать. — Мама устала с дороги. Давай потом, а? Не при ней.
— Нет, Витя. Именно при ней. Потому что мама приехала жить. А значит, она должна знать правила общежития.
Тамара Игнатьевна громко хрустнула огурцом, перебивая нас.
— Правила она мне устанавливать будет! — она усмехнулась, вытирая жирные пальцы о край моей скатерти. — Ты, милочка, не забывайся. Я к сыну приехала. В его дом. Имею право. Я его растила, ночей не спала, в люди вывела. А ты тут без году неделя. И вообще, я смотрю, ты больно гонористая стала. Ничего, я тебя быстро перевоспитаю. У меня и не такие шёлковыми становились.
Она говорила это с такой уверенностью, с таким аппетитом, словно уже мысленно расставила мебель в моей квартире и выкинула мои вещи на помойку.
— Значит, вы сдали свою квартиру, — это был не вопрос, а утверждение.
— Сдала! — гордо кивнула свекровь. — Студентам-медикам. Тихие, интеллигентные. За полгода вперёд заплатили, двести тысяч! Наличными!
Она похлопала по своей сумке, висевшей на спинке стула. Взгляд её стал масленым, довольным.
— Двести тысяч, — повторила я. — Неплохо. А жить вы планируете здесь. Бесплатно. На полном пансионе.
— А что такого? — она искренне удивилась. — Семья же! У вас места много, детей всё равно нет — пустая трата площади. Я в маленькой комнате устроюсь, мне много не надо. Телевизор только туда перенесите из зала, я сериалы смотрю. И Вите я помогу — буду следить, чтобы он вовремя ел, а то исхудал совсем с твоей стряпней.
Я посмотрела на Виталия. Он сидел, уставившись в свою тарелку с салом, и вяло ковырял вилкой хлеб. В этот момент я увидела его таким, какой он есть. Не "творческим", не "уставшим", не "перспективным". А просто трусливым, инфантильным мужчиной, который за тридцать лет так и не отрезал пуповину.
Он ведь даже не спросил меня. Он просто дал ей ключи. Мои ключи. Он спланировал это предательство за моей спиной, надеясь, что я проглочу, стерплю, как терпела его нытьё и безденежье.
— Виталий, — я подошла к столу вплотную. — Скажи мне только одно. Ты правда думал, что я соглашусь?
Он поднял на меня глаза — виноватые, бегающие, жалкие.
— Алин... ну а куда ей? Она же сдала уже... Деньги взяла... Не выгонять же маму на улицу? Поживёт полгодика, денег подкопит... Нам же легче будет, она продукты покупать будет... иногда.
— Полгодика? — Тамара Игнатьевна вмешалась, наливая себе чай в мою любимую кружку. — Да может и насовсем останусь! Мне тут район нравится, парк рядом. А квартиру ту потом Витеньке отпишу, когда помру. Так что это вклад в ваше будущее! Цените!
Внутри меня что-то щёлкнуло. Тихо, без боли. Словно перегорел последний предохранитель, отвечавший за жалость и такт.
Я вспомнила последние четыре года. Как я сидела ночами над логистикой. Как отказывала себе в отпуске, чтобы закрыть его кредит на машину. Как терпела её звонки с поучениями: "Жена должна вдохновлять!".
Вдохновлять на что? На предательство?
Я отодвинула стул и села напротив свекрови. Она жевала бутерброд с салом, и жир тёк по её подбородку. Виталий замер, чувствуя, что воздух в кухне наэлектризовался до предела.
— Тамара Игнатьевна, отложите бутерброд, — сказала я. Очень спокойно.
Она поперхнулась, но жевать перестала.
— Ты чего это командуешь?
— У меня к вам два вопроса. И от ваших ответов зависит, где вы будете ночевать сегодня: здесь или на вокзале.
— Ты с ума сошла? — взвизгнул Виталий, вскакивая. — Мам, не слушай её, она переработала!
— Сядь! — я не повысила голос, но в нём было столько стали, что он рухнул обратно на стул, как подкошенный.
Я повернулась к свекрови. Она смотрела на меня уже без прежней спеси, настороженно, как зверь, почуявший капкан.
— Вопрос первый, — я положила руки на стол. — Вы сказали, что взяли двести тысяч наличными. Скажите, Тамара Игнатьевна, а вы составили договор найма и зарегистрировали его в налоговой? Или вы планируете скрыть доход? Просто у меня брат работает в ФНС, в отделе по борьбе с незаконным предпринимательством. Если я сейчас наберу ему и скажу адрес, где проживают незарегистрированные жильцы, и сумму сокрытого дохода... Как думаете, штраф в пятьсот тысяч и уголовное дело за неуплату налогов сильно ударят по вашему бюджету?
В кухне повисла тишина. Звенящая, ватная тишина. Я видела, как краска отливает от лица свекрови. Она была жадной. Патологически жадной. Мысль о потере денег была для неё страшнее смерти.
— Ты... ты не посмеешь... Родную мать... — просипела она.
— Посмею, — я улыбнулась. — Ещё как посмею. Я же "офисная крыса", помните? Мы любим бумажки и законы.
Виталий открыл рот, чтобы что-то сказать, но я его опередила.
— А теперь второй вопрос. К тебе, Виталий.
Я повернулась к мужу. Он выглядел так, будто его сейчас стошнит.
— Скажи мне, дорогой, ты сказал маме, что эта квартира куплена мной за два года до брака? Что она оформлена на мою девичью фамилию? И что по брачному договору, который ты подписал, чтобы не платить мои долги по ипотеке, ты здесь никто? Просто временно зарегистрированный жилец, которого я могу выписать в никуда по щелчку пальцев?
Тамара Игнатьевна выронила кусок сала. Он шлепнулся на пол, оставив жирный след, но никто этого не заметил.
— Как... до брака? — прошептала она, переводя взгляд с меня на сына. — Витя? Ты же говорил... Ты говорил, что это общая! Что ты ипотеку платишь!
Виталий стал пунцовым. Он вжался в стул так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Мам, я... я просто не хотел тебя расстраивать... Я думал...
— Ты врал, — констатировала я. — Ты врал ей, что ты хозяин. Ты врал мне, что потерял ключи. Ты врал нам обеим, чтобы казаться значимым. Но реальность, Тамара Игнатьевна, такова: вы находитесь в чужой квартире. У вас в сумке двести тысяч незаконного дохода. И у вас есть ровно одна минута, чтобы покинуть моё помещение.
— Витя! — взвизгнула свекровь, вскакивая. Стул с грохотом упал. — Витя, скажи ей! Ты мужик или кто?! Ударь её! Выкинь её вещи! Это твой дом!
Виталий сидел, опустив голову. Он не мог поднять глаз. Он был раздавлен. Не мной. Своим собственным враньём.
— Он не может, Тамара Игнатьевна, — сказала я, вставая и открывая приложение такси на телефоне. — Потому что если он сейчас рыпнется, я подам на развод завтра утром. И он окажется на улице вместе с вами. А у него кредитов на полмиллиона, которые плачу я.
Я повернула экран телефона к ней.
— Такси "Комфорт". До вашего адреса. Приедет через три минуты. Вызывать? Или звоним в налоговую?
Свекровь смотрела на меня. В её глазах плескался животный ужас пополам с ненавистью. Она перевела взгляд на сына. Тот молчал, разглядывая крошки на столе.
— Змея... — прошипела она, хватая свою сумку с деньгами. — Пригрели змею... Витя, собирайся! Мы уходим! Ноги моей здесь не будет!
Она метнулась в коридор с резвостью, которой позавидовал бы спринтер. Полетели в баулы банки, шуба, шапка.
— Вызывай! — крикнула она из коридора. — Чтоб ты подавилась своей квартирой! Витенька, ну что ты сидишь?!
Я нажала кнопку "Заказать".
— Виталий никуда не едет, — сказала я громко. — Пока. Ему нужно собрать свои вещи. Я не хочу, чтобы он возвращался за ними завтра.
Такси приехало даже раньше. Телефон блямкнул уведомлением: "Вас ожидает белый Солярис".
Этот звук разорвал ватную тишину в коридоре. Тамара Игнатьевна, пыхтя как паровоз, застёгивала шубу на все пуговицы. Руки у неё тряслись. Она больше не смотрела мне в глаза. Весь её гонор, вся её "хозяйская" уверенность сдулись, как проколотый шарик, оставив только страх за кошелёк.
— Сумки, Витя! — рявкнула она, не оборачиваясь. — Чего встал как истукан? Помоги матери!
Виталий метнулся к баулам. Он двигался как марионетка, дёргано и неловко. Подхватил клетчатую сумку, таща её по полу.
Я стояла в дверях кухни, скрестив руки. Я не помогала. Я даже дверь им не придержала.
— Алин... — Виталий застыл на пороге, оглядываясь. В его глазах плескалась паника пополам с надеждой. — Ну ты чего? Ну давай она уедет, а мы... мы поговорим? Я всё объясню. Я не хотел...
— Сумку, Виталий, — холодно отрезала я. — Такси ждёт. Платное ожидание — за твой счёт.
Свекровь уже выскочила на лестничную площадку, бормоча проклятия.
— Чтоб тебе пусто было! — донеслось из подъезда. — Оставила мужа без жилья, стерва! Бог всё видит!
Я усмехнулась. Бог, может, и видит. Но налоговая видит лучше.
Виталий вытащил последний чемодан за порог. Дверь лифта звякнула.
— Я сейчас вернусь, — быстро проговорил он, стараясь не смотреть на меня. — Только маму посажу и вернусь. Мы поговорим. Ладно? Алин?
Я не ответила. Я просто смотрела на него. На его растянутую домашнюю футболку, на сутулую спину, на бегающий взгляд. И видела не мужа, а чужого, неприятного человека, который четыре года ел мою еду, спал в моей постели и врал мне в лицо, чтобы казаться значимым перед мамочкой.
Он выскочил в подъезд. Дверь осталась приоткрытой.
Я подошла и захлопнула её.
Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Я повернула "вертушку" на два оборота. Потом накинула цепочку.
Знаете, что самое странное? Я не чувствовала торжества. Никакой радости победителя. Внутри было пусто и гулко, как в спортзале после матча.
Я сползла спиной по двери и села на пол, прямо на коврик, где ещё остались грязные следы от сапог свекрови. Меня начало трясти. Отходняк. Адреналин выходил из крови, оставляя слабость и тошноту.
Руки дрожали так, что я с трудом смогла разблокировать телефон.
Через пять минут в дверь позвонили. Настойчиво, длинно. Потом ещё раз.
— Алина! — голос Виталия был приглушённым, но отчётливым. — Алина, открой! Ты чего закрылась? Алина!
Я поднялась. Ноги были ватными. Подошла к глазку. Он стоял там — в куртке нараспашку, без шапки, растерянный и жалкий.
— Алина, не дури! Куда я пойду? Ночь на дворе!
Я прижалась лбом к холодному металлу двери.
— Ты поедешь к маме, Виталий. В ту самую квартиру, которую она сдала.
— Там же люди! — взвыл он. — Там студенты! Алин, ну хватит спектаклей! Я понял, я виноват! Ну прости, ну сглупил! Я просто хотел как лучше!
— Кому лучше? — спросила я тихо, зная, что он не услышит. — Ей? Себе?
— Алина! У меня ключей нет!
Точно. Ключи. Те самые, которые он "потерял".
— У твоей мамы есть, — сказала я громко, прямо в замочную скважину. — Она же открыла дверь своим комплектом. Возьми у неё. А сюда ты больше не войдёшь.
— Да пошла ты! — вдруг заорал он, и в этом крике прорвалась вся его настоящая натура. — Стерва! Правильно мама говорила — ты всегда только о себе думала! Подавись своей хатой! Я на развод подам, половину отсужу! Я тут ремонт делал! Я обои клеил!
Я отшатнулась. Вот оно. Маски сброшены.
— Обои клеил ты, а покупала я, — сказала я самой себе. — И чеки у меня. В папке. В "офисе".
Он попинал дверь ещё минуту, потом, видимо, понял, что соседи сейчас вызовут полицию. Послышались шаги, удаляющиеся к лифту. Звук уезжающей кабины.
Тишина.
Я вернулась на кухню. Там всё ещё пахло дешёвым салом и чужими духами. На полу жирным пятном расплылся кусок, который уронила свекровь. На столе стояла банка с помидорами — как памятник неудавшемуся вторжению.
Я взяла тряпку. Намочила. Встала на колени и начала тереть пол.
Я тёрла остервенело, до боли в суставах. Смывала жир. Смывала грязь. Смывала четыре года лжи. Смывала его запах, его присутствие, его "я просто хотел помочь".
Слёзы капали на плитку, смешиваясь с мыльной водой. Я ревела. Громко, в голос, как белуга. Мне было жалко себя. Жалко времени. Жалко той наивной дуры, которая верила, что "стерпится — слюбится", что "он просто такой человек", что "надо быть мудрее".
Мудрость — это не терпеть унижения. Мудрость — это знать цену себе и своим квадратным метрам.
Я вымыла пол дважды. Выкинула банку с помидорами в мусоропровод — с грохотом, с наслаждением. Открыла окно настежь, впуская морозный ноябрьский воздух, чтобы выветрить этот душный запах "семейного счастья".
Потом села за стол. Открыла ноутбук. Экран всё ещё светился таблицей маршрутов. "Екатеринбург — Омск". Груз доставлен.
На телефоне мигало сообщение от банка: "Списание по ипотеке через 2 дня".
Я посмотрела на цифры. Тридцать пять тысяч. Моя зарплата — сто двадцать. Зарплата Виталия была сорок. Из которых он "вносил в бюджет" дай бог половину, остальное уходило на его "хотелки" и обслуживание кредитного корыта.
Я взяла калькулятор. Посчитала.
Без его расходов на еду (а ел он как рота солдат), без бензина, без его вечных "займи до получки", без подарков его маме...
Я выходила в плюс. Жирный, уверенный плюс.
Я рассмеялась. Нервно, хрипло, но искренне. Я боялась остаться одна, боялась не потянуть ипотеку, боялась статуса "разведёнки". А на деле — я только что сбросила с шеи два балласта общим весом в полтора центнера.
Утро наступило неожиданно быстро. Я не спала, просто лежала поверх одеяла, слушая тишину. В квартире было тихо. Никто не храпел, не ворочался, не требовал завтрак.
В 9:00 пришёл слесарь из "Сервиса замков". Я вызвала его ещё ночью, через приложение.
— Менять личинку? — спросил мужик в комбинезоне, осмотрев дверь. — Или весь замок?
— Весь, — сказала я. — Самый надёжный, какой есть. И щеколду изнутри. Чтобы снаружи вообще никак.
Он понимающе кивнул. Видимо, я не первая такая клиентка с красными глазами и решительным видом.
Пока он сверлил дверь, телефон разрывался. Звонил Виталий (14 пропущенных). Звонила свекровь (5 пропущенных). Звонил какой-то незнакомый номер — видимо, золовка подключилась к атаке.
Я заблокировала их всех. Спокойно, методично. Чёрный список.
Потом написала сообщение брату, тому самому, про которого врала свекрови. Он не работал в ФНС. Он был простым автомехаником в сервисе. Но он был большим, сильным и очень не любил, когда меня обижают.
"Саш, привет. Я меняю замки. Виталий съехал. Если он появится и будет буянить — мне нужна будет помощь вынести его вещи".
Ответ пришёл через минуту: "Понял. Буду вечером с ребятами. Коробки купить?"
Я улыбнулась.
Когда мастер ушёл, вручив мне новый комплект ключей — тяжёлых, блестящих, только моих — я закрыла дверь. Щёлкнул замок.
Я осталась одна. В пустой квартире, с ипотекой на пятнадцать лет, с недописанным отчётом и полной неизвестностью впереди.
Страшно? Да, чертовски страшно.
Одиноко? Безумно.
Но я подошла к зеркалу в прихожей. Из стекла на меня смотрела уставшая женщина с тёмными кругами под глазами, в растянутой футболке. Но в её взгляде больше не было того затравленного выражения "лишь бы не скандал".
— Ну что, Алина, — сказала я своему отражению. — Добро пожаловать домой.
Я пошла на кухню и впервые за четыре года заварила себе зелёный чай. Тот самый, от которого у свекрови была изжога.
Он был вкусным. Самым вкусным в моей жизни.
Жду ваши мысли в комментариях! Как бы вы поступили на месте Алины? Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
