Звук я услышала еще на лестничной площадке. Знаете, такой противный, влажный скрежет, как будто кто-то сдирает кожу с живого существа. А потом — шлепок. Тяжелый, мокрый шлепок о стену.
Я замерла с ключом в руке. Сердце почему-то ухнуло куда-то в район желудка. Дома должен был быть только Паша, мой муж. А Паша — человек-тишина. Он даже чай размешивает так, чтобы ложка не звякнула о стенки кружки. Он не мог издавать такие звуки.
Я повернула ключ. Один оборот. Второй. Дверь подалась мягко, смазанные петли не скрипнули. И в нос мне тут же ударил запах.
Это был не запах моего дома. Мой дом пах лавандой, старым деревом (я реставратор, это профессиональное) и немного — хорошим кофе. Сейчас же из глубины квартиры несло дешевым клейстером, вареной картошкой и какими-то резкими, удушливыми духами, от которых мгновенно начинало першить в горле. «Красная Москва» в худшем её исполнении, только разбавленная уксусом.
— Паш, ну кто так мажет? Кто так мажет, я тебя спрашиваю? — прогремел голос из гостиной. — Гуще надо! Углы промазывай! А то отвалятся через неделю, как у твоей криворукой в прошлый раз.
Я выронила ключи. Звон металла о плитку в прихожей потонул в шарканье и шлепках.
Жанна. Моя дорогая золовка. Старшая сестра мужа, которая считала своим святым долгом «курировать» нашу жизнь, потому что Паша для нее навсегда остался пятилетним мальчиком в песочнице, а я — «той самой, которая его окрутила».
Но Жанна жила на другом конце города. И у нас не было договоренности о визите. Тем более — о таком активном.
Я скинула туфли, даже не поставив их на полку, и прошла в гостиную.
То, что я увидела, заставило меня на секунду перестать дышать.
Моя гостиная. Моя гордость. Стены, которые я выравнивала три недели, выводя каждый миллиметр под покраску. Сложный, глубокий оттенок «пыльная роза», который я подбирала в колеровочном центре четыре часа, доводя колориста до истерики. Итальянские молдинги, которые стоили как половина моей зарплаты...
Всё это было уничтожено.
Посреди комнаты стояла стремянка. На ней, в необъятном домашнем халате (откуда она его взяла? У меня не было таких вещей!), возвышалась Жанна. Она держала в руках мокрое, пропитанное клеем полотнище обоев. Бумажных. Дешевых. Жуткого бежевого цвета в мелкий, рябящий в глазах коричневый цветочек.
— О, явилась не запылилась! — Жанна глянула на меня сверху вниз, не прекращая разглаживать пузырь на стене тряпкой. Тряпкой, кстати, служила моя старая футболка, которую я пустила на ветошь для полировки мебели. — А мы тут уют наводим. А то живешь как в склепе, ей-богу. Серые стены, тьфу! Нормальному мужику в такой обстановке и выпить с тоски не грех.
Я перевела взгляд на Пашу. Мой муж сидел на полу, на расстеленных газетах, и покорно намазывал клеем следующий кусок этого бумажного кошмара. Увидев меня, он втянул голову в плечи.
— Алина... — промямлил он, не поднимая глаз. — Жанна Витальевна приехала... Сказала, сюрприз...
— Сюрприз? — мой голос прозвучал хрипло, будто я долго кричала. — Паша, это не сюрприз. Это... Что вы делаете?!
Я шагнула к стене и схватила край мокрого полотна. Дешевая бумага мгновенно поползла под пальцами, оставляя на стене серые катышки клея.
— Не смей! — взвизгнула Жанна, замахиваясь на меня мокрой тряпкой. Клейкие брызги полетели мне на лицо, на блузку. — Ты посмотри на неё! Истеричка! Мы ей помогаем, деньги свои тратим, время! Я эти обои на распродаже урвала, последние десять рулонов! Импортные, между прочим, белорусские! А она нос воротит!
— Жанна Витальевна, слезьте со стремянки, — я старалась говорить спокойно, но руки тряслись. Я спрятала их за спину. — Немедленно. И сдирайте всё это. Сейчас же.
— Ишь, раскомандовалась! — золовка смачно пришлепнула угол обоев ладонью. — В своем доме командовать будешь. А это квартира моего брата. И матери нашей. Так что молчи и радуйся, что о тебе заботятся.
Внутри меня начала подниматься горячая, густая волна ярости.
— Квартира вашего брата? — переспросила я очень тихо. — Паша, напомни сестре, на кого оформлена ипотека? И чей первоначальный взнос здесь был?
Паша заерзал на газете, испачкав штаны в клее.
— Алин, ну не начинай... Жанна хотела как лучше... Она говорит, цветочки — это весело, позитивно...
— Позитивно?! — я сорвалась на крик. — Паша, я в этот ремонт вложила душу! Я полгода работала без выходных, чтобы купить эту краску, этот свет! А вы... вы за два часа превратили мою квартиру в... в колхозный клуб!
Жанна начала грузно спускаться со стремянки. Ступеньки жалобно скрипели под её весом. Она встала передо мной — большая, рыхлая, пахнущая потом и этим жутким клеем. Руки в боки.
— Ты, милочка, слова-то выбирай, — прошипела она, нависая надо мной. — "Колхозный клуб"? Да ты сама откуда вылезла? Из общаги своей драной? Мы тебя в семью приняли, отмыли, одели. Пашка вон на двух работах горбатится, чтобы ипотеку твою гасить, а ты только и знаешь, что по своим мастерским шляться да деревяшки гнилые шкурить. "Реставратор"! Бездельница ты, вот кто.
Это было ложью. Наглой, стопроцентной ложью. Паша работал в офисе "с девяти до шести" за зарплату, которой хватало ровно на продукты и его бензин. Ипотеку, коммуналку и все крупные покупки тянула я. Моя работа — это пыль, химия, стертые пальцы и больная спина. Но заказчики платили хорошо, потому что я умела возвращать к жизни то, что другие выбрасывали на помойку.
— Убирайтесь, — сказала я. — Оба. Вон из комнаты.
— И не подумаю, — Жанна отвернулась и снова полезла на стремянку. — Мы еще две стены не доклеили. Пашка, давай мажь, не сиди сиднем! А ты, если не хочешь помогать, иди на кухню, картошки начисти. Мужик с работы пришел, голодный, а у неё в холодильнике небось опять мышь повесилась и руккола твоя поганая.
Она демонстративно повернулась ко мне необъятной спиной, обтянутой цветастым халатом.
Я посмотрела на мужа. Он старательно размазывал клей кисточкой, боясь поднять на меня глаза. В этот момент я поняла: он не встанет. Он не защитит. Он даже не скажет ей "хватит". Для него воля сестры — закон. Она его вырастила, она его "выучила" (устроила в техникум по блату), она ему и жену подбирала (я, видимо, была ошибкой системы, сбоем в матрице).
— Паша, — позвала я. — Ты понимаешь, что она сейчас портит наше имущество? Это краска не моющаяся. Клей въестся. Придется всё счищать до бетона. Шпаклевать заново. Это тысяч сто, не меньше.
— Ну... Жанна Витальевна сказала, что так теплее будет... — пробормотал он.
— Теплее?!
Жанна с высоты стремянки расхохоталась.
— Ой, не смеши мои тапки! Сто тысяч! Да цена твоему ремонту — копейка в базарный день. Мазня какая-то серая. А тут — веселенько! И вообще, я тут решила: мы диван переставим к окну. А то Паше темно читать. И шторы эти твои, тряпки пыльные, я уже сняла. В стирку кинула. Повесим тюль, я привезла. С рюшечками.
Я перевела взгляд на угол комнаты. Там, в куче сброшенных вещей, лежали мои римские шторы. Смятые, затоптанные. Рядом валялся мой ноутбук — прямо на полу, среди обрезков обоев. На крышке виднелось белое пятно клея.
Внутри что-то щелкнуло. Не громко, но отчетливо. Будто предохранитель перегорел.
Я больше не кричала. Я больше не хотела плакать. На смену ярости пришел ледяной, кристально чистый холод.
Я вспомнила один разговор. Случайный. Месяц назад. Мы были на юбилее у свекрови. Жанна тогда напилась и хвасталась, как круто она "держит в узде" своего мужа, Вадима. Вадим — мужик серьезный, жесткий, владелец сети автосервисов. Он не терпел вранья и транжирства. Жанна при нём была тише воды, ниже травы. "Да, Вадичка", "Конечно, Вадичка". А за глаза называла его "банкоматом".
Тогда, на кухне, пока Вадим курил на балконе, Жанна проболталась моей свекрови (а я мыла посуду и всё слышала), что сказала мужу, будто едет в санаторий в Кисловодск. На две недели. "Нервы лечить". Вадим выделил ей солидную сумму — двести тысяч. На процедуры, на массажи.
— А я, мам, к Ленке на дачу поеду! — хихикала тогда Жанна, опрокидывая рюмку. — Пропьем, прогуляем! А Вадику скажу — цены выросли. Он же лопух, чеков не проверяет. Главное, чтобы он не узнал, что я в городе. Он же думает, я уже в поезде.
Двести тысяч. Санаторий. "Лопух".
Я посмотрела на часы. Четверг, 18:40. Вадим должен быть дома. Или в офисе.
Жанна наверху напевала какую-то пошлую песенку, пришлепывая обои. Паша шмыгал носом.
— Жанна Витальевна, — сказала я очень тихо. — А Вадим знает, что вы не в Кисловодске?
Песня оборвалась на полуслове. Спина Жанны напряглась. Но она не обернулась.
— Не твоего ума дело, пигалица. Вадим меня любит, он мне любой каприз простит. Не то что некоторые...
— А деньги, которые он дал на санаторий? Вы их на эти обои потратили? Или на "гулянку у Ленки"?
Жанна резко развернулась на стремянке. Лицо у нее пошло красными пятнами.
— Ты... Ты подслушивала?! Ах ты дрянь! Да кто тебе поверит?!
— У меня память хорошая, — я достала телефон из кармана. — И контакты в телефоне есть. Помните, Вадим просил меня найти ему старинный комод в кабинет? Мы тогда обменялись номерами.
— Только попробуй! — взвизгнула она. — Только посмей! Я тебе жизнь устрою! Я Пашку заставлю с тобой развестись! Ты без трусов останешься!
— Паша, — я посмотрела на мужа. Он сидел, открыв рот. — Ты слышишь? Твоя сестра угрожает разрушить нашу семью. Ты будешь молчать?
Паша переводил испуганный взгляд с меня на сестру.
— Алин... Ну зачем ты так... Ну Вадим же строгий... Ей попадет...
— Попадет? — я усмехнулась. — Паша, она уничтожает мой дом. Прямо сейчас. А ты боишься, что ей "попадет"?
Я разблокировала экран. Нашла контакт "Вадим Сергей".
— Не смей! — Жанна начала спускаться, но запуталась в полах халата и чуть не рухнула. — Убери телефон, гадина!
Она бросилась ко мне. Тяжелая, красная, с тряпкой в руке.
Я отступила в коридор.
— Один звонок, Жанна. Просто спрошу, как ему комод. И между делом упомяну, как чудесно вы клеите обои у нас в гостиной. Прямо сейчас.
— Я тебе телефон разобью! — она перла на меня как танк.
Я нажала кнопку вызова. Включила громкую связь.
Гудки пошли. Громкие, протяжные.
Жанна замерла посреди коридора. Её глаза расширились. Она увидела, что вызов идет.
— Сбрось! — прохрипела она. — Сбрось, сука! Я всё уберу! Я денег дам!
— Алло? — раздался из динамика низкий, уверенный мужской голос. — Алина? Слушаю. Что-то случилось с заказом?
В квартире повисла тишина. Слышно было только, как капает клей с кисточки, которую Паша так и держал в руке.
Жанна побелела. Она начала махать руками, беззвучно открывая рот, показывая знаками: "НЕТ! МОЛЧИ!".
Я посмотрела ей прямо в глаза. И улыбнулась.
— Здравствуйте, Вадим, — сказала я в трубку. — Нет, с комодом всё в порядке. Я по другому вопросу. Вы не могли бы забрать Жанну? А то она немного увлеклась...
— Жанну? — голос Вадима изменился. Стал жестким, как металл. — Жанна в Кисловодске. В санатории. У неё поезд был позавчера.
— Да? Странно, — я сделала паузу, наслаждаясь тем, как трясется двойной подбородок золовки. — Потому что прямо сейчас она стоит в моей прихожей. В моем халате. И переклеивает мне обои.
— Дай мне видеосвязь, — коротко приказал Вадим.
Жанна издала звук, похожий на писк придавленной мыши, и метнулась в сторону ванной, пытаясь спрятаться. Но бежать ей было некуда.
— Секунду, — сказала я и нажала значок видеокамеры.
На экране телефона появилось лицо Вадима. Даже через фронтальную камеру и с учетом плохого освещения в прихожей, его взгляд прожигал насквозь. Спокойный, тяжелый взгляд человека, который привык, что его не обманывают.
Я навела камеру на Жанну.
Она стояла, прижавшись спиной к вешалке, и втягивала голову в плечи так старательно, что, казалось, хотела превратиться в черепаху. Халат на ней распахнулся, открывая вид на домашнюю футболку с пятнами клея. В одной руке она всё ещё сжимала мокрую тряпку, с которой на мой ламинат капала мутная жижа.
— Привет, Жанна, — голос Вадима из динамика прозвучал тихо. Без крика. И от этого стало по-настоящему жутко. — Как Кисловодск? Как процедуры?
Жанна открыла рот, закрыла, потом снова открыла. Её лицо из красного стало землисто-серым.
— Вадичка... — заблеяла она. — Ты не так понял... Это... Это сюрприз! Я хотела тебе сэкономить! Я...
— Сюрприз? — перебил он. — Ты сказала, что у тебя путевка. Ты взяла двести тысяч. Ты присылала мне фото гор из интернета два дня подряд. Это такой сюрприз?
— Я для Пашеньки! — взвизгнула она, тыча тряпкой в сторону гостиной. — У них же тут убожество! Я хотела помочь! Я же добрая душа, Вадим, ты же знаешь! Я всё для семьи!
Я молча развернула телефон и прошла в комнату. Камера скользнула по стенам. По мокрым, пузырящимся обоям в цветочек, наклеенным вкривь и вкось. По куче мусора на полу. По Паше, который сидел на газете с кисточкой и выглядел как нашкодивший школьник.
— Паша тоже в Кисловодске? — спросил Вадим. — Или это санаторий для душевнобольных?
Паша дернулся, уронив кисть в ведро с клеем. Брызги полетели на его брюки.
— Вадим Сергеевич... — промямлил он. — Мы тут... ремонт...
— Я вижу, — отрезал Вадим. — Жанна.
— Да, котик? — отозвалась золовка из коридора дрожащим голосом.
— У тебя тридцать минут. Если через тридцать минут тебя не будет дома — замки будут сменены. Карты я уже заблокировал.
— Вадик! — она аж подпрыгнула. — Как заблокировал?! Мне же на такси...
— Тридцать минут. Время пошло.
Экран погас.
В квартире повисла тишина. Та самая, которая звенит в ушах перед взрывом. Я опустила руку с телефоном и посмотрела на золовку.
Она стояла, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, халат ходил ходуном. В глазах, которые только что были полны страха, теперь разгоралась чистая, незамутненная ненависть. И направлена она была не на Вадима.
— Ты... — прошипела она, делая шаг ко мне. — Ты что наделала, тварь?!
— Я? — я удивленно подняла бровь, хотя внутри всё дрожало. — Я просто позвонила спросить про комод. Вы же сами сказали — Вадим вас любит, любой каприз простит. Чего же вы испугались?
— Ты мне жизнь разрушила! — заорала она так, что зазвенела люстра. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Он же меня убьет! Он мне эти двести тысяч теперь до гроба вспоминать будет! Я копила! Я хотела себе шубу купить, дура ты набитая!
Она рванулась ко мне, и я инстинктивно отступила за кресло. Жанна была крупнее меня раза в два, и сейчас, в состоянии аффекта, она могла просто меня раздавить.
— Паша! — крикнула я. — Убери её!
Муж наконец-то поднялся с пола. Он вытирал руки о штаны, оставляя белые разводы клея на темной ткани.
— Алина... — его голос дрожал, но не от гнева на сестру. А от обиды на меня. — Зачем ты так? Ну зачем? Можно же было по-человечески... Она же хотела как лучше...
Я замерла. Мир вокруг на секунду стал очень четким и резким. Каждая деталь — пятно на обоях, перекошенное лицо золовки, жалкая фигура мужа — врезалась в память навсегда.
— По-человечески? — переспросила я шепотом. — Паша, она врала мужу, воровала деньги из семьи, пришла в мой дом без спроса, испортила стены, которые я выравнивала месяц... И ты говоришь — по-человечески?
— Ты эгоистка! — рявкнула Жанна. Она металась по коридору, хватая свои вещи. — Только о себе думаешь! "Стены она выравнивала"! Да кому нужны твои стены?! Семья рушится, а она про штукатурку!
Она схватила свою сумку, вытряхнула её содержимое на тумбочку в поисках телефона, потом сгребла всё обратно.
— Такси! Вызови мне такси! — приказала она Паше. — Быстро! У меня карты не работают, этот урод не шутил!
Паша суетливо полез в карман за телефоном.
— Сейчас, Жанна Витальевна, сейчас... Эконом или комфорт?
— Комфорт! Я что, на телеге поеду?! — визжала она, натягивая на себя свою одежду прямо поверх моего халата. — Нет, стой! Халат сними! Это не твое!
Она начала стягивать халат, запуталась в рукавах, зарычала, дернула ткань так, что послышался треск.
— Да подавись ты своими тряпками! — она швырнула порванный халат в угол, прямо в лужу клея. — Всё равно дрянь синтетическая!
Я смотрела на это и не верила своим глазам. Это был сюрреализм. Театр абсурда.
— Деньги за такси, — сказала я. — Пусть переведет мне на карту. Сейчас.
Паша замер с пальцем над экраном.
— Алин, ты чего? У неё же карты заблокированы... Я оплачу.
— Ты оплатишь? — я усмехнулась. — С каких денег, Паша? С тех, что ты откладывал на зимнюю резину? Или с тех, что я дала тебе вчера на продукты?
— Ты... ты мелочная! — выплюнул он мне в лицо. — Сестра в беде! У неё семья рушится! А ты про деньги?!
— У неё семья рушится, потому что она врунья, — отрезала я. — А у нас семьи уже нет, Паша. Ты этого еще не понял?
Жанна, которая в это время пыталась влезть в свои узкие джинсы, замерла. Потом медленно повернулась ко мне. Её лицо перекосило от злобы.
— Ах, нет семьи? — прошипела она. — Ну и слава богу! Пашка, ты слышал? Она тебя бросает! Из-за обоев! Из-за какой-то мазни на стенах! Да я тебе давно говорила — она тебя не любит! Она тебя использует! Квартиру на себя записала, ипотеку платит — типа крутая! А ты при ней как приживалка!
— Заткнись, — сказала я.
— Не заткнусь! — она подскочила к стене и с остервенением рванула свеженаклеенное полотно.
Раздался влажный треск. Обои отошли вместе с куском шпаклевки. Жанна скомкала липкую бумагу и швырнула её в меня. Тяжелый мокрый ком ударил меня в плечо, оставив грязный след на блузке.
— Вот твой ремонт! Подавись! — орала она, срывая следующий кусок. — Я свои деньги тратила! Я старалась! А ты неблагодарная!
Она крушила всё, до чего могла дотянуться. Пнула ведро с клеем — белая жижа растеклась по ламинату, заливая плинтуса. Схватила со столика мою вазу с сухоцветами — и швырнула об пол. Осколки брызнули во все стороны.
— Жанна, стой! — Паша наконец-то очнулся. Но не чтобы защитить меня. — Вадим звонит!
Телефон Жанны, валявшийся на тумбочке, разразился тревожной трелью.
Она замерла. Посмотрела на экран. Лицо её стало белым, как мел.
— Двадцать минут, — прошептала она. — Господи, пробки... Я не успею...
Она заметалась по прихожей, как загнанный зверь. Схватила сумку, сунула ноги...
Нет, не в туфли. Её туфли стояли аккуратно у двери. Но сейчас там, в луже разлитого клея, плавали осколки вазы и куски мокрых обоев.
Она попыталась наступить — и поскользнулась. Ноги в колготках разъехались на скользком клее. Она с грохотом рухнула на пол, прямо в это месиво.
— А-а-а! — взвыла она, пытаясь встать. Руки скользили, она барахталась в клее, как жук в банке с маслом. Халат (свой, который она успела накинуть) пропитался белой жижей.
Я стояла и смотрела. Я не пошевелилась. Ни одной мышцей.
Паша кинулся к ней, пытаясь поднять.
— Жанночка, держись! Давай руку!
— Не трогай! — визжала она, отпихивая его. — Время! Время уходит!
Она кое-как поднялась, опираясь о стену и оставляя на моих идеально выровненных стенах грязные отпечатки ладоней. Взглянула на свои ноги — колготки были порваны, ступни в клее и грязи.
Обуваться было некогда. Да и невозможно — туфли были бы сейчас как коньки на льду.
Она схватила сумку, босиком (в порванных колготках) выскочила на лестничную площадку и нажала кнопку лифта.
— Я тебе это припомню! — крикнула она мне через плечо, пока двери лифта не открылись. — Ты пожалеешь! Ты на коленях приползешь!
Двери закрылись. Она уехала.
В квартире осталась тишина. И запах. Кислый, удушливый запах дешевого клея, смешанный с запахом "Красной Москвы" и чужого пота.
Я посмотрела на пол. Ламинат вздуется к утру, если не убрать. Ковер — на выброс. Стены... про стены я старалась не думать.
Паша стоял посреди комнаты, опустив руки. Он был весь в клее, в побелке, жалкий, растерянный.
— Алин... — начал он.
— Не надо, — я подняла руку. — Не говори ничего.
— Но она же... Она просто испугалась, — он все-таки продолжил. — Ты же знаешь Вадима. Он тиран. Ей сейчас достанется. Мы должны были...
— Мы? — я перебила его. — Паша, "мы" закончились ровно в тот момент, когда ты позволил ей назвать меня "приживалкой" в моем же доме. И когда ты начал мазать клеем мои стены.
— Да что ты заладила про свои стены! — он вдруг разозлился. Впервые за вечер он повысил голос на меня, а не на сестру. — Это всего лишь ремонт! Вещи! А там — живой человек! Моя сестра! А ты... ты просто бездушная. Тебе плевать на людей. Тебе главное — чтобы красиво было. Эстетка хренова.
Я посмотрела на него так, словно видела впервые. Вот он, мой муж. Человек, с которым я прожила три года. Человек, ради которого я брала подработки, чтобы он мог "искать себя". Человек, который сейчас стоял посреди руин моего труда и обвинял меня в том, что я не дала его сестре разрушить всё до основания.
— Собирай вещи, — сказала я.
— Что? — он моргнул.
— Собирай вещи, Паша. Сейчас. У тебя есть время, пока я вызываю клининг. Я не хочу видеть тебя здесь, когда они приедут.
— Ты меня выгоняешь? — он усмехнулся, но в глазах мелькнул страх. — Из-за обоев? Серьезно? Алин, ты перегибаешь. Ну попсиховала и хватит. Давай я уберу всё...
Он потянулся за ведром, но я пнула его ногой. Ведро с грохотом отлетело к стене, расплескав остатки клея.
— Это не из-за обоев, — сказала я тихо и четко. — Это из-за того, что ты — трус. Ты позволил ей унижать меня в моем доме. Ты помогал ей портить то, что мне дорого. И ты даже сейчас, когда она сбежала, защищаешь её, а не меня.
— Да кому ты нужна со своим характером! — заорал он, поняв, что я не шучу. — Строишь из себя королеву! "Реставратор"! Да ты обычная баба, которой просто повезло с заказами! Если бы не я, ты бы со скуки сдохла! Жанна права была — ты мне не пара!
— Согласна, — кивнула я. — Я тебе не пара. Я тебе — хозяйка квартиры, из которой ты сейчас вылетишь.
Я пошла на кухню, взяла телефон и набрала номер. Не клининга.
— Алло, Стас? — Стас был моим однокурсником, двухметровым бородачом, который работал прорабом и всегда помогал мне с тяжелой мебелью. — Ты не занят? Да, помощь нужна. Срочно. Нет, не шкаф. Мусор вынести. Большой такой, говорящий мусор. Да, килограммов восемьдесят.
Паша, услышав это, побледнел. Он знал Стаса. И знал, что Стас давно предлагал мне "выкинуть этот чемодан без ручки".
— Ты больная... — прошептал муж, пятясь в спальню. — Я сам уйду. Но ты еще пожалеешь. Ты одна останешься! Никто тебя терпеть не будет с твоими закидонами!
Я села на единственный чистый стул на кухне и закрыла глаза.
В соседней комнате Паша швырял вещи в сумку, матерясь сквозь зубы. В прихожей воняло клеем. Мой ремонт был уничтожен. Мой брак был уничтожен.
Но странное дело.
Руки больше не тряслись. И дышать стало удивительно легко. Словно вместе с этими жуткими обоями Жанна содрала со стен не только краску, но и ту липкую, душную паутину, в которой я жила последние годы.
Я посмотрела на свои руки. Они были в ссадинах и пятнах клея. Ничего. Руки у меня рабочие. Отмоем.
Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Неужели вернулась? Или Вадим?
Я подошла к двери, стараясь не наступать в лужи клея. Посмотрела в глазок.
На пороге стоял Стас. В рабочей робе, с монтировкой в руке (он всегда подходил к делу основательно).
— Открывай, Алинка! — прогудел он. — Операция "Чистый дом" начинается.
Я открыла дверь.
Паша выскочил из спальни с одной спортивной сумкой, увидев Стаса, вжал голову в плечи и бочком, стараясь не задеть прораба, шмыгнул в подъезд. Даже ключи не оставил — бросил их на пол, прямо в клей. Символично.
— Ну, — Стас оглядел поле битвы. Присвистнул, глядя на стены. — Да уж. Дизайнерский подход. Я так понимаю, стиль "Ранний Апокалипсис"?
— Типа того, — я впервые за вечер улыбнулась. — Поможешь ободрать этот ужас?
— Обижаешь. Я еще и пиццу заказал. С ананасами. Чтобы стресс заесть.
Мы работали до трех ночи. Сдирали, мыли, скоблили. Стас травил байки, я смеялась, размазывая слезы по щекам вместе с пылью.
Утром квартира стояла пустая и ободранная до бетона. Как чистый лист.
Но история на этом не закончилась. Потому что через три дня мне позвонили. И это был не Паша.
Звонок раздался в понедельник, когда я стояла в строительном магазине и тупо смотрела на банки с грунтовкой. Номер был незнакомый. Не Паша (его я заблокировала везде, даже в приложении доставки еды, через которое он пытался клянчить «хоть бургер»). И не свекровь (её я отправила в бан следом за сыном после десятого сообщения про «святость семьи» и «бабью дурость»).
— Алло? — я прижала телефон плечом, пытаясь удержать тяжелую банку.
— Алина Валерьевна? — голос был сухой, низкий, с металлическими нотками. Я узнала его сразу. У меня по спине пробежал холодок.
— Да, Вадим Сергеевич. Слушаю.
— Нам нужно встретиться. Не по телефону. Через час в «Кофемании» на Кутузовском. У вас есть время?
Это был не вопрос. Это было утверждение в вежливой упаковке.
— По поводу? — я поставила банку на полку. Руки предательски дрогнули.
— По поводу урегулирования убытков. И закрытия вопроса с моей... бывшей супругой.
Бывшей? Прошло всего три дня. Он работает быстро.
— Я буду, — сказала я.
Через час я сидела за столиком у окна. Вадим уже ждал. Он выглядел так, словно сошел с обложки журнала «Успешный успех» — дорогой костюм, идеально выбрит, ни одной лишней эмоции на лице. Только глаза — холодные, как у акулы.
Он не стал заказывать кофе. Просто положил на стол плотный конверт.
— Здесь двести пятьдесят тысяч, — сказал он ровно. — Я навел справки. Стоимость материалов, работы вашей бригады, моральный ущерб. И стоимость клининга. Этого хватит?
Я смотрела на конверт. Двести пятьдесят. Это было больше, чем я потратила. Намного больше.
— Вадим Сергеевич, — я выпрямила спину. — Я не вымогательница. Мой ремонт стоил меньше. И клининг я не вызывала, мы сами...
— Берите, — он перебил меня, даже не повысив голоса. — Это не подарок. Это плата за урок.
— Урок?
— Урок, который вы преподали Жанне. И мне. — Он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Я ведь догадывался, что она... приукрашивает действительность. Но масштабов не представлял. Санаторий. «Ленка». Обои эти жуткие... Знаете, она ведь их на мои деньги купила. Сказала — благотворительность для детского дома.
Я поперхнулась воздухом.
— Для детского дома?
— Да. Сказала, сиротам помогает. А сама поехала к вам «уют наводить». — Он постучал пальцами по столу. — Жанна больше не имеет доступа к моим счетам. И к моей квартире. Я подал на развод сегодня утром. Она сейчас живет у вашей свекрови. Вместе с вашим мужем. В двушке в Бирюлево. Думаю, им там... тесновато.
Я представила эту картину. Властная Жанна, привыкшая к деньгам Вадима, ноющая свекровь и безвольный Паша. В одной квартире. Это был ад. Персональный ад для каждого из них.
— А Паша? — вырвалось у меня.
— Павел звонил мне вчера, — Вадим поморщился, как от зубной боли. — Просил денег. Сказал, что вы его выгнали на улицу, что он жертва абьюза. Просил устроить его к себе в фирму.
— И что вы?
— Я сказал ему, что мне нужны мужчины, а не половые тряпки. И посоветовал идти грузчиком. Там платят сразу, на еду хватит.
Он подвинул конверт ко мне.
— Берите, Алина. Вы единственная в этой истории, кто вел себя достойно. Вы не побоялись мне позвонить. Жанна вас боялась как огня, оказывается. Говорила матери: «Алинка тихая, но если упрется — танком переедет». Зря я её не слушал.
Я взяла конверт. Руки не дрожали. Это были мои деньги. Компенсация за нервы, за унижение, за испорченный труд.
— Спасибо, — сказала я.
— Вам спасибо, — он встал. — Если нужна будет помощь с... юридическими вопросами по разводу. Мой юрист в вашем распоряжении. Бесплатно. Чтобы процесс прошел быстро. Павел ведь наверняка будет делить имущество?
— Квартира моя, — сказала я. — Куплена в браке, но первый взнос — наследство от бабушки. И платила я.
— Он будет претендовать на половину платежей. Мой юрист объяснит ему, что судебные издержки выйдут дороже.
Он кивнул и ушел.
Я осталась сидеть с конвертом в руках. За окном шел дождь. Обычный серый московский дождь. Но мне казалось, что светит солнце.
Я думала, это конец. Но Паша не был бы Пашей, если бы не попытался вернуться.
Это случилось через неделю. Я как раз заканчивала шпаклевать ту самую стену, с которой Жанна сдирала обои. В квартире пахло сыростью и мелом.
Звонок в дверь был настойчивым. Длинным. Требовательным.
Я посмотрела в глазок. Паша.
Он выглядел... помятым. Любимая куртка (которую я ему выбирала) была грязной, волосы немытые, под глазами круги.
Я не открыла. Спросила через дверь:
— Что надо?
— Алин, открой! Нам надо поговорить! — голос был жалобный, срывающийся. — Я за вещами! И вообще... мы же не чужие люди!
— Вещи я собрала. Они у консьержки внизу. Три коробки. Забирай.
— Алина! Ну что ты начинаешь! — он ударил кулаком в дверь. — Ну ошибся я! Ну с кем не бывает! Жанна меня довела! Ты же знаешь, она давит! Я не виноват!
— Ты никогда не виноват, Паша, — сказала я, прислонившись лбом к холодному металлу двери. — В этом твоя проблема.
— Да пошла ты! — вдруг заорал он. Маска жертвы слетела мгновенно. — Стерва! Жанна права была! Ты меня всю жизнь гнобила! Я из-за тебя сестры лишился! Она теперь меня поедом ест! Мать плачет целыми днями! Это ты виновата! Ты позвонила Вадиму! Зачем?! Могла бы просто промолчать!
— Могла бы, — согласилась я. — Но не захотела.
— Ты мне должна! — орал он. — За три года жизни! Я на тебя время потратил! Верни мне деньги за ремонт машины! И за тот отпуск!
— Уходи, Паша, — сказала я. — Или я вызываю полицию. И звоню Вадиму.
Имя Вадима сработало как заклинание. За дверью стихло. Послышалось сопение, потом — удаляющиеся шаги.
Я сползла по двери на пол. Нет, я не плакала. Слез не было. Была пустота. Огромная, гулкая пустота в квартире, которая вдруг стала слишком большой для одного человека.
Развод мы оформили через два месяца. Юрист Вадима (железная женщина по имени Инга) раскатала Пашу в тонкий блин. Она доказала, что все платежи шли с моей карты, что Паша официально получал копейки, а его «вклады в быт» не подтверждены ничем. Паша пытался вякать про «совместно нажитый телевизор», но Инга просто показала ему чек на мое имя.
Он ушел ни с чем.
Про Жанну я слышала от общих знакомых. Вадим выгнал её без выходного пособия. Она пыталась судиться, но брачный контракт был составлен грамотно (видимо, Вадим знал, на ком женится). Сейчас она работает администратором в салоне красоты где-то в спальном районе. Живет с мамой и Пашей. Говорят, они грызутся так, что соседи вызывают участкового раз в неделю.
Жанна винит во всем меня. Паша винит Жанну. Свекровь винит обоих. Идеальный серпентарий.
Прошло полгода.
Я сижу на полу в своей гостиной. Ремонт закончен. Стены теперь не «пыльная роза», а глубокий, сложный синий. Цвет штормового моря. Мне захотелось чего-то сильного.
На полу лежит новый ковер. Рядом стоит отреставрированное кресло — мой последний проект.
Звонок в дверь.
Я вздрагиваю. Рефлекс остался. Но я знаю, кто это.
Это Стас. Мы не встречаемся. Пока. Он просто заходит иногда — помочь прибить полку, принести пиццу, поговорить. Он не давит. Он ждет, пока я оттаю.
Я открываю дверь.
— Привет, дизайнер, — улыбается он в бороду. — Я тут краску для коридора присмотрел. Графит. Как ты хотела.
— Привет, — я улыбаюсь в ответ. Впервые за долгое время — искренне.
Я не стала богатой. Я не встретила принца на белом коне (Стас скорее на медведя похож). У меня ипотека еще на десять лет и иногда ноет спина от шлифмашинки.
Иногда вечерами накатывает страх. А вдруг я останусь одна? А вдруг я правда «сложная», как говорил Паша?
Но потом я смотрю на свои синие стены. Идеально ровные. Без единого пузыря. Без дурацких цветочков.
Я подхожу к окну. Там, внизу, город живет своей жизнью. Где-то там, в Бирюлево, в тесной двушке, три человека ненавидят друг друга и варят яд в собственной злобе.
А у меня тихо. Пахнет кофе и свежей краской.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.
Свобода не пахнет розами. Она пахнет штукатуркой, усталостью и — совсем чуть-чуть — надеждой.
И цена у неё высокая. Но я заплатила сполна.
Жду ваши мысли в комментариях! Как думаете, правильно ли поступила Алина, позвонив мужу золовки? Или это было слишком жестоко?
