Телефон разрядился в самый неподходящий момент — когда Андрей Берестов стоял посреди собственной прихожей и смотрел на чужие мужские тапки.
Тапки были кожаные, дорогие, сорок четвёртого размера. Андрей носил сорок второй.
— Лариса! — позвал он, хотя уже понимал, что звать бессмысленно.
Из спальни вышел мужчина в махровом халате — том самом, который Андрей купил себе перед командировкой. Мужчина был выше Андрея на голову, моложе лет на пять и смотрел с таким выражением, будто это Андрей забрёл в чужую квартиру.
— Вы, собственно, кто? — спросил мужчина, затягивая пояс халата.
За его спиной показалась Лариса. Она была в новом шёлковом пеньюаре — такого у неё раньше не водилось.
— Андрей, — сказала она тем голосом, каким обычно говорят «ну вот, опять забыла купить молоко». — Ты же должен был вернуться через неделю.
— Выписали раньше, — Андрей опустил спортивную сумку на пол. — Шрапнель вынули, швы сняли. Решил сюрприз сделать.
Лариса и мужчина переглянулись. В этом взгляде было столько будничного понимания, столько супружеской слаженности, что Андрей почувствовал себя призраком из прошлой жизни.
— Документы на развод я отправляла в госпиталь, — Лариса говорила так, будто объясняла, где лежат запасные ключи. — Ты не получил?
— Получил. Думал, это шутка.
— Какие уж тут шутки. — Она поправила волосы. — Квартира переоформлена. Виктор, покажи ему.
Мужчина в халате Андрея — его, оказывается, звали Виктор — молча достал из ящика комода папку и протянул Андрею. Всё было чисто, грамотно, с печатями. Квартира, которую они с Ларисой покупали пятнадцать лет назад, теперь принадлежала Виктору Павловичу Громову, генеральному директору строительной компании «ГромСтрой».
— Ты подписал согласие на продажу, — сказала Лариса. — Сам. В госпитале. Не помнишь?
Андрей помнил. Обезболивающие, температура, какие-то бумаги, которые приносил человек в сером костюме. «Просто формальность, Андрей Сергеевич. Доверенность на супругу, чтобы она могла решать хозяйственные вопросы, пока вы восстанавливаетесь».
Он расписался не глядя. Военный врач с тридцатилетним стажем, капитан медицинской службы, хирург, который вынимал осколки из живых людей под обстрелом — расписался не глядя.
— Мы вызовем такси, — сказала Лариса. — У тебя же есть куда поехать?
Ехать было некуда.
Родители умерли давно, сестра жила в Хабаровске с пятью детьми и мужем-алкоголиком, друзья… Друзья как-то растворились за годы командировок.
Андрей просидел три часа на лавочке у подъезда, глядя на окна своей бывшей квартиры. Потом достал телефон — его подзарядили в магазине напротив за сто рублей — и начал листать объявления о съёме жилья.
Москва встретила ценами, от которых хотелось лечь и больше не вставать. Однокомнатная в Бирюлёво — сорок тысяч. Комната в Мытищах — двадцать пять. На карточке у Андрея было восемнадцать тысяч четыреста двадцать рублей. Пенсия придёт через три недели.
Он листал и листал, пока не наткнулся на объявление, написанное от руки и сфотографированное криво: «Сдам койку-место. Деревня Малинники, 40 км от Москвы. 3000 руб/мес. Удобства во дворе. Тихо. Звонить Зинаиде».
Три тысячи. Удобства во дворе.
Андрей позвонил.
— Алё? — голос был старческий, но бодрый.
— Здравствуйте. Я по объявлению. Койка ещё свободна?
— Свободна. Ты пьющий?
— Нет.
— Буйный?
— Нет.
— Курящий?
— Нет.
— Странный какой-то, — подозрительно сказала Зинаида. — Ладно, приезжай. Автобус от Выхино, до конечной, потом спросишь любого — где Зинаида-травница живёт.
Деревня Малинники оказалась такой, как и представлял Андрей: двадцать домов, из которых жилых осталось штук семь, магазин «Продукты» с графиком работы «когда Михалыч проснётся», и церковь без колокольни.
Дом Зинаиды стоял на отшибе, у самого леса. Бревенчатый, с резными наличниками, с огородом в полгектара и козой, привязанной к яблоне.
Сама Зинаида оказалась сухонькой женщиной лет семидесяти пяти с глазами цвета самогонной мути — то ли серыми, то ли голубыми, то ли вообще прозрачными.
— Значит, военный, — сказала она, оглядев Андрея с головы до ног. — Врач? Ну-ну. Входи.
Дом внутри оказался чистым, светлым и пах травами — пучки сушились под потолком, в банках стояли какие-то настойки, на подоконниках громоздились склянки с маслами.
— Койка там, — Зинаида показала на дверь в конце коридора. — Каша на плите, щи в погребе. Туалет во дворе, вода из колодца. Вопросы есть?
— Вы правда знахарка?
Зинаида хмыкнула.
— Я медсестра на пенсии. Сорок лет в фельдшерском пункте отработала. А местные называют знахаркой, потому что травки собираю. И потому что я им всем в детстве касторкой животы лечила, а они до сих пор обижаются.
Андрей невольно улыбнулся — первый раз за три дня.
— Располагайся, — Зинаида кивнула на дверь. — Только в подвал не лезь.
— Почему?
— Потому что я так сказала.
Первую неделю Андрей приходил в себя.
Он спал по двенадцать часов, ел щи Зинаиды, колол ей дрова и чинил забор. Шов на боку ныл, но терпимо. Хуже было то, что каждую ночь ему снилась Лариса в шёлковом пеньюаре и чужие кожаные тапки в прихожей.
Зинаида оказалась женщиной неразговорчивой. За ужином они молча хлебали щи, молча пили чай с мятой, молча смотрели новости по маленькому телевизору.
— Зинаида Петровна, — спросил Андрей на восьмой день, — а почему вы одна живёте?
— А ты почему один?
— У меня жена квартиру отобрала.
— Вот видишь. А у меня мужа убили на рыбалке в девяносто третьем.
— Как — убили?
— А так. Тогда времена были лихие, а он не в тех водах рыбу ловил. — Зинаида отхлебнула чай. — Сын тогда уехал в город, женился, разженился, уехал в другой город, женился снова, умер от инфаркта в пятьдесят четыре года. Невестка перестала звонить. Внуков не было. Вот и живу одна. Коза есть, куры есть, грядки есть. Чего ещё надо?
Андрей не нашёлся что ответить.
В ту ночь он проснулся от странного звука. Будто плакал ребёнок — тихо, приглушённо, через стену.
Он полежал, прислушиваясь. Плач стих. Потом где-то в глубине дома заскрипели половицы.
Андрей списал это на старый дом и уснул снова.
Но на следующую ночь звук повторился.
И на следующую.
На пятую ночь Андрей встал, накинул свитер и вышел в коридор. В щель под дверью комнаты Зинаиды пробивался свет. Он прошёл мимо, к кухне — и вдруг заметил полоску света на полу.
Свет шёл снизу. Из-под старого ковра.
Андрей наклонился, отогнул угол. Под ковром был люк.
Сердце забилось чаще. Он потянул за кольцо — люк открылся бесшумно, будто петли смазывали каждый день.
Вниз вели ступени. Там горела тусклая лампочка.
Выбора не было. Андрей начал спускаться.
Подвал оказался просторным — метров двадцать, кирпичные стены, старая мебель. У дальней стены стоял диван, накрытый лоскутным одеялом. На диване сидела молодая женщина и прижимала к себе девочку лет четырёх.
Женщина замерла, глядя на Андрея расширенными глазами.
— Пожалуйста, — сказала она шёпотом. — Пожалуйста, не надо.
— Я не… — Андрей поднял руки. — Я квартирант. Снимаю комнату у Зинаиды.
За спиной раздались шаги. Зинаида спустилась в подвал, держа в руке сковородку.
— Ты, — сказала она Андрею, — обещал в подвал не лезть.
— Я слышал плач ребёнка.
— Ребёнок плакал, потому что зуб режется. Нормальное дело.
Девочка на диване посмотрела на Зинаиду, потом на мать, потом засунула палец в рот.
— Зинаида Петровна, — медленно произнёс Андрей, — что здесь происходит?
Женщина на диване закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
Зинаида вздохнула, опустила сковородку и села на табурет.
— Ладно. Всё равно нужно было решать, что делать. Садись, военный врач. Расскажу тебе историю.
Женщину звали Катя. Ей было тридцать два года, девочку — Полину, ей было четыре.
Три недели назад Катя постучала в дом Зинаиды ночью, босиком, с ребёнком на руках. Приехала на такси из Москвы, отпустила машину за пять километров отсюда, дальше шла пешком.
— Я знала, что в деревнях есть добрые люди, — говорила Катя, глядя в пол. — Старые женщины, которые не откажут. Зинаида Петровна меня пустила.
— Дура была, что пустила, — буркнула Зинаида. — Но разве ж на такое откажешь?
История Кати была простой — в том смысле, в каком бывают простыми все истории про большие деньги и маленьких людей.
Пять лет назад она работала бухгалтером в маленькой фирме по установке окон. Туда пришёл проверяющий из строительного холдинга — высокий, красивый, в дорогом костюме. Его звали Виктор Громов.
Через полгода они поженились. Через год у них родилась Полина. Через два года Катя узнала, что является генеральным директором четырёх фирм, о которых никогда не слышала.
— Он приносил документы, я подписывала, — Катя говорила монотонно, будто рассказывала в сотый раз. — Он говорил — это для налоговой, это для банка, это просто формальность. Я верила. Я же его любила.
Месяц назад к ней на улице подошёл человек в сером костюме. Представился помощником следователя. Сказал, что против Екатерины Сергеевны Громовой возбуждено дело по статье о мошенничестве в особо крупном размере. Что её муж строил свою империю на фиктивных компаниях, отмывал деньги, уклонялся от налогов — а все ниточки ведут к ней. Она — генеральный директор. Она подписывала документы. Она сядет.
— Он сказал: если я буду молчать и делать что скажут, мне помогут уехать, — Катя подняла глаза. — А если заговорю — меня посадят первой.
В тот вечер она вернулась домой и впервые по-настоящему посмотрела на мужа. Виктор сидел в гостиной, пил виски, смотрел футбол. И когда она вошла, он улыбнулся — той же улыбкой, что и пять лет назад.
— Катюш, принеси чипсов, а?
Она принесла. А ночью собрала дочь и ушла.
— Почему не в полицию? — спросил Андрей.
Катя посмотрела на него так, будто он сказал что-то невероятно глупое.
— Потому что у него везде люди. В полиции, в прокуратуре, в налоговой. Он же застройщик. Он с чиновниками каждый день работает.
Андрей кивнул. Это он понимал.
— Подождите, — сказал он вдруг. — Виктор Громов? «ГромСтрой»?
Катя вздрогнула.
— Вы его знаете?
Андрей откинулся на спинку стула и начал смеяться. Смех был нервный, больной — так смеются люди, которые только что узнали, что их жизнь превратилась в плохой сериал.
— Знаю ли я его? Катя, он живёт в моей квартире. С моей бывшей женой.
Следующие три дня они провели на кухне Зинаиды, раскладывая историю по кусочкам.
Виктор развёлся с Катей заочно — так же, как Лариса развелась с Андреем. Те же методы, та же схема.
— Он собирает подставных жён, — сказала Зинаида, подливая чай. — Как марки. Одна отработала — берёт следующую.
— Лариса не знает, — Катя кусала губы. — Она думает, он её любит. А он её использует.
Андрей подумал о Ларисе — о том, какой она была двадцать лет назад, когда они познакомились в студенческом общежитии. Весёлая, живая, с родинкой на щеке. Потом родинку она удалила — мешала, говорила, для карьеры. Потом удалила что-то ещё — он так и не понял что.
— Нам нужны доказательства, — сказал он. — Документы. Что-нибудь, что можно передать тем, кого Громов не купил.
— А такие есть?
Андрей достал телефон. Пролистал контакты, остановился на одном.
— Генка Мельниченко. Мы вместе служили. Теперь работает в Следственном комитете. В Саратове. До Саратова у Громова руки вряд ли дотянутся.
Катя смотрела на него с недоверием и надеждой — как смотрят дети на врача, который обещает, что укол будет не больно.
— Вы правда можете помочь?
— Я не знаю, — честно ответил Андрей. — Но мне нечего терять. А вам?
Документы у Кати были.
Она вынесла из дома Громова флешку — скопировала всё, до чего смогла дотянуться. Там были договоры, накладные, платёжки — целый архив мелким шрифтом.
— Я не понимаю в этом ничего, — сказала Катя. — Просто скопировала всё подряд.
Андрей тоже не понимал. Но у Генки Мельниченко был друг-аудитор, которому Генка когда-то вправил вывихнутое плечо прямо в охотничьем домике.
Связь с Саратовом была плохая — Андрей выходил на горку за деревней, ловил две полоски и говорил быстро, пока не оборвётся.
— Генка, это Берестов. Да, живой. Слушай, у меня тут дело. Нет, не по медицине. По твоей части.
Через неделю Генка прислал ответ: материал интересный, но неполный. Нужны банковские выписки и хотя бы один живой свидетель.
— Банковские выписки, — повторила Катя. — Они все в его сейфе. В домашнем кабинете.
— Код знаете?
— Знаю. Он его никогда не менял. Дата нашей свадьбы.
Зинаида, слушавшая их разговор, отложила вязание.
— А что, эта ваша Лариса — она совсем дура?
Андрей задумался.
— Нет. Она не дура. Она просто… жадная. И наивная. Странное сочетание.
— Значит, можно попробовать, — Зинаида кивнула каким-то своим мыслям. — Если она узнает, что её следующей на нары отправят, — может, и заговорит?
— Она мне не поверит, — сказал Андрей. — Я для неё — бывший неудачник, которого она правильно бросила.
— А ты не сам говори. Пусть она сама увидит.
План был идиотский — из тех, что работают только в кино. Но других планов не было.
Катя позвонила Ларисе. Представилась курьером из банка — срочные документы для госпожи Громовой, подпись нужна лично. Голос Катя изменила, говорила чуть в нос, будто простужена.
Встречу назначили в кафе у метро.
Андрей ждал в машине напротив — одолжил у местного фермера старую «Ниву», пообещав взамен посмотреть его грыжу. Рядом сидела Зинаида — отказалась оставаться дома, сказала: «Хочу посмотреть на эту лахудру».
Лариса появилась ровно в назначенное время — в белом плаще, на каблуках, с сумкой Louis Vuitton. Андрей узнал сумку — он подарил ей такую на десятилетие свадьбы, только та была дешёвой копией из Стамбула. Эта, судя по всему, была настоящей.
Из кафе вышла Катя. Она сняла парик и очки, и Андрей увидел, как Лариса застыла на месте.
Они разговаривали минут двадцать. Андрей не слышал слов, но видел лица. Лариса сначала кривилась, потом хмурилась, потом побледнела. Катя что-то показывала на телефоне. Лариса закрыла рот рукой.
Потом Лариса встала и быстро пошла прочь. Не к метро — в другую сторону, к стоянке такси.
— Поехала проверять, — сказала Зинаида. — Держу пари, сейф вскроет.
— Думаете, она нам поможет?
— А что ей остаётся?
Лариса позвонила через три дня. Голос у неё был такой, будто она не спала всё это время.
— Андрей. Это правда. Всё правда. Он меня… он на меня всё записал. Я генеральный директор пяти фирм. Пяти! Я даже не знала, что они существуют.
— Сочувствую, — сказал Андрей, и сам удивился тому, что это была правда.
— Что мне делать?
— Вариантов два. Первый — молчать и ждать, пока он тебя сдаст. Второй — помочь нам его утопить первым.
На том конце провода молчали. Потом Лариса сказала:
— Я скопировала всё из сейфа. Там флешка с банковскими выписками. И ещё какие-то договоры, много. Куда мне это привезти?
— В деревню Малинники. Спросишь Зинаиду-травницу.
— Куда?!
— Ты всё услышала.
Встреча вышла неловкой.
Лариса приехала на такси — белый плащ, каблуки, сумка Vuitton. Посреди деревни Малинники она выглядела как марсианин на картофельном поле.
— Это же… — она смотрела на покосившиеся заборы, на козу Зинаиды, на уличный туалет. — Ты здесь живёшь?
— Коплю на квартиру, — ответил Андрей без улыбки.
Когда Лариса увидела Катю, она остановилась как вкопанная.
— Это она? Первая жена?
— Первая, — кивнула Катя. — Из тех, о ком мы знаем. Вряд ли последняя.
Они сели за стол — четверо взрослых и маленькая Полина, которая играла на полу с котёнком Зинаиды.
— Сколько он мне обещал? — Лариса смотрела в стену. — Золотые горы обещал. Говорил — квартира будет, машина будет, на Мальдивы полетим. И ведь верила. Дура.
— Все мы верили, — тихо сказала Катя.
— Нет, — Лариса повернулась к ней. — Ты верила, потому что любила. А я… я просто хотела красиво жить. Вот и дожилась.
Зинаида поставила на стол миску с пирожками.
— Ешьте. На голодный желудок такие вещи не решают.
Документы отправили Генке Мельниченко тремя разными способами — по электронной почте через VPN, почтой России заказным письмом и с проводником поезда Москва — Саратов. На всякий случай.
Через две недели в офис «ГромСтроя» пришла проверка. Не московская — федеральная, из другого региона. Виктор Громов узнал об этом слишком поздно — когда его главный бухгалтер уже давал показания.
Андрей следил за новостями по телефону. «Задержан застройщик Виктор Г., подозреваемый в особо крупном мошенничестве». «Арестованы счета строительного холдинга». «Следствие ищет сообщников».
— Сообщников, — повторила Катя, читая через его плечо. — Это про меня?
— Это про всех, кого он подставил. Но ты — свидетель. Генка обещал.
Через месяц дело стало разрастаться как снежный ком. Оказалось, что Виктор Громов был не одинок — за ним стояла целая сеть таких же застройщиков, чиновников, банкиров. Кто-то сел, кто-то сдал подельников, кто-то уехал из страны.
Сам Виктор исчез. По одним данным — в Черногории, по другим — в ОАЭ. Его искали, но не слишком усердно — рыба покрупнее уже была в сетях.
А крайней осталась Лариса.
Подставные фирмы были записаны на неё. Документы были подписаны её рукой. Она не знала ничего — но это было сложно доказать.
Адвокат, которого ей нашёл Андрей, сказал: условный срок, если повезёт. Или реальный — если не очень.
— Почему ты мне помогаешь? — спросила Лариса, когда они вышли из здания суда после очередного заседания.
Андрей посмотрел на неё — без макияжа, без каблуков, в простой куртке с рынка. Она постарела за эти месяцы лет на десять.
— Не знаю, — честно ответил он. — Может, потому что когда-то любил тебя.
— А теперь?
— А теперь просто не хочу, чтобы ты сидела за чужие грехи.
Лариса отвернулась. Плечи её дрогнули.
— Я ведь думала, что умнее всех. Что нашла принца. Что ты просто неудачник, который всю жизнь проторчал в своих госпиталях. А он… он меня просто использовал. Как тебя использовала я.
— Карма, — сказал Андрей без злорадства. — Такая штука.
Суд над Ларисой длился три месяца. Свидетельства Кати и других пострадавших помогли — её признали жертвой мошенничества, а не соучастницей. Условный срок, штраф, запрет занимать руководящие должности пять лет.
Квартира, та самая, из которой когда-то выставили Андрея, была арестована как имущество, добытое преступным путём. Лариса осталась ни с чем — ни денег, ни жилья, ни работы.
Она устроилась продавщицей в магазин «Пятёрочка». Снимала комнату в Подольске. По выходным приезжала в Малинники — помогать Зинаиде с огородом.
— Это унизительно, — сказала она однажды, выпалывая сорняки. — Я, с двумя высшими образованиями, копаюсь в грядках.
— Ты не копаешься, — поправила Зинаида. — Ты помидоры пасынкуешь. Это разное.
Лариса посмотрела на неё с подозрением — не издевается ли? Но Зинаида была серьёзна.
— Знаешь, чем хороши помидоры? Они честные. Поливаешь — растут. Не поливаешь — дохнут. С людьми так не бывает.
— Вы меня учите жизни?
— Боже упаси. Просто пасынки оборви, а то куст загустеет.
Катя получила статус потерпевшей и защиту свидетеля. Её документы переоформили — теперь она была не директором подставных фирм, а жертвой мошенничества.
Она осталась в Малинниках. Сказала — на время, пока всё уляжется. Но время шло, а она не уезжала.
Полина пошла в местный детский сад — единственный на три деревни, семеро детей в одной группе.
— Мне здесь нравится, — сказала Катя однажды вечером, когда они с Андреем сидели на крыльце и смотрели, как садится солнце. — Тихо. Никто ничего не требует. Зинаида Петровна научила меня варенье варить.
— Варенье — это серьёзно.
— Ещё бы. Из крыжовника, представляешь? С лимоном. Никогда раньше такого не ела.
Андрей посмотрел на неё — на то, как закатное солнце золотит её волосы, как она улыбается, глядя на Полину, которая гоняет по двору козу.
— Катя, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Подожди, — она подняла руку. — Я знаю, что ты хочешь сказать. И ответ — да. Но не сейчас.
— Почему?
— Потому что мне нужно сначала понять, кто я такая без него. Без Виктора. Без всего этого ужаса. Мне нужно время.
Андрей кивнул.
— Время у нас есть.