— Я пойду, — сказала она просто.
— Куда?!
— В комнату. Мне нужно… побыть одной. Со всем этим. С твоей правдой.
Она вышла, аккуратно прикрыв дверь. Села на кровать и уставилась в стену. Слез не было. Была только одна ясная, четкая мысль: «Если бы он не умирал, я бы ушла. Сию секунду». Но он умирал. И этот факт, как тяжелый камень, придавливал все остальное — и боль, и предательство, и ненависть. Нельзя бросить умирающего. Даже такого. Это было выше ее сил, выше ее чувств — какой-то древний, впитанный с молоком матери закон.
Через час она вышла. Вадим сидел на том же месте, будто не смел пошевелиться.
— Я остаюсь, — услышал он ее тихий голос. — Потому что ты болен. Потому что ты — отец моего сына. И потому что бросать человека, когда ему хуже всего, — это не обо мне. Я буду с тобой до конца. Кормить, поить, возить по врачам. Но никакого «мы» больше нет. Ты для меня теперь просто тяжелобольной человек, о котором нельзя не заботиться.
Вадим смотрел на жену, и по его лицу текли беззвучные слезы. Он пополз к ней на коленях, обхватил ее ноги, прижался лбом к ее колену.
— Прости… Прости, ради всего святого… Я все верну… Я…
Вдруг в тишине прорезался вибрацией мобильный телефон. Вадим, не отпуская ее, нащупал его на столе, нажал ответ, уронив.
— Да?! — прохрипел он в пол.
— Здравствуйте, это клиника «Диагноз», медсестра Ирина Григорьева, — раздался спокойный, деловой женский голос из динамика. — Мне поручено с вами связаться в срочном порядке по поводу ваших анализов. В нашей лаборатории произошла техническая ошибка при маркировке образцов. Ваши результаты были перепутаны с анализами другого пациента, Владимира Иванова. Приносим глубочайшие извинения за причиненный стресс. Ваш фактический диагноз — доброкачественная менингиома. Она требует планового хирургического вмешательства, но прогноз благоприятный, заболевание не угрожает жизни. Вам нужно…
Дальше Татьяна не слышала. Она видела, как лицо Вадима исказилось. Сначала диким облегчением, потом — животной, немой радостью, и наконец — леденящим, тотальным ужасом. Он выронил телефон. Он будет жить.
Вадим поднял на жену взгляд, полный немого вопля. Он увидел ее лицо. На нем не было ни радости, ни гнева. Только полное, абсолютное отсутствие. Пустота. Как в вымершем доме.
— Таня… — просипел он. — Ты слышала? Я… я жить буду! У нас есть шанс! Я все исправлю, я…
Она молча развернулась и пошла в спальню. Шаг был ровным, твердым.
— Таня, подожди! Теперь же все по-другому! — он вскочил, бросился за ней.
Дверь перед его носом мягко закрылась. Щелкнула защелка. Не громко, но как будто бы окончательно.
— Открой! Пожалуйста! Давай поговорим! — бил кулаком в дверь Вадим, но уже без сил, почти безнадежно.
Из-за двери не доносилось ни звука. Ни плача, ни стука, ни дыхания. Только тишина.
Татьяна стояла посреди темной комнаты. Она смотрела на свои свадебные фотографии в рамочке на комоде. На счастливых, глупых, обманутых людей. Она подошла, взяла рамку в руки, посмотрела внимательно. Потом аккуратно, без злобы, положила ее лицом вниз в ящик комода. И закрыла ящик.
Снаружи все еще стучал дождь. А в ней тикали только сломанные часы. Их уже нельзя было починить. Можно было только выбросить и жить дальше — по новому, пустому, но честному времени.
*****
Таня проснулась в пять утра от того, что казалось внутренним будильником. Она не ворочалась, не стонала. Просто открыла глаза в темноте и поняла: все кончено. Тишина в квартире была густой, налитой смыслом. Она встала, умылась ледяной водой, словно смывая с кожи вчерашний день, и принялась за дело.
Из шкафа она вытащила свою старую спортивную сумку и чемодан на колесиках. Собирала не спеша, методично: белье, джинсы, кофты, необходимую косметику. Не смотрела на вторую половину шкафа, где висели его рубашки. Это было уже не ее пространство.
В шесть она тихо открыла дверь в комнату сына. Максим спал, уткнувшись лицом в подушку, наушник валялся рядом.
— Максим, — позвала она тихо, касаясь его плеча. — Просыпайся.
— М-м? Мам? Что такое? — он приоткрыл один глаз. — Ужас какой… Мне в школу только через три часа…
— Сегодня никуда не идешь. Собирай свои вещи. Самые необходимые. Мы едем к бабушке.
Он сел на кровати, сонный и недовольный.
— К бабушке? В среду? Что случилось-то? Голова раскалывается…
— Мы уезжаем. Надолго. Разводимся с отцом.
Сон как рукой сняло. Глаза у Макса округлились.
— Что?! Мам, ты в себе? Он же… Он же умирает! Какой развод?!
— Не умирает, — спокойно, почти бесстрастно сказала Татьяна, поправляя простыню. — Вчера перезвонили из клиники. Ошибка в анализах. У него опухоль, но она доброкачественная. Будет жив-здоров. Надеюсь, еще очень долго.
Максим замер, переваривая информацию. Потом лицо его исказилось от гнева и непонимания.
— То есть… он не умрет? И мы из-за этого уезжаем? Мама, ты что, не рада?!
Татьяна села на край его кровати, взглянула ему прямо в глаза.
— Рада ли я, что человек, которого я считала самым близким, не умрет? Да. Бесконечно рада. Но жить с ним под одной крышей я больше не могу. Не хочу. И не буду.
— Почему? Что он такого сделал? Вы вчера ругались? Да все ругаются!
В этот момент дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял Вадим. Он был бледный, с отечным лицом и красными глазами. От него пахло перегаром и безнадежностью.
— Таня… что ты делаешь? — прохрипел он, видя чемодан.
— Уезжаю, Вадим. Я сказала вчера. Если бы ты умирал — осталась бы. Ты не умираешь. Значит, я ухожу.
Она встала, продолжила складывать свои вещи в чемодан, как будто его вопрос был о погоде.
Вадим шагнул в комнату, схватил ее за локоть. Рука его дрожала.
— Ты не можешь! Ты не понимаешь… Я вчера… я наговорил тебе всего потому, что думал о тебе!
Татьяна медленно освободила руку, будто отряхиваясь от соринки.
— Обо мне? Это как?
— Я думал, я умру! — голос его сорвался на крик. — И я хотел, чтобы ты… чтобы ты меня возненавидела! Понимаешь? Чтобы, когда меня не станет, ты не рыдала по подлецу, а только облегченно вздохнула! Я пытался сделать тебе… легче!
В комнате повисла тишина. Даже Максим замер, вглядываясь в отца, будто видя его впервые.
Таня повернулась к нему. В ее глазах не было ни злости, ни слез. Только ледяное, бездонное изумление.
— Позволь мне понять твою логику, — сказала она нарочито медленно. — Ты годами меня обманывал. Завел вторую семью. Обокрал. Очернил в моих глазах моего брата. А вчера, думая, что умрешь, решил… вывалить на меня всю эту помойную яму. Чтобы мне стало… легче? Чтобы я не страдала?
— Да! — выдохнул он, ухватившись за эту соломинку. — Ты же не будешь плакать по тому, кого презираешь!
— Вадим, — ее голос стал тихим и очень опасным. — Ты эгоистичное чудовище. Даже свою исповедь ты превратил в способ манипуляции. «Я тебе все сказал, чтобы тебе же было лучше». Нет. Ты сказал, потому что тебе было плохо. Тебе стало страшно, и ты, как всегда, искал, как облегчить свою ношу, скинув ее на меня. Даже умирать ты собрался эгоистично.
— Таня, хватит! — он упал перед ней на колени, прямо посреди комнаты сына, ухватившись за полы ее халата. — Хватит анализа! Я жив! У нас есть второй шанс! Надо же прощать друг друга! Люди же прощают! Давай начнем все с чистого листа! Я порву все связи, я все верну, я буду на коленях ползать, но только не уходи! Ты же моя жена!
Она смотрела на него сверху вниз. И наконец, в ее глазах появилось чувство. Глубокое, всепоглощающее отвращение.
— «Начнем сначала»? — она рассмеялась коротким, сухим, безрадостным смехом. — Вадим, мы прожили семнадцать лет. Семнадцать! И после всего, что ты натворил, ты предлагаешь «начать сначала»? А куда мы денем твою Ольгу? Простим и пригласим на чай? А твою дочь, Аленку, которая, наверное, тоже папу любит? Она тоже часть нашего «чистого листа»? А моего брата? Которого я десять лет презирала по твоей милости? Мне теперь к нему ехать, в ногах валяться? А все деньги, все премии, бабушкино золото — они волшебным образом вернутся? Или дыру в нашем бюджете и в моей душе мы тоже просто замажем и «начнем сначала»?
Вадим бессильно опустил голову.
— Я все исправлю… — бубнил он в пол.
— Не исправишь. Жизнь — не школьная тетрадка, где можно стереть ластиком ошибку и написать заново. Остаются грязь и дыры на бумаге. Мне сорок лет, Вадим. Я не хочу тратить еще год, ни месяц, ни день на то, чтобы зализывать твои раны и смотреть, как ты «исправляешься». Я устала. Я выдохлась. Я уезжаю к маме. Буду спать, смотреть телевизор, дышать. А ты… ты теперь свободен. Живи со своей совестью. И со своей второй семьей, которую ты, я уверена, тоже успел обмануть не единожды за эти годы.
Она захлопнула чемодан, щелкнула застежками.
— Макс, одевайся. Машина через полчаса.
— Мам, я… я не знаю… — растерянно бормотал Максим, глядя то на мать, то на отца, распластавшегося на полу.
— Выбор за тобой, сынок. Останешься — твое право. Но я — уезжаю.
Она прошла мимо Вадима, не глядя. Выкатила чемодан в коридор. Надела пальто.
Вадим поднялся с колен. Он стоял посреди комнаты, сгорбленный, разбитый. Последняя попытка:
— Таня… а семья? Ради Макса…
Она обернулась. В ее взгляде уже не было даже отвращения. Пустота.
— Не смей говорить «ради Макса». Ты думал о нем, когда создавал вторую семью? Ты подумал о нем, когда вчера вывалил на нас обоих свой бред? Ты разрушил нашу семью, а не я. Я просто констатирую факт и выхожу из разрушенного здания, пока оно не рухнуло мне на голову.
Она вышла на лестничную клетку. Максим, через силу, натянув куртку и сунув ноутбук в рюкзак, поплелся следом, не глядя на отца.
— Пап… — бросил он на прощание, запинаясь. — Выздоравливай.
Дверь закрылась.
Развод был долгим и грязным. Как и все, что связано с Вадимом. Сначала он не соглашался, умолял, угрожал. Потом, когда понял, что Татьяна непоколебима, принялся делить имущество с жадностью обиженного ребенка. Он требовал половину от всего. Татьяна отдала ему машину, часть денег со счета. Забрала только свою долю в квартире, которую они выплачивали вместе, и мебель, купленную ею лично.
Суд состоялся быстро. Она не явилась. Ее адвокат передал: «Моя клиентка не желает больше видеть г-на Иванова и слышать о нем. Все материальные вопросы решаем через меня».
Она не знала и не хотела знать, как он живет. Встретила однажды в городе их общую знакомую, Людку с третьего этажа.
— Ой, Тань, а ты знаешь, твой-то… — начала та с жадно-сочувствующими глазами.
— Люд, спасибо, не надо. Мне неинтересно, — мягко, но неоспоримо прервала ее Татьяна.
Одна ошибка. Вернее, тысяча мелких, ежедневных ошибок, предательств и лжи, нанизанных на нитку семнадцати лет. Она перевернула жизнь, казалось бы, крепкой, обычной, благополучной семьи. От нее осталась только тихая комната в маминой квартире, неизвестное будущее и странное, непривычное чувство — чувство спокойствия, тишины внутри. Как в доме после долгого, шумного, невыносимого ремонта, когда, наконец, выносят последний мешок с мусором и можно просто сесть у окна и молчать…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.