Татьяна выскочила из автобуса, едва дверь открылась, и тут же споткнулась о мокрый бордюр. Сердце колотилось где-то в горле, ноги были ватными от усталости после двенадцатичасовой смены в швейном цехе.
— Господи, на на той остановке вышла! Совсем из головы вылетело!
Она оглянулась на удаляющийся автобус и махнула рукой. Ждать следующего — минут двадцать, не меньше. А она и так уже измотана этим ожиданием, этим вечным страхом, который грыз ее изнутри последние недели.
— Пешком быстрее, только пешком, — прошептала она себе под нос, поправив соскользнувшую с плеча сумку.
Не успела она сделать и десяти шагов, как с неба хлынуло. Не дождь, а настоящая стена воды. Татьяна вжала голову в плечи.
— Ну конечно, — с горькой усмешкой сказала она вслух, обращаясь к хмурым осенним тучам. — Конечно, без зонта. Как же иначе-то?
Мокрая, с промокшими насквозь волосами, которые выбивались из некогда аккуратного пучка, она забежала в ближайший магазин у дома. Руки сами набрали еды: пельмени на ужин (муж их любил), йогурты для Максима, пакет молока, хлеб. Все как всегда. Только мысли были совсем не о еде.
В лифте пахло сыростью и чужими собаками. Татьяна прислонилась лбом к холодной стенке, закрыв глаза. Пакеты оттягивали руки, вода с куртки капала на пол. Но это было неважно. Одна мысль, одна фраза стучала в висках в такт каплям с потолка:
«Что он скажет? Господи, что он сейчас скажет? Мог бы мне позвонить, когда пришли результаты, но не позвонил. Неужели что-то плохое?»
Полгода назад Вадим, ее Вадик, вернулся из рейса не на своей фуре. Мужа Татьяны привез домой товарищ на своем грузовике. Вадим, с перебинтованной рукой и страшным синяком под глазом, только улыбнулся жене. «Мелочь, Тань, — отмахивался он тогда. — Фуру помял, конечно, но сам отделался сотрясом и рукой. Повезло».
Повезло… А потом началось. Сначала головные боли, на которые крепкий, никогда не жаловавшийся дальнобойщик просто ворчал. Потом слабость. Потом он стал щуриться, переспрашивать, когда смотрел телевизор. Месяц назад его отстранили от работы. «До полного обследования», — сказал руководитель компании. И вот сегодня должны были прийти результаты самого главного, самого страшного анализа из частной лаборатории. Пришли… наверное… но муж даже не позвонил. Что ей думать?
Лифт с лязгом остановился. Татьяна выдохнула и вышла на площадку. Ключ дважды заклинило в замке — руки тряслись. Наконец, дверь поддалась. В прихожей пахло… котлетами? Нет, не пахло ничем. Было тихо. Слишком тихо.
— Вадим? — крикнула Таня, сбрасывая мокрые сапоги.
Ответа не было. Она прошлепала босиком в кухню, ледяные капли с джинсов стекали на пол, но Таня этого не замечала. Она резко открыла дверь на кухню и замерла.
Вадим сидел за столом. Перед ним стояла почти пустая бутылка водки и один-единственный граненый стакан. Лицо Вадима было серым, глаза мутными, но не от выпитого — он был абсолютно трезв. Или просто не пьянел от ужаса. В его руке лежал сложенный в несколько раз листок бумаги. Сердце Татьяны вначале быстро-быстро застучало и замерло в одно мгновение.
— Вадим… — начала она, поставив пакеты на стол. Голос дрогнул. — Ты что это? Ты же знаешь, тебе пить сейчас нельзя! Врач запретил! Какие угодно таблетки, но не это!
Он медленно поднял на нее взгляд. В его глазах была такая бездонная боль, что у Татьяны перехватило дыхание.
— Мне теперь все можно, Тань, — произнес он тихо, хрипло. — Все. Понимаешь? – муж ткнул пальцем в бумагу. Палец дрожал.
— Что ты несешь? Дай сюда! — Она попыталась выхватить листок, но Вадим резко отдернул руку.
— Не надо. Не читай. Два месяца, Таня. Мне осталось два месяца. В лучшем случае.
Таня схватилась рукой за горло, чтобы сдержать собственный крик. За окном завывал ветер, хлестал дождь. А в комнате будто выключили звук.
— Что? — выдохнула Татьяна. Слово было беззвучным, только губы слегка поевелились. — Что… два месяца? Вадик, перестань, ты меня пугаешь…
— Опухоль, — сказал он отстраненно, будто сообщая прогноз погоды. — В мозгу. Неоперабельная. Они… они написали, что можно попробовать лучевую. Но шансы… Шансы минимальные. Два месяца без лечения. Полгода — если повезет.
Он вдруг сгреб бутылку и налил в стакан до краев. Рука лилась.
— Вадим, нет! — Татьяна бросилась к мужу, вырвала стакан. Водка расплескалась по столу. — Прекрати! Ты слышишь меня? Мы не будем пить! Мы будем бороться! Мы…
Она замолчала, увидев, как по его щеке, покрытой щетиной, скатилась тяжелая, не мужская слеза. Потом вторая. Он плакал. Молча, беззвучно.
— Бороться? — он закашлялся сквозь слезы. — Я всю жизнь боролся. Рейсы, сроки, давление, чтобы вас двоих одеть-обуть, кредит за квартиру отдать… Боролся. А оно, гадс..во, внутри сидело и росло. После аварии, наверное, и пошло в рост. И я теперь… я теперь тебя, Танька, одну оставлю. И Макса… Максимку…
Он снова схватился за бутылку, но Татьяна обхватила его руки своими, еще холодными от дождя.
— Не говори так! Не смей! — крикнула она, и в ее голосе прорвалась истерика, которую она сдерживала все эти недели. — Никуда ты не денешься! Слышишь? Я не позволю! Мы найдем врачей, денег… В долг возьмем, продадим что-то… Мы справимся!
Она прижала его голову к своему мокрому свитеру, гладила его коротко стриженные волосы, целовала макушку, бормоча утешения, в которые сама не верила. А внутри все кричало от несправедливости и страха.
В этот момент на кухне щелкнул свет. Они оба вздрогнули и отпрянули друг от друга.
В дверях стоял Максим. Шестнадцатилетний, долговязый, с наушником на одно ухо и сумкой через плечо. Он смотрел то на плачущего отца, то на мать с перекошенным от ужаса лицом, то на бутылку на столе.
— Что… что происходит? — спросил он тихо.
Татьяна резко вытерла глаза.
— Макс, сынок… Все нормально. Папа… папа неважно себя чувствует.
— Я все слышал, — перебил он ледяным тоном. Его лицо, такое похожее на Вадимово, стало каменным. — Из прихожей все слышно. «Два месяца». Это про что?
Вадим попытался что-то сказать, но только махнул рукой и опустил голову на стол.
— Папа болен, — выдохнула Татьяна, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Очень болен. Но мы…
Максим не дал ей договорить. Он молча повернулся, вышел в прихожую. Послышался звук открывающегося шкафа.
— Максим? Куда ты? Сейчас ужинать будем! — крикнула Татьяна, выбегая за ним.
Но сын уже натягивал куртку. Лицо его было бледным, губы плотно сжаты.
— Макс, подожди, давай поговорим! — умоляюще сказала она, хватая сына за рукав, но Максим вырвался. Его глаза блестели, но он отчаянно моргал, не давая слезам выкатиться.
— Поговорим? О чем? О том, как все плохо? Я не маленький, мам. Я все понял.
Он распахнул дверь, и в квартиру ворвался влажный, холодный ветер с запахом осени и подъезда.
— Я ненадолго. Надо… подышать.
Дверь захлопнулась. Татьяна осталась стоять одна посреди прихожей, в мокрой одежде, слушая, как за дверью затихают его быстрые шаги. А на кухне тихо всхлипывал ее муж, у которого, по словам врачей, было всего два месяца.
Тишина после ухода Максима была тяжелой и липкой. Татьяна не подходила к мужу. Она стояла у раковины, смотрела, как дождь бьет в стекло, и медленно снимала мокрый кардиган. Движения были механическими, будто ее тело жило отдельной, усталой жизнью.
— Тань… — хрипло позвал Вадим. Он сидел, обхватив голову руками. — Ты даже не сядешь?
— Зачем? — ее голос прозвучал удивительно ровно. — Чтобы обсудить, как мы будем… умирать? Два месяца, говоришь? Я сейчас, наверное, должна сказать что-то правильное. Но у меня слов нет, Вадим. Просто нет.
Он поднял на нее воспаленное от слез лицо.
— Я боюсь, — просто сказал он. И в этой простоте было больше правды, чем во всех предыдущих рыданиях. — Не смерти даже. А того… что все зря. Вся жизнь — сплошное вранье. И закончится она враньем же.
Татьяна обернулась, прислонилась спиной к холодной столешнице.
— Какое вранье? О чем ты говоришь, Вадик?
Вадим потянулся к бутылке, но передумал, отшвырнув ее в сторону. Пустая стеклотара звякнула о мусорное ведро.
— Я всю жизнь боялся, что ты меня разлюбишь. Если узнаешь, какой я на самом деле. Вот и врал. По мелочи сначала. Потом… больше, а потом закрутило это все… уже и не выкарабкаться.
— Вадим, у меня нет сил на загадки. Если хочешь что-то сказать, говори прямо, — вздохнула Татьяна, почувствовав боль в душе. Казалось, если вдохнуть поглубже, то боль исчезнет, но этого не происходило. Болезненный комок разрастался со стремительной скоростью. Татьяна прижала руки к груди, пытаясь удержать что-то… а что, и сама не знала.
Муж глубоко вздохнул, будто собираясь нырнуть в глубокую воду.
— Помнишь, у тебя деньги пропали из шкатулки, когда твой двоюродный брат был у нас в гостях? Ты тогда брату Косте в глаза тыкала, кричала, что он вор…
Ледяная игла прошла по спине у Татьяны.
— При чем тут это? Это было десять лет назад.
— Это был я, — выдохнул он. — Я проиграл их в карты. В гараже. А сказать тебе правды… испугался. Подумал: ну, с братом поссоришься, он чужой. А я-то свой. Я тебе нужнее.
В комнате стало тихо. Слышно было, как с крыши капает в желоб.
— Ты… это сделал? — прошептала Татьяна. — И позволил мне разругаться с родным братом навсегда? Молчать десять лет, когда я плакала, что близкий человек, брат оказалась такой подлой?
— Я думал, я залечу рану! Мы же семья, я люблю тебя, — голос его сорвался. — Обещал себе: заработаю, верну, все объясню. Но время шло… а сказать становилось все страшнее. И не только про это.
Он замолчал, смотря куда-то в стол.
— Говори, — приказала Татьяна. Ее пальцы впились в край столешницы. — Раз начал — выкладывай все. Мне уже не больно. Мне… интересно. Как в кино. Узнать, с кем я жила.
— У меня была другая женщина, — сказал муж быстро, не глядя. — Вернее, не была, а… есть.Ее зовут Ольга. И есть дочь дочка, Аленка, семь лет.
У Татьяны закружилась голова. Все, что сейчас происходит казалось не реальностью, а сном. Она на на секунду зажмурилась и даже ущипнула себя в надежде проснуться, но этого не случилось.Татьяна медленно провела ладонью по лицу, будто проверяя, на месте ли оно.
— Семь лет. Значит, когда Максу было девять, и он на даче у твоей мамы с аппендицитом сгорал, а я у его койки сутками дежурила… ты был с ними?
— Мы в Анапу ездили, — глухо подтвердил Вадим. — Ты звонила, спрашивала, как рейс. А я море слушал.
Татьяна кивнула, будто получая важные рабочие сведения.
— Ясно. А деньги? Наши общие деньги?
— Часть премий я любовнице отдавал. И бабушкино золото… то колье с сапфиром, что ты берегла для невесты… я его заложил. Когда бизнес у Ольгиной сестры рухнул, надо было вытаскивать. Не выкупил.
Он говорил теперь ровно, монотонно, как заученную исповедь: продал свою долю в даче не по той цене, скрыл разницу; брал в долг у друзей, говоря, что на ремонт машины, а отдавал на съемную квартиру для них; лгал о командировках, о поломках, о задержках зарплаты. Двухэтажная жизнь, построенная на песке их общего бюджета и ее доверия.
Татьяна слушала. И странное дело — чем больше он говорил, тем тише становилось у нее внутри. Буря улеглась, оставив после себя холодную, выжженную равнину.
— Зачем ты мне все это говоришь сейчас? — спросила она наконец. — Чтобы тебе стало легче? Чтобы с чистой совестью умереть?
— Я не знаю! — он вскочил, стул с грохотом упал. — Может, да! Может, я думал, если выложу все, хоть одна гадость с меня сгорит перед тем, как… А может, я просто завидовал тебе. Ты всегда была… чистой. А я в грязи по уши. И захотел тебя в эту грязь затянуть. Чтобы ты тоже была не идеальная.
Она посмотрела на мужа — на этого растерянного, испуганного, жалкого мужчину. И не почувствовала ни капли жалости. Только бесконечную усталость. Одно только не укладывалось в голове: ее добрый, заботливый Вадим оказался чудовищем, а она этого так и не заметила за столько лет. Такого не может быть! Может быть он врет? Специально врет, чтобы ей не было так невыносимо больно потерять его…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.