— Ма-а-ам, я не хочу кашу, — Рома потыкал ложкой в тарелку и отодвинул её к краю стола.
— Ешь, — сказала Яна, не оборачиваясь.
— Она невкусная.
— Она питательная.
— Это не одно и то же.
Яна обернулась и посмотрела на сына. Семь лет, а уже адвокат. В кого только. Настя рядом с братом что-то рисовала на бумажной салфетке — старательно, высунув кончик языка, полностью поглощённая процессом.
— Насть, ешь, — сказала Яна мягче.
— Я рисую.
— Сначала каша, потом рисунок.
Настя вздохнула с таким видом, будто это требование разрушало все её творческие планы, и взяла ложку.
Телефон Егора завибрировал на подоконнике. Яна увидела это боковым зрением — и почувствовала что-то привычное и неприятное, что не имело названия, но жило где-то между лопаток. Егор вышел из спальни уже одетый — в джинсах и свитере, с телефоном у уха.
— Да, мам. Что случилось?
Яна не стала слушать. Она уже знала примерно, что случилось. Что-то сломалось, что-то потекло, что-то не открывается или не закрывается. Что-то, с чем невозможно справиться без Егора Ивина лично.
Она поставила перед Ромой стакан с водой и стала собирать с плиты посуду.
— Хорошо, мам. Сейчас приеду, — донеслось из коридора.
Потом — звук открывающегося шкафа. Потом — звяканье инструментов в сумке.
Яна не торопилась. Она дала ему войти на кухню. Дала встретиться с ней глазами.
— Кран потёк, — сказал Егор. Немного виновато, но не очень. — Я быстро.
— Мы договаривались на каток, — сказала Яна ровно.
— Яна. Кран.
— Я слышала. Кран.
Он уже стоял в дверях кухни, и по всему было видно, что разговор для него закончен. Не потому что он злился — просто в его картине мира всё было очевидно: есть мать, у неё течёт кран, надо ехать. Что тут обсуждать.
— Пап, ты куда? — спросила Настя.
— К бабушке, солнышко.
— Опять? — Настя произнесла это без всякого умысла, просто констатировала факт. Но это «опять» повисло в воздухе кухни и никуда не делось.
Егор потрепал её по голове, сказал «я скоро» и вышел. Хлопнула дверь.
Рома смотрел в тарелку. Настя вернулась к рисунку.
Яна постояла секунду, глядя на закрытую дверь, а потом сказала:
— Доедаем — и одеваемся. Пойдём гулять.
На каток они в тот день не попали — Яна не умела кататься сама, а вести двоих детей по льду без Егора не решилась. Они пошли в парк, лепили снеговика, Рома провалился в сугроб по колено и промочил штаны, Настя потеряла варежку, варежку нашли. Домой вернулись около трёх.
Егор приехал в восемь вечера.
Яна к тому времени уложила детей, перемыла посуду и сидела с телефоном на диване — не читала ничего особенного, просто смотрела в экран, потому что смотреть больше было некуда.
— Ну как вы? — спросил Егор от порога, стягивая куртку.
— Нормально. Гуляли.
— Хорошо.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Яна слышала, как он достаёт контейнер с едой, которую она оставила.
— Ты поел там? — спросила она.
— Мама покормила.
— Понятно.
Она не спрашивала больше ничего. Он поел, пришёл в комнату, включил телевизор. Она легла спать в одиннадцать. Он лёг позже.
Каток в тот день не случился.
***
Лиза Громова работала в той же торговой компании, что и Яна, только в другом отделе — занималась логистикой внутри города. Они познакомились три года назад на корпоративе, разговорились случайно, потом оказалось, что им по пути на автобусе, потом оказалось, что им интересно разговаривать. Лиза была незамужней, говорила прямо и иногда слишком громко для офиса, но именно это в ней и ценила Яна — не нужно было угадывать, что она думает.
В понедельник они столкнулись у кофемашины в коридоре.
— Выходные как? — спросила Лиза.
— Лепили снеговика.
— Звучит мило.
— Звучит — да.
Лиза посмотрела на неё.
— Опять свекровь?
Яна пожала плечом — не «да» и не «нет», просто движение, которое означало «ну ты же понимаешь».
— Слушай, — Лиза взяла свой стакан и кивнула в сторону переговорной, которая в это время всегда была пустой. — Пять минут есть?
Они зашли, закрыли дверь. Лиза опустилась на стул, Яна осталась стоять у окна.
— Это каждую субботу? — спросила Лиза.
— Почти.
— И что, прямо каждый раз что-то ломается?
— Не всегда. Иногда надо куда-то отвезти. Иногда сумки тяжёлые донести. Иногда просто «побудь со мной, сынок, мне одиноко».
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
Лиза помолчала.
— И ты молчишь?
— Я не молчу. Я говорю — он злится.
— Подожди. Он злится — это одно. Он уходит от разговора — это другое. Ты чувствуешь разницу?
Яна посмотрела на неё.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда человек злится — он реагирует. Злость — это хотя бы контакт. А когда он уходит от разговора — он просто не слышит тебя. Не хочет слышать. Разные вещи.
Яна отвернулась к окну. За стеклом был февраль — серый, плотный, без намёка на то, что когда-нибудь станет теплее.
— Он любит мать, — сказала она наконец.
— Это не аргумент, — сказала Лиза. — Все любят матерей. Это не значит, что надо каждую субботу бросать жену с двумя детьми и ехать прикручивать кран.
— Она одна.
— Ей шестьдесят один год. Она на пенсии, здорова. Она вполне может вызвать сантехника.
— Я ему это сказала.
— И?
Яна помолчала.
— «А у кого маме ещё просить помощи, если не у нас».
Лиза медленно кивнула. С таким видом, как будто эта фраза подтверждала что-то, о чём она давно думала.
— Яна, — сказала она тихо, — ты понимаешь, что это не про кран?
Яна не ответила. Но ответ был написан у неё на лице.
***
Ольга Семёновна позвонила в дверь в половину шестого вечера — именно тогда, когда Яна только что привела детей: Рому из школы, Настю из садика. Яна ещё не успела снять куртку.
— Добрый вечер, — сказала свекровь, заходя в прихожую с такой уверенностью, как будто приходила сюда каждый день.
Она была аккуратно одета, причёсана, с сумкой на локте — не та беспомощная женщина, которой нужен сын, чтобы открыть банку. Яна это отметила про себя и ничего не сказала.
— Проходите, — сказала она вслух.
— Я ненадолго. Хотела Егора застать.
— Он будет около восьми.
— Ничего, подожду.
Она прошла в гостиную и села на диван — туда, где обычно сидел Егор. Это было мелко, Яна понимала, что это мелко — замечать такое. Но она заметила.
Рома притащил рюкзак на кухню и плюхнулся делать уроки. Настя крутилась рядом со свекровью, тянулась обнять, как тянутся все четырёхлетние дети ко всем взрослым без разбору.
Ольга Семёновна аккуратно, очень вежливо, переложила сумку между собой и Настей.
— Ты испачкаешь мне пальто, — сказала она дочке.
Настя отступила. Посмотрела на мать. Яна улыбнулась ей и кивнула в сторону комнаты — иди, мол, поиграй.
— Рома что-то бледноват, — произнесла Ольга Семёновна, глядя в сторону кухни. — Вы гуляете?
— Гуляем, — сказала Яна.
— Свежий воздух очень важен. В его возрасте особенно.
— Я знаю.
Пауза.
— Настя у вас всё такая же тихая? — спросила свекровь.
— Она весёлая, — сказала Яна. — Просто при незнакомых людях стесняется.
Что-то прошло по лицу Ольги Семёновны — лёгкое, почти незаметное. Не обида. Что-то более холодное.
— Я не незнакомый человек.
— Нет, конечно, — согласилась Яна ровно.
Они просидели так ещё два часа. Ольга Семёновна пила принесённый ей чай, листала что-то в телефоне, периодически замечала вслух, что у Ромы «почерк надо исправлять» и что «в этом возрасте дети должны ложиться не позже девяти». Яна отвечала коротко. Готовила ужин. Слышала, как в детской Настя разговаривает со своими игрушками, и думала о том, что её дочь почти никогда не лезет к бабушке на колени. В четыре года дети чувствуют всё.
Егор пришёл без пяти восемь. Обрадовался матери искренне — лицо сразу потеплело, он обнял её, спросил как дела, она сказала «ничего, сынок, держусь». Как будто Яны в комнате не было.
Ольга Семёновна уехала в девять. Егор пошёл её проводить до такси. Яна убирала со стола.
***
Дети спали. В квартире было тихо.
Яна вышла на кухню за водой и увидела, что Егор сидит там — в темноте, только свет с улицы через окно. Она щёлкнула выключателем. Он прищурился.
— Не спишь? — спросила она.
— Думаю.
Она налила воды, поставила стакан на стол и осталась стоять.
— Егор, — сказала она. — Я хочу поговорить нормально. Без крика.
— Я не кричу.
— Я тоже. Поэтому и говорю сейчас.
Он посмотрел на неё. В этом взгляде не было враждебности. Было что-то усталое — как у человека, который заранее знает, что сейчас будет неприятный разговор, и уже приготовился его пережить.
— Каждые выходные, Егор. Каждую субботу ты у матери. Иногда в воскресенье тоже. Я не прошу выбирать между мной и ней. Я прошу, чтобы у нас тоже были выходные. Все вместе.
— Мама одна.
— Я это понимаю.
— Ей нужна помощь.
— Кран можно починить, вызвав сантехника. За деньги. Сумки можно привезти на такси. Это не вопрос возможностей, Егор. Это вопрос того, зачем она каждый раз звонит именно тебе и именно в субботу утром.
Он чуть сдвинул брови.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего конкретного пока. Просто... посмотри на картину целиком. Каждую субботу. Именно утром. Именно когда у нас могли бы быть планы.
— Ты думаешь, она специально?
Яна не ответила сразу. Она не хотела говорить это вслух раньше времени — без доказательств это звучало бы как ревность, как мелочность, как то, что Егор точно назвал бы «ты просто её не любишь».
— Я думаю, что она очень привыкла к тому, что ты приезжаешь, — сказала Яна осторожно. — И что это стало нормой. Для неё — нормой. Не для нас.
Егор помолчал.
— А у кого маме ещё просить помощи, если не у нас? — произнёс он тихо. Не как вопрос — как утверждение. Как что-то, что он повторял себе уже не первый раз и в чём был совершенно уверен.
Яна посмотрела на него долго.
— У сантехника, Егор, — сказала она наконец. — У сантехника. У соседей. У подруг. Она не беспомощная. Ты же видишь это.
Он не ответил.
Она ушла спать.
***
В пятницу Яна забирала детей и по дороге заехала в спортивный магазин — Рома просил новые шнурки для коньков, старые лопнули ещё в прошлые выходные. Магазин был небольшой, в торговом центре неподалёку от дома, Яна бывала там редко.
Они зашли втроём. Настя сразу потащила её к витрине с шапками. Рома деловито направился к стенду со шнурками и принялся выбирать с видом человека, который точно знает, что ему нужно.
— Яночка?
Яна обернулась.
У кассы стояла пожилая женщина — круглолицая, в пуховике цвета морской волны, с авоськой через локоть. Лицо знакомое, но Яна несколько секунд не могла вспомнить, откуда.
— Надежда Петровна, — подсказала женщина, улыбаясь. — Я с Олечкой на одной лестничной клетке. Вы же Ивина Яна? Жена Егорочки?
— Да, здравствуйте, — Яна улыбнулась.
— Надо же, вот встреча! Вы к Оленьке?
— Нет, мы тут по делам.
— А, ну понятно. — Надежда Петровна переложила авоську. — Я смотрю, Олечка у вас такая активная! В субботу видела её в окно — она в такси садилась, куда-то ехала. Вот молодец, не сидит дома. Мне бы такую энергию!
Яна кивнула.
— Да, она активная.
— А у вас детки? Вот эти? — Надежда Петровна умилилась, глядя на Настю, которая примерила шапку с помпоном и теперь смотрела на себя в зеркало.
— Да. Рома и Настя.
— Прелесть какая. Ну ладно, не буду мешать, вы по делам! Оленьке привет передавайте.
— Передам, — сказала Яна.
Надежда Петровна ушла к выходу, оживлённо что-то говоря в трубку. Яна осталась стоять у стенда со шнурками, где Рома уже выбрал нужную пару и теперь тянул её за рукав.
— Мам, вот эти. Мам. Мам, ты слышишь?
— Слышу, — сказала Яна. — Беру.
Но она не двигалась ещё несколько секунд. Стояла и думала об одной простой вещи.
В субботу Егор уехал к матери в восемь утра. В субботу кран тёк и надо было срочно. В субботу Ольга Семёновна не могла справиться без сына.
И в ту же субботу Надежда Петровна видела её из окна — как она садилась в такси. Одна. Сама.
Рома дёрнул её за руку сильнее.
— Ма-ам.
— Идём, — сказала Яна и пошла к кассе.
***
Яна не говорила об этом с Егором в пятницу. Не потому что боялась — просто она хотела сначала разобраться у себя в голове. Сложить это так, чтобы это стало не обвинением, а фактом.
Она думала об этом вечером, пока укладывала Настю. Думала, пока Рома читал перед сном. Думала ночью, лёжа на спине и глядя в потолок.
Декабрь. «Сынок, у меня что-то с розеткой на кухне, не работает». Егор уехал в субботу. Провозился там полдня. Яна тогда водила детей на ёлку к подруге — одна, без него, улыбалась, отвечала на вопросы «а где Егор?» что «задержался».
Январь. «Надо шкаф переставить, я его не удержу». Егор снова уехал. Шкаф переставляли три часа, потом Ольга Семёновна захотела, чтобы его вернули обратно. Потом они поехали куда-то на другой конец города — Егор вернулся вечером, усталый, чуть раздражённый, но не на мать.
Февраль. Кран.
Три субботы подряд. И это только те, что Яна вспомнила сразу.
Она думала: может, это просто совпадения? Может, краны и шкафы не выбирают день недели, когда ломаться? Может, она накручивает?
Но потом она думала о другом. О том, как Ольга Семёновна сидела в среду в гостиной и не посмотрела на Настю ни разу по-настоящему. Как аккуратно отодвинула сумку, когда девочка потянулась к ней. Как говорила о детях — правильные слова, но таким тоном, каким говорят о чужих детях. Не злобно. Просто — чужих.
И тогда она позвонила Лизе.
— Слушай, — сказала она без предисловий. — Соседка свекрови видела её в субботу. В такси. В ту самую субботу, когда Егор с утра поехал к ней чинить кран.
Лиза помолчала секунду.
— То есть она вызвала его, а потом поехала куда-то сама?
— Видимо.
— Или до его приезда уже всё было нормально.
— Возможно.
Лиза снова помолчала. Потом сказала медленно:
— Яна. Я скажу тебе кое-что, и ты можешь со мной не согласиться. Но мне кажется, что дело не в кранах. Не в шкафах и не в розетках. Дело в том, что ты ей не нравишься. И дети — тоже. Он — её. И она не хочет его никуда отпускать. Не потому что боится одиночества. Просто потому что так устроена.
— Это звучит... жёстко.
— Это звучит как правда.
Яна долго не отвечала.
— Что мне с этим делать? — спросила она наконец.
— Это не вопрос ко мне, — сказала Лиза. — Это вопрос к Егору.
***
Звонок пришёл в половину девятого утра. На этот раз — не на телефон Егора. На домашний. Яна сняла трубку.
— Яна, Егор не берёт трубку, — сказал голос Ольги Семёновны. Ровный, чуть прохладный, как всегда.
— Он в душе.
— Передай ему, что у меня не работает розетка на кухне. Нужно срочно посмотреть.
Яна почувствовала, как что-то внутри стало очень спокойным. Не холодным — просто спокойным, как бывает, когда принимаешь решение.
— Ольга Семёновна, — сказала она, — вы можете вызвать электрика. Это не сложно, я могу найти вам номер.
Пауза. Длинная.
— Это семейное дело, — произнесла Ольга Семёновна. Голос не изменился.
— Я передам Егору.
— Да, передай.
Яна положила трубку. Вошёл Егор — в полотенце, с мокрыми волосами, уже, судя по виду, почувствовавший что-то по её лицу.
— Кто звонил?
— Мама. Розетка на кухне. Просит приехать.
Он кивнул и пошёл в спальню одеваться.
— Егор.
Он остановился.
— Я хочу тебе кое-что сказать, — произнесла Яна. — Помнишь, в пятницу мы были в магазине? Я там встретила соседку твоей матери. Надежду Петровну.
— Ну?
— Она сказала, что видела твою маму в прошлую субботу из окна. Как она садится в такси. Сама. Одна.
Егор смотрел на неё.
— И что?
— В прошлую субботу ты приехал к ней с утра. Потому что кран. Потому что она не могла. А потом — вот, оказывается, могла. Ехала куда-то в такси.
— Может, она потом поехала. После того, как я кран починил.
— Может. Или кран вообще не был так уж срочен.
Он молчал. Яна видела, что он не злится — он думает. И это было и хорошо, и страшно одновременно, потому что думающий Егор мог прийти к любому выводу.
— Яна, — сказал он наконец, — ты следишь за моей матерью?
— Я случайно разговорилась с её соседкой в магазине.
— И ты из этого делаешь выводы.
— Я складываю то, что вижу. Три субботы подряд, Егор. Каждый раз что-то срочное. Каждый раз именно утром.
Он взял со стула свитер. Надел его.
— Это моя мать, — сказал он. — Я поеду.
Яна не стала его останавливать. Она просто посмотрела ему в спину, пока он шёл в прихожую, и подумала: он знает. Не умом ещё, но где-то внутри — уже знает. Просто ещё не готов это признать.
Дверь закрылась.
***
На этот раз они поехали втроём — Яна, Рома и Настя. Яна взяла напрокат коньки, Роме купила новые шнурки неделю назад, Настя ехала на санках, которые Яна тащила за верёвку.
Рома вышел на лёд уверенно, оглянулся на мать.
— Мам, ты умеешь?
— Не очень.
— Я тебя научу.
Яна засмеялась. Она вышла на лёд, держась за бортик, — неловко, смешно, с видом человека, которому это давно не по возрасту. Настя смотрела на неё с края льда и смеялась тоже — искренне, заразительно, запрокинув голову.
Рома взял мать за руку с другой стороны.
— Держись. Скользи, не иди.
— Легко сказать.
— Мам, ты же сама говоришь, что надо пробовать.
— Говорю, — согласилась она.
Они прошли круг — медленно, неловко, с остановками. Настя ела снег с варежки и наблюдала. Рома был серьёзен, как тренер. Яна держалась за его руку и думала о том, что, пожалуй, в этот момент всё было правильно.
Телефон она не достала ни разу.
***
Егор вернулся поздно. Яна не спала — читала на кухне, когда услышала, как открывается замок.
Он разулся, повесил куртку. Зашёл на кухню. Увидел её.
— Не спишь.
— Нет.
Он сел напротив. Налил себе воды, поставил стакан, не выпил.
— Как каток? — спросил он.
— Хорошо. Рома учил меня кататься.
— Научил?
— Почти.
Молчание.
— Как розетка? — спросила Яна.
— Пробка вышибла. Сам вставил обратно.
Яна кивнула.
— Пять минут работы?
— Примерно.
Он не смотрел на неё. Смотрел на стакан.
— Егор, — сказала Яна. — Я не прошу тебя ни с кем ссориться. Не прошу выбирать. Я прошу только об одном: посмотри на это со стороны. Не как сын. Просто — посмотри.
— Я смотрю, — сказал он тихо.
— И?
— И мне сложно.
Это был самый честный ответ, который она от него слышала за последние недели. Не защита, не отговорка. Просто «мне сложно». Яна не стала развивать тему. Иногда важнее, чтобы человек сам дошёл.
— Ладно, — сказала она. — Пойдём спать.
***
На следующий день Егор уехал к матери сам. Без звонка с её стороны. Яна не спрашивала зачем.
Он вернулся часа через три. Сел в кресло, долго смотрел в одну точку. Яна занималась своими делами — разбирала вещи детей, гладила, не мешала.
Потом он сказал:
— Я поговорил с ней.
— Хорошо.
— Она сказала, что я преувеличиваю. И что ты настраиваешь меня против неё.
Яна перестала гладить. Посмотрела на него.
— И ты ей поверил?
Он помолчал.
— Не знаю, — сказал он наконец.
— Это честный ответ.
— Она моя мать, Яна. Она не будет специально...
— Егор. — Яна сложила рубашку и отложила в сторону. — Я не прошу тебя поверить мне прямо сейчас. Я прошу только об одном: смотри. Просто наблюдай. Не со стороны матери и не со стороны моей. Просто смотри, что происходит.
Он не ответил.
Но в его взгляде что-то изменилось. Совсем немного. Трещина, не провал. Но трещина — это уже что-то.
***
— Рассказывай, — сказала Лиза в понедельник. Они шли по улице после работы — в одну сторону до перекрёстка, потом каждая на своё метро.
Яна рассказала. Магазин, Надежда Петровна, субботний разговор с Егором, его поездка к матери в воскресенье, фраза «ты настраиваешь меня против неё».
Лиза слушала молча, что для неё было нетипично.
— Она умная, — сказала она наконец. — Твоя свекровь. Умная и последовательная. Она не орёт, не скандалит, не устраивает сцены. Она просто тихо делает своё.
— Да.
— И он каждый раз оказывается там, где нужно ей.
— Да.
— Яна, а ты чего ждёшь? — спросила Лиза прямо. — Что он однажды проснётся и всё сам поймёт?
— Нет, — сказала Яна. — Я просто хочу, чтобы он знал правду. Дальше — его выбор. Я не могу за него решать. Я не хочу за него решать.
Лиза покосилась на неё.
— Это взрослая позиция.
— Или усталая.
— Иногда это одно и то же.
Яна засмеялась. Первый раз за несколько дней — по-настоящему, не вежливо.
— Слушай, — сказала Лиза, — а дети как?
— Дети нормально. Рома учит меня кататься на коньках. Настя делает вид, что не замечает, что папы нет по субботам. Дети всегда делают вид, что не замечают. Но они замечают всё.
— Знаю, — сказала Лиза тихо.
Они дошли до перекрёстка. Остановились.
— Держись, — сказала Лиза.
— Держусь, — сказала Яна.
***
Телефон зазвонил в девять утра.
Яна была на кухне, Рома ещё спал, Настя сидела рядом и листала книжку с картинками.
Егор взял трубку сам.
— Да, мам.
Яна не оборачивалась. Наливала воду, резала хлеб. Прислушивалась — не к словам, а к тону.
— Мам, что случилось?
Пауза.
— Мам, сегодня не получится, — сказал Егор.
Яна остановилась.
— Мы едем с детьми. Да. Нет, мам, я так и сказал — не получится сегодня. Да. Хорошо.
Он положил трубку.
В кухне было тихо.
Настя подняла голову от книжки и посмотрела на отца.
— Папа, ты едешь с нами?
— Еду, — сказал Егор.
— На каток?
— Куда скажете.
Яна не бросилась его обнимать. Не сказала «наконец-то». Просто повернулась и спросила:
— Рому разбудить или сам встанет?
— Сам встанет. Я пойду.
Он пошёл в комнату детей, и Яна услышала, как он что-то говорит там — тихо, весело, как говорят с детьми, которых рады видеть. Настя побежала следом, бросив книжку на стул.
Яна стояла на кухне одна.
***
В это же время в квартире на другом конце города Ольга Семёновна сидела у окна. За стеклом был февраль — тот же серый, плотный, нескончаемый февраль. Она смотрела на улицу. Лицо было спокойным, непроницаемым — не обиженным, не расстроенным. Просто таким.
Она взяла телефон и нашла нужный номер.
— Нина, ты сегодня свободна? Хочу выбраться куда-нибудь.
Голос в трубке ответил радостно. Ольга Семёновна кивнула, как будто собеседница могла это видеть.
— Вот и хорошо. В десять, как обычно.
Она убрала телефон. Встала. Пошла в прихожую — одеваться.
Она не была сломлена. Она не раскаивалась. Невестка ей не нравилась — это не изменилось и не изменится. Внуки были для неё чужими — не в плохом смысле, просто чужими, как бывают чужими дети, которых ты не выбирал. Сын был её — это тоже не изменилось. Просто в эту субботу он сказал «нет».
Первый раз.
Она завязала шарф перед зеркалом в прихожей, проверила сумку и вышла из квартиры.
На лестничной клетке было тихо. Лифт поехал вниз.
***
На катке Рома взял Яну за одну руку, Егор — за другую. Настя ехала впереди, неуверенно, смешно, и периодически оглядывалась, чтобы убедиться, что все видят, как здорово у неё получается.
Они видели.
Яна смотрела прямо перед собой и думала о том, что ничего не решилось. Свекровь не стала другой. Егор не прозрел раз и навсегда. Впереди были ещё субботы — много суббот, и не все они будут такими. Это был не конец истории.
Но это было что-то настоящее.
— Не падай, — сказал Рома серьёзно.
— Стараюсь, — сказала Яна.
Яна тогда ещё не знала, на какие хитрости способна обиженная свекровь. Ольга Семёновна не собиралась сдаваться - у неё был план, как вернуть сына. Но и тихая Яна не так проста, как кажется...
Конец 1 части. Продолжение уже доступно для членов нашего клуба читателей. Читать 2 часть →