В кармане её старого рабочего халата всегда лежала пробирка. Там, за тонким стеклом, дремало зелёноватое свечение — радий, который она в письмах к сестре называла «моим ребенком». Она носила его с собой, как талисман, не зная, что он уже пьёт её жизнь по капле, делая кости хрупкими, а кончики пальцев — шершавыми и вечно обожжёнными.
Мария не знала и другого: что её тело уже светится. В темноте физической лаборатории на улице Кювье, среди приборов и реторт, она сама была источником таинственного сияния. Свет "святой" или проклятой женщины? Париж решит этот вопрос позже, и ответ его будет страшен.
Весна 1906 года вошла в её жизнь грохотом колёс и диким, страшным криком, который она не смогла сдержать, когда увидела тело своего мужа Пьера. Он просто задумался, переходя улицу Дофин. Лошади, экипаж, миг — и мира, в котором она была половиной одного великого целого не стало.
Четыре года она носила траур не платьем, а сердцем. По ночам, когда дочери засыпали, Мария доставала из шкафа его одежду — пиджак, хранивший запах табака и лаборатории, — и прижималась к нему лицом, чтобы хоть ненадолго обмануть пустоту. Днём она шла в Сорбонну. Первая женщина-профессор Франции. Стальная, бесстрастная, идеальная. Только дома, в письмах к мёртвому мужу, она позволяла себе правду: «Работаю целыми днями. Это единственное, что я в состоянии делать. Если бы ты только знал, как мне тебя не хватает».
А потом пришёл Поль. Он появился в лаборатории не как коллега — как побитый пёс. Жена, Жанна, снова устроила скандал. На этот раз она била его металлическим стулом. Поль, красивый, молодой, на пять лет моложе Марии, бывший ученик Пьера, стоял перед ней и отводил воротник рубашки, показывая багровые полосы на шее.
— Она не понимает, — глухо сказал он. — Для неё наука — это блажь, способ не зарабатывать деньги. Дома ад, Мари.
Она слушала. Сначала как коллега, потом как женщина, которая слишком хорошо знала, что такое одиночество в шумном мире. В ней что-то дрогнуло. Тёплая волна жалости — самая опасная из волн — захлестнула ледяную королеву.
Они сняли маленькую квартирку на улице Банье. Там они были просто мужчиной и женщиной, которые говорили не только о полонии и радии. Мария, четыре года не снимавшая траур, вдребезги разбила свою скорлупу. Она снова украшала платья вышивкой, смеялась и строила планы. Поль разведётся. Они поженятся. Они будут стареть вместе в этой лаборатории, пахнущей озоном и вечностью. Она писала ему страстные письма, не зная, что каждый её нежный слог — это гвоздь в крышку её собственного гроба.
Жанна Ланжевен ждала. Женщина, которую унижали равнодушием, терпела и копила злость. Когда в кармане пальто мужа она нашла письмо, где Мария Кюри, величайший учёный эпохи, обсуждала детали их будущего развода, она улыбнулась. Война объявлена.
Детектив, взломанная дверь тайной квартиры, и пачка писем, полная любовных признаний, перекочевала в руки газетчиков.
Париж захлебнулся в восторге. Как! Эта полячка, эта «еврейка» (кричали бульварные листки, хотя Мария не была еврейкой, но кого это волновало?), эта "святая науки", украла мужа у доброй французской женщины, матери четверых детей?!
Мария узнала обо всём в Бельгии, на научной конференции. Она села в поезд и поехала домой, в самое пекло.
Её встретила толпа. У дома на улице Данциг ревела чернь.
— Долой воровку мужей! Польская блудница! Вон из Франции!
Камни били в стёкла. Ирен и Ева, маленькие дочери, сжались в углу. Мария стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрела вниз, на это море ненависти. Она видела не лица, а оскаленные рты. Они пришли судить её. За что? За то, что посмела любить? За то, что посмела быть не только учёным, но и женщиной?
Поль? Поль вызвал на дуэль журналиста, посмевшего её оскорбить. Дуэль была фарсом. Два мужчины встали друг напротив друга с пистолетами и демонстративно выстрелили в воздух. «Я не убийца», — пафосно заявил Ланжевен. Мария в это время, схватив детей, бежала чёрным ходом от разъярённой толпы. Её приютили друзья, математик Борель и его жена. Но и сюда дотянулась месть добропорядочного общества. Министр образования лично позвонил Борелю и рявкнул в трубку: «Выгоните эту женщину, или вы лишитесь кафедры!».
Тогда, в этом аду, среди предательства и клеветы, пришло письмо. Конверт из Швейцарии. «Если эта чернь будет донимать тебя, просто перестань читать эту ерунду, — писал Альберт Эйнштейн. — Оставь это для гадюк, для которых эта история и была сфабрикована». Она улыбнулась сквозь слёзы. Один гений понял другого.
А в ноябре грянула новая весть. Стокгольм. Её ждала Нобелевская премия по химии. Ей писали из Шведской академии: «Приезд нежелателен. Получите награду заочно. Общественное мнение...»
Мария сидела над этим письмом в комнате, пропахшей лекарствами (тело уже сдавало позиции), и смотрела на пляшущие в камине тени. Она вспомнила Пьера. Вспомнила, как они стояли в сарае, смотрели на светящиеся колбы и понимали, что они — боги. А теперь её просят быть тихой, незаметной, спрятаться?
Она ответила: «Я не вижу связи между моей научной работой и фактами моей личной жизни, которые были превратно поданы».
10 декабря 1911 года Мария Склодовская-Кюри поднялась на сцену Концертного зала в Стокгольме. В зале шептались. Светские львицы рассматривали её в лорнеты, как диковинного зверя. Она была в простом тёмном платье, без единого украшения. Бледная, с запавшими глазами, но с прямой, как струна, спиной. Она взяла медаль и диплом. Сказала несколько слов благодарности. И ушла. Это был её триумф. И это была её Голгофа.
Через месяц её нашли в лаборатории. Она сидела на полу, прислонившись спиной к шкафу с реактивами, и смотрела в одну точку. Почечная недостаточность, глубочайшая депрессия, лучевая болезнь — врачи разводили руками. Её тело, истерзанное радием и горем, наконец, взбунтовалось.
Почти год она не заходила в лабораторию. Поль Ланжевен попросил прощения у жены и вернулся в семью. А Мария осталась одна. С клеймом «разлучницы». С телом, которое медленно угасало. С наукой, которая не обманывала.
Позже, в своих дневниках, она напишет одну фразу. Фразу, которую повторяла, как молитву, в самые чёрные свои дни: «Я не знаю, что было бы со мной без науки. Вероятно, я не смогла бы жить».
Она умерла от апластической анемии в 1934 году. Её лабораторные журналы до сих пор хранятся в Национальной библиотеке Франции в свинцовых ящиках. Они фоноят радиацией. Они всё ещё светятся в темноте.
Как и она сама. Та, которую распяли дважды: сначала за то, что посмела быть великим учёным, а потом — за то, что посмела быть просто женщиной.