- Ты куда это собралась? А платье где твоё? То, длинное.
Катя обернулась от зеркала в прихожей. В руках держала сумочку, небольшую, кожаную, ту самую, которую купила себе на первую московскую зарплату. Платье было самое обычное, в мелкий синий горошек, чуть выше колена. Июль, жара, воскресенье.
- В магазин иду. Хлеба нет.
- В этом?
Максим стоял в дверях кухни, опираясь плечом о косяк, и смотрел на неё так, будто она уже успела что-то натворить.
- А что не так?
- Катя. - Он произнёс её имя с такой интонацией, какой говорят с детьми, объясняя, что в розетку пальцы совать не надо. - Ты замужняя женщина, а не девочка на дискотеке. Возьми то, длинное. Серое.
- Максим, я иду за хлебом. Не на показ мод.
- Вот и иди за хлебом. Но в нормальном виде.
Она смотрела на него секунду, потом другую. Внутри что-то сжалось, как кулак. Но она молча поставила сумочку, вернулась в спальню и вышла в сером платье до щиколоток. Жарко было немыслимо, ткань сразу прилипла к ногам. Она ничего не сказала. Потому что они были женаты восемь месяцев, и она ещё думала, что это пройдёт.
Катя Воронова приехала из посёлка Шиловский под Рязанью пять лет назад с одним чемоданом и характером, который мать называла «твоё наказание», но говорила это всегда с некоторой гордостью. В девять лет Катя подралась с мальчишками из соседнего двора, которые разорили кошачье гнездо под лестницей, дралась по-настоящему, с кулаками, и победила. В шестнадцать написала жалобу директору школы на учителя физики, который ставил девочкам тройки только за то, что они девочки, написала грамотно, с ссылками на устав, и учитель после этого как-то притих. Несправедливость в любом виде, маленькую или большую, свою или чужую, она переносила плохо. Прямо-таки физически плохо, как аллергию.
В Москве она поступила в институт, потом нашла работу в небольшом рекламном агентстве, потом сняла комнату в Люблино, потом на общем дне рождения у подруги встретила Максима.
Он смотрел на неё весь вечер. Не нагло, а как-то серьёзно и вдумчиво, будто разглядывал картину, в которой не всё сразу понятно. Высокий, аккуратный, в хорошей рубашке, без единого лишнего слова. Когда наконец подошёл, спросил просто:
- Вы из Рязани?
- Из-под Рязани.
- Там хорошо?
- По-своему.
Потом она ловила себя на том, что ждёт его звонка как дурочка: замирала над тарелкой с супом, уставившись в стену, и слушала, не зазвонит ли телефон. Это было новое ощущение. До него был один парень из института, но там всё шло вяло и без огня, и она рассталась без особой боли.
С Максимом было с огнём.
Он казался ей человеком основательным, знающим, как надо. Взрослым каким-то, хотя разница была всего шесть лет. Он был москвич в третьем поколении, с квартирой на Таганке, с машиной в гараже, с работой в отцовской фирме по монтажу инженерных систем. Не пил, не гулял, не разбрасывал носки. Дарил цветы без повода, звонил каждый вечер, говорил, что ему с ней повезло.
Катя тогда не знала, что везение у них с Максимом было разное.
Он увидел в ней живую, упрямую, немосковскую девчонку, которую надо было как следует обустроить. Она увидела в нём надёжность, которой ей в жизни не хватало: в посёлке надёжность часто выглядела как пьяный отец, который тем не менее не уходил и дрова колол исправно. Здесь надёжность выглядела иначе. Лучше, как казалось.
Первые полгода она была почти счастлива. Почти, потому что счастье это было немного похоже на новую обувь: красивая, нарядная, но иногда натирает, и ты думаешь, что разносится.
Мелочи начались незаметно. Сначала это были такие маленькие вещи, что и слова не подберёшь.
- Катюш, ну что ты так красишься? Тушь вон потекла почти. Ты и так красивая, зачем тебе это.
- Мне нравится.
- Ну, мне как-то не очень. Это уже, знаешь, вульгарно немного.
Она смыла тушь. Подумала, что, может, и правда многовато. Что он просто говорит, что думает, мужчины так делают. Что это не плохо, что он замечает, что ему не всё равно.
Потом он попросил её уволиться.
- Зачем тебе туда ходить? - сказал он это за ужином, спокойно, между рыбой и чаем. - Я зарабатываю достаточно. Тебе чего-то не хватает?
- Дело не в деньгах.
- А в чём?
- Мне нравится работать. Мне интересно.
- Интересно. - Он улыбнулся так, как улыбаются, когда ребёнок говорит что-то наивное. - Катя, у вас там в агентстве половина мужиков холостых. Я же вижу, как ты описываешь этого вашего Дениса, руководителя своего. Всё Денис да Денис.
- Максим, он мой начальник.
- Вот и я говорю. Ты целый день на чужих дядек смотришь, и они на тебя смотрят. Тебе это надо?
- Это работа.
- Я тебя обеспечу. Лучше, чем они платят.
Она отказалась. Твёрдо, без скандала, просто сказала нет и нет. Он не скандалил. Просто стал суше. Отвечал коротко, смотрел в телефон за ужином, ложился спать, не поцеловав. Через неделю снова заговорил о работе. Потом снова. Потом она уволилась. Сказала себе, что сделала это по своей воле, что просто решила попробовать побыть дома, что всегда можно вернуться.
Вернуться оказалось не так просто. Потому что к тому времени, как она поняла, что хочет вернуться, он уже выбросил её кофточку.
Та кофточка была персикового цвета, тонкая, с вышитыми цветочками по вороту. Мама прислала посылкой из Шиловского: «Нашла на рынке, тебе будет, ты такой цвет любишь». Катя её правда любила. Надела как-то вечером, просто дома, готовила ужин, пела себе что-то под нос.
- Сними это, - сказал он от порога.
- Что?
- Эту блузку. Вырез вон какой.
- Максим, я дома.
- Дома или нет, я это видеть не хочу. Это вызывающе.
Она не сняла. Ушла в комнату, закрылась. Они поругались через дверь, он ушёл куда-то на три часа, вернулся, лёг молча. Катя долго лежала без сна и думала о том, что где-то в этой истории есть точка, в которой она сделала что-то не то, только никак не могла найти, где эта точка.
Через три дня кофточки не стало.
- Ты не видел мою персиковую кофточку?
- Выбросил.
Он смотрел в телевизор.
- Что?
- Она старая была. Выбросил мусор, прихватил заодно.
Катя стояла посреди кухни, и в ней начало тихо закипать. Вот эта вещь, эта маленькая персиковая кофточка, которую прислала мама, которую она успела надеть один раз.
- Это моя вещь. Ты не имел права.
- Катя, тряпка какая-то.
- Это мамина вещь! Ты...
- Я слежу за порядком в доме. Хочешь новую, куплю нормальную. Чего ты раздуваешь из ничего.
И вот тут она поняла, что прямые слова не работают. Кричи не кричи, объясняй не объясняй. Он всегда находил способ сделать её виноватой. То она раздувает из ничего. То у неё вечно проблемы. То другие жёны вон как живут. А потом, когда она совсем закипала и говорила что-то резкое, он вдруг становился ласковым, обнимал, называл «моя рязаночка», говорил, что любит, что переживает, что просто хочет как лучше. И она таяла. Злость уходила куда-то. А потом всё начиналось по новой.
Это как ходить по кругу и каждый раз удивляться, что снова пришёл туда же.
Самое страшное случилось в среду, в середине октября.
Они поругались из-за подруги. Просто из-за подруги Маши, с которой дружили ещё с первого курса. Маша жила на другом конце города, приглашала давно, они не виделись уже полгода.
- Нет, - сказал он.
- Что значит, нет?
- То и значит. Ты никуда не идёшь.
- Максим, это моя подруга. Мы не виделись полгода.
- Мало ли что у вас за посиделки. Мало ли кто там ещё будет.
- Ты слышишь себя?
Он вышел в прихожую. Она пошла за ним, голос уже не слушался, дрожал от злости и от чего-то ещё, чему она тогда ещё не знала точного названия. Он снял с крючка её ключи вместе со своими. Она увидела это и что-то во рту стало сухим.
- Максим, отдай ключи.
Он открыл ящик тумбочки у входа, достал её паспорт, который она всегда хранила там, в кармашке сумки.
- Максим!
- Вернусь вечером, - сказал он. - Суп на плите, поешь.
И ушёл. Щёлкнул замок.
Катя долго стояла у двери. Потом дёргала ручку, понимая, что бесполезно. Потом сидела на кухне и смотрела на этот суп, который она сама же и варила утром. За окном ходили люди, проезжали машины, жил город, а она сидела взаперти в собственной квартире без ключей и без документов.
Телефон у неё был. Она набрала Машу. Голос был ровный, почти ровный.
- Маш, я не смогу сегодня. Потом объясню.
- Кать, ты в порядке?
- Да. Всё хорошо.
Она не плакала. Плакать было не от чего и не о чем, и она это хорошо понимала. Слёзы тут делу не помогут. Надо думать.
И она стала думать.
Думала весь вечер, пока не вернулся Максим. Думала ночью, лёжа рядом с ним и глядя в темноту. Думала на следующий день, и через день, и через неделю. Думала тихо, не торопясь, как думают о чём-то важном, что надо сделать правильно.
К тому времени она уже ясно понимала несколько вещей.
Уйти она могла. Чисто технически могла. Позвонить той же Маше, попросить помочь, уехать назад в Шиловский или снять комнату. Деньги кое-какие у неё были, отложены на карточке ещё с работы. Но что-то удерживало её от этого простого решения. Не страх, нет. Она не боялась Максима, он не бил, не орал с пеной у рта. Удерживало её что-то другое, более сложное: ощущение, что она уйдёт, а он так и не поймёт. Что он останется при своём убеждении, что она просто «с характером» и «не умеет жить», как он иногда говорил. Что он найдёт другую и будет делать то же самое, и та другая будет сидеть на кухне взаперти и смотреть на суп.
А Катя была из тех людей, которые с несправедливостью мириться не умеют. Физически не умеют.
Она придумала другое.
Однажды утром, в четверг, в начале ноября, когда он собирался на работу, она подошла к нему в прихожей и сказала очень спокойно:
- Максим, я хочу, чтобы ты позвонил мне в десять. Как доедешь.
Он посмотрел на неё удивлённо.
- Зачем?
- Чтобы я знала, что ты доехал. Мало ли что.
- Катя, я каждый день езжу на работу.
- Я знаю. Позвони в десять.
Он пожал плечами и уехал. В десять не позвонил, разумеется. В десять пять позвонила она.
- Ты доехал?
- Да, конечно.
- Почему не позвонил?
- Катя, я на работе. Совещание было.
- Хорошо. Позвони мне в двенадцать тридцать, когда пойдёшь на обед.
- Что?
- В двенадцать тридцать. Я жду.
Она не объясняла зачем. Просто сказала и повесила трубку.
В двенадцать тридцать он не позвонил. В двенадцать тридцать пять она позвонила сама.
- Ты на обеде?
- Я только собираюсь.
- Куда идёшь?
- В кафе тут рядом, как обычно.
- Один?
Пауза.
- С Серёгой из отдела.
- Только с Серёгой?
- Катя, что с тобой?
- Ничего. Приятного обеда. Позвони в три.
В три она позвонила сама, в три ноль две.
- Ты на месте?
- На месте, да. Катя, у меня работа.
- Я понимаю. Просто хочу знать, где ты. Это нормально, правда? Когда люди беспокоятся друг о друге.
Он помолчал немного.
- Ну, нормально.
- Вот и хорошо. Позвони в шесть, как будешь выезжать.
На следующий день она приехала к нему на работу. Без предупреждения, к половине второго, когда он должен был быть на обеде. Нашла его в коридоре, он как раз выходил из переговорной с какими-то бумагами.
- Катя? - Он смотрел на неё так, будто она выросла из-под земли.
- Привет. - Она улыбнулась. - Я тут была недалеко, решила заехать, пообедаем вместе.
- Я... ладно. Подожди, я только...
В этот момент из той же переговорной вышла девушка лет двадцати трёх, рыженькая, в строгом жакете, с папкой под мышкой.
- Максим Александрович, я внесу правки и отправлю вам на почту, - сказала она и улыбнулась ему профессиональной улыбкой офисного человека.
Катя посмотрела на неё внимательно.
- Это кто? - спросила она негромко.
- Это Алина, секретарь.
- Почему она тебя по имени-отчеству?
- Катя, она секретарь, она всех так называет.
- Понятно. - Катя подошла к Алине. - Алина, добрый день. Я жена Максима.
- Очень приятно, - вежливо ответила Алина и явно не понимала, что происходит.
- Вы давно здесь работаете?
- Катя. - Максим взял её за локоть. - Пойдём.
- Подожди. Алина, вы часто работаете с Максимом напрямую?
- Ну, я секретарь генерального, по мере необходимости...
- Понятно. - Катя повернулась к мужу. - Ты мне не говорил, что у вас новая секретарша.
- Она работает три месяца.
- Три месяца. Ничего себе.
Он увёл её в коридор, подальше от офиса. Голос у него был нехороший, тихий.
- Катя, ты что вытворяешь? Это моя работа.
- Максим, я просто приехала пообедать с мужем. Это плохо?
- Ты устроила сцену при секретарше.
- Какую сцену? Я поздоровалась. - Она смотрела на него совершенно спокойно. - Или жена не имеет права знать, кто работает рядом с её мужем? Мало ли на кого смотришь там, на чужих людей.
Он закрыл глаза на секунду.
- Это не смешно.
- Я и не смеюсь. Ты пообедаешь со мной?
Они пообедали. Молча, в кафе через дорогу. Она ела спокойно, спрашивала про суп, про погоду. Он сидел, как человек, которого подвели к чему-то непонятному и вот-вот скажут: угадай.
Дома вечером она попросила его показать телефон.
- Зачем? - спросил он.
- Интересно, с кем переписываешься.
- Катя, это несерьёзно.
- Максим, ты мой муж. Я должна доверять тебе. А для доверия нужна прозрачность. Ты же так считаешь?
Он смотрел на неё долго.
- Откуда ты взяла это слово?
- Какое?
- Прозрачность.
- Из головы. Так покажешь?
Он показал. Скролил молча, она смотрела, кивала.
- Кто такая Наталья Борисовна?
- Из бухгалтерии.
- Почему смайлик?
- Катя.
- Просто интересно.
Он взял телефон обратно и ушёл в другую комнату. Там долго сидел тихо. Катя мыла посуду и думала, что пока всё идёт хорошо.
Через неделю она выбросила его пиджак.
Тот пиджак был тёмно-синий, дорогой, он его очень любил. Надевал на все важные встречи. Говорил, что в нём себя чувствует, как надо.
Вечером он искал его в шкафу, перебирал вешалки, не мог понять.
- Ты не видела мой синий пиджак? Тёмный, который я на переговоры надеваю?
- Выбросила, - сказала Катя из кухни.
Тишина. Потом он появился в дверях.
- Что ты сказала?
- Выбросила. Он слишком вызывающий. На тебя в нём женщины смотрят. Я видела, как та рыженькая Алина на тебя смотрит, когда ты в нём приходишь.
Он молчал. Она не отрывалась от кастрюли.
- Ты выбросила мой пиджак, - повторил он, будто пробуя это на вкус. - Мой пиджак, который я покупал на заказ.
- Мусор выносила, прихватила заодно.
- Катя.
- Что? Я слежу за порядком в доме. Хочешь новый, купишь нормальный.
Он долго стоял в дверях. Потом ушёл в комнату. Ничего не сказал.
Она стояла над кастрюлей, и внутри у неё было какое-то странное, нехорошее спокойствие человека, который знает, что делает то, что надо, но удовольствия от этого не испытывает никакого.
Пиджак она, если честно, не выбросила. Он лежал у неё в пакете в кладовой, она собиралась вернуть его в нужный момент. Но пусть пока подумает.
Следующие недели были насыщенные.
Она звонила ему каждые полчаса, когда он был не дома. Не каждый раз он отвечал, тогда она звонила ещё. «Где ты? Почему не отвечаешь? Я беспокоюсь». Она спрашивала, с кем он ехал в лифте, не было ли там посторонних женщин. Она просила фотографию: ты сейчас на совещании, покажи, что ты на совещании, сфотографируй переговорную. Она приходила к нему на работу ещё дважды, каждый раз с цветочками и спокойной улыбкой, и каждый раз находила повод поговорить с Алиной. Ни в чём её не обвиняла, боже упаси, просто разговаривала, интересовалась, как у той дела.
Однажды вечером она сказала ему:
- Максим, я думаю, тебе лучше бы сменить работу.
- Что?
- Там слишком много молодых женщин. Алина эта. Ещё та, из отдела продаж, как её. Мне это не нравится. Я не гулящая какая-нибудь, но я живой человек, и мне неприятно, когда мой муж весь день смотрит на чужих молодых женщин.
Он смотрел на неё с выражением человека, у которого уже несколько минут ощущение, что он куда-то не туда попал, только понять не может, куда именно.
- Катя, это фирма моего отца. Я там с двадцати двух лет.
- Я понимаю. Просто делюсь мыслями. Ты же делишься со мной мыслями о том, что тебя беспокоит?
- Я... да.
- Ну вот. И я делюсь.
На тридцать второй день этой новой жизни он пришёл домой раньше обычного. Катя сидела с книгой, совершенно спокойная. Он зашёл, снял пальто, постоял в прихожей немного. Потом вошёл в комнату.
Вид у него был нехороший. Не злой, нет. Просто измотанный как-то до самого донышка, и злости уже, кажется, не было никакой, только усталость.
- Катя, - начал он, и голос был тихий. - Катя, так нельзя жить.
- Как нельзя?
- Ты меня... ты меня задушила. Я не могу зайти в собственный офис, не думая о том, что ты сейчас приедешь и устроишь... Серёга уже спрашивает, что происходит. Начальник смотрит странно. Ты мне звонишь каждые полчаса.
- Я беспокоюсь о тебе.
- Ты не беспокоишься! - В голосе появилось что-то надломленное. - Ты следишь за мной! Ты не доверяешь мне!
- Максим...
- Нет, ты послушай! Я не могу так жить! Это... это тюрьма какая-то! Я прихожу домой и боюсь, что ты проверишь мой телефон, я еду в машине и знаю, что в любую секунду ты позвонишь и спросишь, где я и с кем! Ты выбросила мой пиджак! Мой пиджак, Катя!
- Он был вызывающий.
- Он был мой! Мой пиджак! Ты не имела права!
Он остановился. Стоял посреди комнаты и смотрел на неё, и что-то в воздухе вдруг повисло другое.
- Ты стала не такой, - сказал он тихо. - Ты стала совсем другой. С тобой невозможно жить. Это не семья, это... я не знаю что. Если ты так и будешь, давай разойдёмся. Я серьёзно. Я так не могу.
Катя закрыла книгу. Положила на колени ровно, обложкой вверх.
- Хорошо, - сказала она. - Давай поговорим.
- О чём говорить? Ты...
- Максим. Сядь, пожалуйста.
Он сел. Осторожно, как садятся, когда не знают, что сейчас будет.
- Ты говоришь, что я тебя задушила, - начала она. - Что ты не можешь зайти в офис спокойно. Что боишься проверки телефона. Что живёшь, как в тюрьме. Я правильно понимаю?
- Правильно.
- Тебе это неприятно.
- Очень неприятно.
- Ты чувствуешь, что за тобой следят.
- Да.
- Что тебе не доверяют.
- Да, Катя, что ты...
- И что ты не можешь носить то, что хочешь.
Тишина стала другой.
Он смотрел на неё, и что-то начало медленно меняться в его лице. Медленно, как когда фотография проявляется: сначала ничего не видно, потом начинают проступать контуры.
- Подожди, - сказал он.
- Я подожду.
- Ты... - Он замолчал. Провёл рукой по лицу. - Ты...
- Максим, я делала ровно то, что ты делал со мной. Слово в слово. Поступок в поступок. Ты говорил, что моё платье вызывающее, я говорила, что твой пиджак вызывающий. Ты выбросил мою кофточку, я выбросила твой пиджак. Она в кладовой, кстати, не переживай. Ты спрашивал, на кого я смотрю на работе, я спрашивала, кто эта рыженькая Алина. Ты закрывал меня дома без ключей и без документов. Я не закрывала тебя, потому что это уже статья, и я не хотела до этого доходить. Но всё остальное я делала точно так же, как ты.
Он молчал.
- Максим. Ты помнишь, как я сидела на кухне в октябре без ключей?
Он не ответил.
- Ты помнишь, как я искала кофточку? А ты сказал, что выбросил мусор, прихватил заодно?
Голос у неё оставался ровным. Она специально держала его ровным, потому что знала: стоит ей сейчас дать волю тому, что накопилось, разговора не получится. Только скандал. А ей был нужен разговор.
- Я делала это, чтобы ты почувствовал. Не чтобы отомстить. Месть мне не нужна. Я хотела, чтобы ты почувствовал, как это изнутри выглядит. Потому что объяснять словами я пробовала. Ты говорил, что я раздуваю из ничего. Что другие жёны так не делают. Что ты просто заботишься.
Он поднял на неё глаза.
- Катя...
- Это не забота, Максим. Вот что я хочу, чтобы ты понял. Забота, это когда человеку от твоих действий становится лучше, теплее, безопаснее. А когда человеку от твоих действий становится страшно выйти в магазин в нормальном платье, это не забота. Это называется по-другому.
Он долго молчал. Комната была тихой, за окном шумела улица, кто-то внизу хлопнул дверью подъезда.
- Где ты... Где ты этому научилась, - спросил он, и это был не вопрос как таковой, а просто слова, которые вышли, потому что надо было что-то сказать.
- Нигде. Сама додумалась. Сидела на кухне взаперти и думала.
Снова тишина.
- Я не знал, что это так выглядит, - сказал он наконец, тихо, почти себе. - Я думал, что это... что я...
- Ты думал, что это нормально.
Он не ответил. Но она видела, что попала точно.
- У тебя дома так было? - спросила она. Не как обвинение, просто как вопрос.
Долгая пауза.
- Отец... отец всегда знал, где мама. Всегда. Она отчитывалась. Куда, с кем, когда. Он говорил, что это порядок. Что семья должна быть под контролем.
- И тебе казалось, что это порядок.
- Я не думал об этом никогда так.
- Я знаю.
Он поднялся, прошёлся по комнате. Остановился у окна, спиной к ней.
- Я не хотел тебя... я не хотел, чтобы ты чувствовала...
- Но я чувствовала.
- Катя, прости. Я правда... я правда был таким?
Она смотрела на его спину. На то, как он держит плечи, немного опущенными, не так, как обычно. На то, как он стоит у окна и смотрит не в окно, а куда-то внутрь себя.
На душе у неё было сложно. Не плохо, не хорошо, а вот именно сложно, когда одновременно и жалко человека, и помнишь, как сидела без ключей, и понимаешь, что это только начало чего-то, не конец.
- Не был, - сказала она. - Ты есть такой. Это не прошлое время, Максим. Это то, что есть в тебе прямо сейчас, и оно никуда не делось от одного разговора. Но теперь ты это видишь. А дальше...
Она помолчала.
- Посмотрим.
Он обернулся. Посмотрел на неё долго.
- Ты не уйдёшь?
- Не знаю, - ответила она честно. - Это зависит не от меня одной.
За окном совсем стемнело, пока они разговаривали. Катя встала, подошла к кладовой, достала синий пиджак в пакете, принесла, положила на диван рядом с ним.
- Держи. Я его не выбрасывала.
Он посмотрел на пиджак. Потом на неё.
- А кофточка?
- Кофточки нет. Ты её правда выбросил.
Он кивнул. Медленно, как будто это был какой-то важный ответ на какой-то важный вопрос. Может, так оно и было.
Они долго сидели молча в той комнате, и это молчание было другим, не таким, как все предыдущие их молчания. В тех было что-то закрытое, глухое, как дверь на замок. В этом было что-то открытое. Ещё не тёплое, не спокойное. Но открытое.
Что будет дальше, она не знала. Может, он поймёт и изменится, а может, через месяц снова спросит, почему она так накрасилась. Может, они найдут способ жить иначе, а может, она всё-таки однажды соберёт чемодан. Может, им поможет какой-нибудь хороший специалист, семейный психолог, который умеет работать с людьми, выросшими вот в таких семьях, где контроль называли порядком, а порядок считали любовью.
Но это был уже не тот тупик, в котором она сидела полгода.
Это была, может быть, дорога. Пока ещё неизвестно куда. Но уже дорога.
Катя встала, пошла на кухню, поставила чайник. Из комнаты не доносилось ни звука. Потом скрипнул диван, и она услышала его шаги. Он встал в дверях кухни, смотрел на неё. Как в тот первый раз, с дня рождения. Только теперь в этом взгляде не было ничего оценивающего. Только растерянность и что-то ещё, что она пока не умела назвать.
- Мне сделать чай? - спросила она.
- Да, - сказал он. - Пожалуйста.