– А у меня, представляешь, спина – вообще караул! Третий день не разогнуться, я к Маркелову записалась, а он только на следующую среду берёт, и я думаю – ну как жить-то до среды, если я нагнуться не могу?
Я слушала. Телефон прижат к уху. На кухне капал кран – Олег обещал починить, но сегодня ему было не до крана. Сегодня мне позвонили из кардиологии и сказали, что маме стало хуже. Стент поставили, но динамика нехорошая. Врач говорил спокойно, но слово «нехорошая» засело где-то под рёбрами и не отпускало.
Я позвонила Кате. Тридцать лет дружбы – с четвёртого класса. Если не ей, то кому.
– Кать, мне маме позвонили из больницы, – сказала я.
– Ой, а что такое?
– Стент поставили, но врач сказал –
– Ох, бедная Нина Васильевна! Слушай, а мне кстати тоже что-то со здоровьем – спина вот. Третий день. Не разогнуться.
Четыре минуты. Я засекла потом, когда повесила трубку. Не специально – просто посмотрела на часы, когда начинала говорить, и посмотрела, когда Катя перешла на свою спину. Четыре минуты. Потом – сорок минут про спину. Про Маркелова. Про мазь, которая не помогает. Про кресло в офисе – надо менять, а шеф жадный. Про подушку – ортопедическую, за четыре тысячи, она видела в интернете, но дорого, хотя спина дороже.
Сорок минут. Про маму – больше ни слова. Даже не спросила, что врач сказал. Не дослушала.
Я положила трубку. Сидела на кухне. Кран капал. Холодильник гудел. Олег вышел, посмотрел на меня.
– Что?
– Ничего. Кате звонила.
– И как?
– Нормально.
Он сел напротив. Молчал. Потом:
– Ты после неё всегда как выжатая.
Я крутила обручальное кольцо на пальце. Привычка – когда нервничаю, кручу. Пальцы тонкие, кольцо чуть великовато. Крутится легко.
– Мне показалось, Олег. Она просто такая. Эмоциональная. Ей тоже плохо – спина.
– У тебя мама в кардиологии. А она про спину.
Я не ответила. Встала, налила воды, выпила. Может, и правда показалось. Может, я слишком чувствительная. Медсестра – двадцать лет в процедурном кабинете. Уколы, капельницы, чужая боль каждый день. Мне ли не понимать, что у каждого своё.
Только вот мамина «нехорошая динамика» никуда не делась. И выговориться я так и не смогла.
Через два дня мы встретились с Катей в кафе. Давно планировали – она сама предложила. «Давай посидим, сто лет не виделись!» Сто лет – это пять дней. Мы созванивались каждый день.
Кафе у нас одно – «Берёзка», на углу Советской. Два зала, скатерти в клетку, кофе терпимый, пирожные – из «Магнита», но подают на тарелочке с веточкой мяты. Мы там сидели, наверное, раз двести за тридцать лет. Наш столик – у окна, слева.
Катя пришла первой. Уже с кофе. Руками размахивала ещё от двери – увидела меня в окно и замахала. Она всегда так. Громкая, широкая, яркая. Смех на всё кафе. Люди оборачиваются. Кате нравится, когда оборачиваются.
– Светка! Садись! Ты не поверишь, что мне сказал Маркелов!
И – двадцать минут про Маркелова. Про спину. Про МРТ, которое назначили. Про то, что коллега Лена тоже ходила на МРТ и ей нашли грыжу, и теперь Лена ходит в корсете, а Катя корсет носить не будет, потому что это некрасиво. Про то, что шеф всё-таки не купит новое кресло. Про подушку – уже за пять тысяч, подорожала.
Я кивала. Слушала. Кофе остывал.
Когда Катя сделала паузу – глоток воды, – я сказала:
– Кать, у меня на работе проблема. Маслова – старшая медсестра – сказала, что в отделении будут сокращать ставку. И скорее всего – мою. Потому что я последняя пришла.
Катя поставила стакан.
– Серьёзно?
– Да. Если уволят – не знаю, куда. Мне сорок четыре, Кать. Кто возьмёт?
Три минуты. Я успела рассказать про Маслову, про сокращение, про то, что Олег на стройке тоже нестабильно – заказов мало. Три минуты Катя слушала. Потом:
– О, кстати! Меня же тоже хотели уволить! Два года назад, помнишь? Когда Сергей Палыч новый пришёл и начал всех строить? Я тогда вообще не спала две недели! Два года назад – а до сих пор помню, как у меня руки тряслись!
И – двадцать пять минут про Сергея Палыча. Про то, как она не спала. Про то, как написала заявление, но потом забрала. Про то, как коллеги её поддержали, а одна – Зинка – не поддержала, и с тех пор Катя с Зинкой не разговаривает.
Я слушала. Кофе совсем остыл. Пирожное на тарелочке – с мятой – засохло по краям.
– Ну а у тебя-то что? – спросила Катя в конце. – Нормально же?
– Нормально, – сказала я.
Нормально. Маму переводят в реанимацию, на работе сокращают, Олег приходит каждый вечер серый от усталости. Нормально.
Я вышла из кафе. Шла по Советской. Июнь, тополиный пух, жара. Пальцы холодные – всегда холодные, даже летом. Кольцо крутила.
Пришла домой. Взяла блокнот. Обычный, в клетку, за тридцать рублей. Открыла чистую страницу. Написала сверху: «Кать. Разговоры». Дата. Время начала. Время конца. Тема – о ком. Перебивания.
И записала первый.
«6 июня. Звонок. 42 минуты. О маме – 4 мин. О Кате (спина) – 38 мин. Перебиваний – 1».
«8 июня. Кафе. 55 минут. О работе (моей) – 3 мин. О Кате (увольнение 2 года назад) – 25 мин. О Кате (разное) – 27 мин. Перебиваний – 2».
Я смотрела на цифры. Потом закрыла блокнот. Убрала в ящик тумбочки. Подумала: это ненормально. Хронометрировать дружбу. Записывать минуты. Кто так делает.
Но блокнот не выбросила.
Неделя. Четыре разговора – два звонка и две встречи. Я записывала всё. Не при Кате – потом, дома, по памяти. Но память у меня хорошая. Профессиональная. Двадцать лет записываю показания: давление, пульс, температура. Цифры – моя работа.
Третий разговор – с Наташей. Мы втроём сидели в «Берёзке». Наташа – моя коллега по больнице. Мы не близкие подруги, но она хороший человек. Спокойная, внимательная. Слушает – молча. Не перебивает.
Я начала рассказывать про маму. Что стент стоит, но врачи говорят – надо наблюдать, что пока нестабильно, что я езжу к ней через день, час в одну сторону на автобусе, и что в реанимацию не пускают, и я сижу в коридоре на пластиковом стуле и жду, когда выйдет врач.
Минута. Полторы. Катя:
– Ох, Свет, я тебя понимаю! У меня бабушка лежала – вот прям так же! Мы тоже мотались, тоже ждали! Это было лет десять назад, зимой, холод дикий, я в сапогах промокших –
Двенадцать минут про бабушку. Я замолчала. Наташа смотрела на меня через стол. Потом – на Катю. Потом – снова на меня.
Катя не заметила.
Когда Катя ушла в туалет, Наташа наклонилась ко мне:
– Она тебя вообще слышит?
Я крутила кольцо.
– Она не специально, Наташ. Она такая.
– «Такая» – это не оправдание. Ты про маму говоришь, а она – про бабушку, которая лежала десять лет назад.
Я записала этот разговор в блокнот вечером. «12 июня. Кафе, втроём. Обо мне (мама) – 1,5 мин. О Кате (бабушка) – 12 мин. О Кате (работа, сумка, маникюр) – 34 мин. Перебиваний – 2. Наташа заметила».
Четвёртый разговор – звонок. Катя позвонила сама. Рассказывала про соседку, которая затопила – двадцать три минуты. Я вставила одно предложение: «Кать, мне завтра к маме, переживаю». Катя: «Ой, ну передавай привет! А вот эта соседка, представляешь –» И ещё девять минут про соседку.
Перебивание – одно. Но какое. Мама – в реанимации. «Передавай привет».
Вечером я открыла блокнот. Подвела итог.
Четыре разговора за неделю.
Общее время: четыре часа двадцать минут.
О Кате: три часа пятьдесят минут.
Обо мне: тридцать минут.
Перебиваний моих тем: восемь.
Из тридцати минут «моих» – ни один разговор Катя не дослушала до конца. Ни один.
Я показала блокнот Олегу.
Он читал молча. Водил пальцем по строчкам. Потом закрыл.
– Покажи ей.
– Она обидится.
– А ты – не обижаешься?
Я не ответила. Убрала блокнот в ящик. Легла. Смотрела в потолок.
Тридцать лет дружбы. С четвёртого класса. Катя помогала мне с математикой. Я ей – с русским. Мы вместе плакали, когда умерла наша учительница Вера Павловна. Вместе ходили на выпускной. Катя была свидетельницей на моей свадьбе. Я – на её. Мы знали друг о друге всё. Или я думала, что знали.
Пять лет назад я начала замечать. Не сразу – постепенно. Как трещина на стене. Сначала не видишь, потом – тонкая линия, потом – шире, шире. И уже не закрасишь.
Три раза за последний год мне было по-настоящему плохо. Три. Когда мама попала в больницу в первый раз. Когда Олегу задержали зарплату на два месяца и мы сидели без денег. Когда Маслова сказала про сокращение. Три раза я звонила Кате. Три раза она – не дослушала. Ни одного.
А я её слушала. Каждый день. Про спину, про шефа, про Зинку, про соседку, про подушку, про маникюр, про сумку, про Маркелова, про бабушку. Каждый день. Годами.
Блокнот лежал в ящике. Ждал.
Катя позвонила в субботу. Голос бодрый, весёлый.
– Светка! Не поверишь, какую сумку я купила! На распродаже! Семь тысяч вместо двенадцати! Кожа, натуральная, ремешок регулируется –
Двадцать минут. Про сумку. Про цвет – терракотовый. Про подкладку – замшевая. Про ремешок – с карабином. Про то, как продавщица сказала, что последняя, и Катя прям выхватила из рук у другой покупательницы.
Потом – пауза. Глоток чего-то. И:
– А ты чего такая тихая?
Я сидела на кровати. Блокнот в руке. Кольцо на пальце крутилось.
– Кать, хочу поговорить. Серьёзно.
– Ну давай! – голос радостный. Готовый. Она думала – я расскажу сплетню. Или проблему, которую она перебьёт через минуту.
– Я заметила кое-что. Давно. И хочу –
– Ой, подожди, Свет! Мне тут Ленка написала, секунду – прочитаю. Ага. Нет, ерунда. Давай, что ты хотела?
Перебила. Через полторы минуты. Я посмотрела на блокнот.
– Кать, дослушай. Не перебивай. Пожалуйста.
Тишина. Непривычная. Катя не привыкла к слову «не перебивай». Я его никогда не произносила. За тридцать лет – ни разу.
– Ладно, – сказала она. Настороженно.
Я открыла блокнот.
– Я неделю записывала наши разговоры. Не специально. То есть специально, но не чтобы обидеть. Чтобы понять – мне кажется или нет. Вот цифры.
– Какие цифры, Свет?
– За неделю мы с тобой разговаривали четыре часа двадцать минут. Четыре встречи и звонка. Из них три часа пятьдесят минут – о тебе. О твоей спине, о Маркелове, о бабушке, о сумке, о соседке, о Сергее Палыче, о Зинке, о подушке. Три часа пятьдесят. Обо мне – тридцать минут. За всю неделю. И из этих тридцати ты перебила восемь раз. Восемь, Кать.
Тишина. Я слышала её дыхание в трубке.
– Ты что – засекала? – голос изменился. Тихий. Растерянный.
– Да. Потому что иначе ты не поверишь. Когда я говорю «ты меня не слушаешь» – это эмоция. А вот – цифры. Четыре и тридцать. Тридцать и восемь.
– Свет, это как-то –
– Ненормально? Может быть. Но вот что ещё ненормально. Когда маме стало плохо – я тебе позвонила. Ты слушала четыре минуты. Четыре. Потом – сорок минут про свою спину. А мама – в реанимации. И ты даже не спросила потом, что врач сказал. Ни разу.
– Я спрашивала!
– Нет, Кать. Не спрашивала. У меня записано. Шестое июня, сорок две минуты, о маме – четыре, о спине – тридцать восемь. Следующий разговор – восьмое. О маме – ноль. Ноль, Кать. Двенадцатого – мы с Наташей – я начала рассказывать, ты перебила через полторы минуты и двенадцать минут говорила про бабушку. Четырнадцатого – я сказала «завтра к маме, переживаю». Ты ответила «передавай привет» и продолжила про соседку. Девять минут.
Я замолчала. Пальцы белые – кольцо прижала к фаланге. Сердце стучало, но голос был ровный. Как на работе – когда диктуешь показания врачу. Давление, пульс. Факты.
– Тридцать лет я тебя слушаю, – сказала я. – Каждый день. Про всё. И рада слушать. Но я хочу, чтобы и ты меня слышала. Хотя бы иногда. Хотя бы когда маме плохо. Хотя бы пять минут без перебивания. А ты – не можешь. Или не хочешь. Я не знаю, что из двух хуже.
Пауза. Длинная. Секунд двадцать.
– Я не специально, Свет, – тихо.
– Я знаю, что не специально. Поэтому записала. Чтобы ты увидела.
– Это как-то жестоко. Блокнотик. Минуты. Как будто я – пациент.
– Нет. Как будто ты – подруга, которая не слышит. И я не знала, как по-другому показать.
Катя молчала. Я слышала, как она шмыгнула носом.
– Мне надо подумать, – сказала она.
– Хорошо.
Положила трубку. Блокнот на кровати, раскрытый. Цифры столбиком. Аккуратные, ровные. Как показания на листе назначений.
Я закрыла его. Убрала в ящик.
Олег стоял в дверях. Слышал. Не весь разговор – конец.
– Как? – спросил он.
– Не знаю.
Он сел рядом. Не обнял – просто сел. Рядом.
Я смотрела в окно. Тополиный пух летел. Июнь. За окном – двор, качели, дети. Всё обычное. Всё как всегда.
Только внутри было пусто. Не плохо – пусто. Как после смены. Когда двенадцать часов на ногах и садишься наконец – и не чувствуешь ничего. Ни усталости, ни облегчения. Просто тихо.
Олег говорил – я после Кати как выжатая. А сейчас – нет. Не выжатая. Просто тихая.
Прошло два месяца. Катя перезвонила через неделю после того разговора. Голос осторожный, непривычный. Будто пробовала воду ногой – холодная или нет.
– Свет, как мама?
Я рассказала. Семь минут. Она слушала. Не перебила ни разу. Я заметила – и мне стало от этого ещё тяжелее. Потому что она старалась. Видно было – старалась. Как ребёнок, которого попросили сидеть тихо. Сидит, но подпрыгивает.
Через десять минут – опять про себя. Про новое МРТ. Про грыжу, которую нашли. Привычка. Как рефлекс.
Теперь мы общаемся реже. Раз в две недели. Не каждый день, как раньше. Катя пишет в мессенджер – короткие сообщения. «Как ты?» «Как мама?» Я отвечаю. Коротко. Она присылает фото сумки. Я ставлю сердечко.
Тридцать лет – и сердечко в мессенджере.
Когда мне плохо, я звоню Наташе. Наташа слушает. Молча. До конца. Не перебивает. Не переводит на себя. Просто слушает. И потом говорит: «Свет, что я могу сделать?» Не «а у меня тоже», а «что я могу сделать». Разница – как между уколом и капельницей. Одно – быстро и больно. Другое – медленно, но помогает.
Олег говорит – я стала спокойнее. Может быть. Блокнот я больше не веду. Он лежит в ящике тумбочки. Иногда я открываю – смотрю на цифры. Четыре двадцать и тридцать. Тридцать минут за неделю. Из тридцати лет.
Иногда скучаю по той Кате, которая сидела со мной у окна в «Берёзке» и слушала. Или мне казалось, что слушала. Тридцать лет – и я не уверена, было ли это хоть раз. Или я просто привыкла к её голосу. К её рукам, которые размахивают. К её смеху на всё кафе. К тому, что она – есть. Рядом. Громкая, тёплая, своя. Только – не слышит.
Перегнула я с блокнотом? Хронометрировать дружбу – это ненормально? Или иногда цифры – единственный способ показать человеку то, что он не слышит словами?