- Я же ясно сказала: нам она больше не нужна. Усыпите. Деньги есть.
Женщина стояла посреди приёмной клиники «ЗооДом» и смотрела на Наташу так, как смотрят на нерасторопного кассира в супермаркете. Шуба у неё была настоящая, лисья, рыжая, почти в тон тому, кто сидел у её ног в переноске. Пальцы с маникюром держали ручку дорогой сумки. Мужчина за её спиной молчал, разглядывая стенд с расписанием прививок.
Наташа, то есть Наталья Сергеевна Кравцова, пятидесяти одного года, ветеринар и хозяйка этого небольшого заведения, стояла по другую сторону стойки и смотрела на переноску. Оттуда на неё глядела рыжая морда с большими карими глазами. Корги. Молодой, может, года два, не больше. Ухо стояло торчком, второе чуть завалилось набок. Хвост не виден, но Наталья Сергеевна знала: там обрубочек, и он сейчас точно не вилял.
- Почему? - спросила она.
- Что «почему»? - переспросила женщина в шубе. Голос у неё был такой, каким говорят люди, привыкшие к тому, что всё решается быстро.
- Почему вы хотите её усыпить?
- А вам это важно? Мы платим.
Наталья Сергеевна положила руки на стойку. Не скрестила, не убрала. Просто положила, как кладут, когда собираются стоять долго.
- Мне важно. Это моя клиника, и я решаю, какие процедуры здесь проводятся.
Мужчина за спиной женщины слегка кашлянул, но взгляд со стенда так и не снял.
- Наша дочь уехала учиться, - сказала женщина, чуть снизив тон, будто делала одолжение, объясняя очевидное. - Собака была её. Теперь за ней некому ухаживать. Мы много работаем. Летом у нас Европа, в декабре мы на Мальдивах. Куда нам её девать? В приют? Это жестоко, они там в клетках сидят. Мы люди цивилизованные.
- А усыпить здоровую собаку, значит, не жестоко?
Женщина прищурилась.
- Послушайте, вы ветеринар или активистка? Нам сказали, что это законно.
- Законно, - согласилась Наталья Сергеевна. Голос у неё был ровный. - Но я не буду этого делать.
Повисла пауза. В переноске что-то шевельнулось, потом оттуда донёсся тихий скулёж, такой осторожный, почти вопросительный. Как будто спрашивали: ну что там, долго ещё?
Женщина в шубе вздохнула с видом человека, которому приходится иметь дело с непрофессионалами.
- И что нам прикажете делать?
- Оставьте её мне.
- Как это?
- Вот так. Есть документ, - Наталья Сергеевна уже доставала бумагу из папки, которая лежала под стойкой, будто ждала именно этого момента. - Подпишите, и собака официально переходит в мои руки. Я найду ей дом.
Женщина взяла листок, пробежала по нему взглядом. Не читала, это было видно по тому, как быстро двигались её глаза. Просто убеждалась, что её фамилия в нужном месте.
- Здесь надо подписать?
- Вот тут, - Наталья Сергеевна поставила пальцем точку в нужной строке.
Ручка чиркнула по бумаге. Женщина в шубе подвинула переноску к стойке и развернулась.
- Паспорт на собаку у неё внутри, в кармашке, - бросила она уже на ходу, как бросают чек в мусорную корзину.
- Как её зовут? - спросила Наталья Сергеевна в спину.
- Рыжик. Или Лиса. Я уже не помню, Маша что-то называла.
Дверь закрылась. Мужчина так и не произнёс ни слова.
Наталья Сергеевна подошла к переноске, присела на корточки, открыла замок. Корги высунул морду, понюхал воздух, потом осторожно шагнул вперёд одной лапой, потом другой, огляделся и ткнулся носом ей в колено.
- Ну здравствуй, - сказала Наталья Сергеевна.
Запах в клинике был знакомый: хлорка, шерсть, немного корма «Дружок», который стоял в открытой пачке на полке. К этому запаху она давно привыкла, как привыкают к запаху собственного дома. Он был рабочий, живой, честный.
- Валя! - крикнула она в сторону двери, ведущей в коридор.
Из глубины клиники появилась помощница. Валентина Петухова, двадцать три года, светловолосая, с хвостом на затылке и привычкой жевать дужку очков, когда думала.
- Вот, - Наталья Сергеевна кивнула на корги. - Пока поживёт у нас. В боксе ему будет холодно, поставь лежанку в моём кабинете.
Валя присела перед собакой, та сразу же потянулась мордой к её руке.
- Ой, какой. Это кто?
- Пока не знаю, - ответила Наталья Сергеевна. - Документы в кармашке переноски, посмотри. Как зовут, сколько лет.
- А что с ним?
- Ничего с ним. Хозяева отказались.
Валя посмотрела на Наталью Сергеевну, потом снова на корги. Не стала ничего спрашивать. Она работала здесь полтора года и научилась читать по лицу хозяйки клиники.
- Ладно, - сказала она. - Пойдём, хороший.
Корги оглянулся на Наталью Сергеевну. Та уже шла к умывальнику, мыть руки. Смотреть в ту сторону, куда ушла шуба, она не стала.
Через час в клинику позвонили и записались на приём.
Их записали на четыре часа. Когда они пришли, было без пяти, и Наталья Сергеевна уже заканчивала осматривать кота с больным ухом. Котовладелица, пожилая женщина в пуховом платке, прижимала переноску к груди и объясняла, что кот, наверное, застудился, потому что спит на подоконнике.
- Не застудился, - сказала Наталья Сергеевна, - у него отит. Вот капли, вот схема. И на подоконник пускать можно, коты не простужаются от холода, это миф.
- Правда? - удивилась женщина.
- Правда.
Когда котовладелица ушла, Наталья Сергеевна вышла в приёмную. Там на скамейке у стены сидела молодая женщина, лет тридцати пяти, в сером пуховике. Рядом с ней сидел мальчик, лет восьми на вид, в синей куртке с нашивкой в виде динозавра. На полу между ними стояла широкая пластиковая переноска, такая большая, что в неё уместился бы среднего размера лабрадор.
Наталья Сергеевна посмотрела на переноску. Внутри лежала собака. Лохматая, светло-жёлтая, с сединой на морде. Она лежала на боку и смотрела перед собой. Не на людей, не на дверь, а просто прямо, как смотрят, когда уже нет сил крутить головой.
Мальчик держал через решётку переноски лапу собаки. Обеими руками. Крепко.
- Меня вызывали? - спросила Наталья Сергеевна.
Женщина встала. Глаза у неё были сухие, но такие, что было понятно: просто закончились слёзы, не потому что горя нет.
- Да. Я Оксана. Звонила полчаса назад. Это наша Белка. Ей двенадцать лет.
- Пойдёмте, - сказала Наталья Сергеевна.
Они прошли в смотровой. Мальчик нёс переноску сам, хотя та была ему тяжела, и Наталья Сергеевна не предложила помочь. Почувствовала: не надо.
На столе Белка лежала тихо. Оксана сказала, что у собаки рак, что диагноз поставили два месяца назад, что пробовали лечение, но оно только мучило. Что последние три дня она не встаёт, не ест, только пьёт немного воды.
Наталья Сергеевна слушала и одновременно осматривала собаку. Осторожно, двумя руками. Белка не сопротивлялась, только чуть дёрнула ухом.
- Ты всё правильно сделала, - сказала Наталья Сергеевна Оксане. - Это правильное решение.
Мальчик стоял у стола и смотрел на Белку. Потом сказал:
- А ей будет больно?
- Нет, - ответила Наталья Сергеевна. - Сначала она просто заснёт. Как обычно засыпают. А потом сердце остановится. Она ничего не почувствует.
Мальчик кивнул. Не заплакал, хотя нижняя губа у него дрожала.
- Можно я подержу её за лапу?
- Можно.
Он взял лапу. Белка повернула к нему голову, очень медленно, и лизнула ему запястье.
- Она меня узнаёт, - сказал мальчик. Не вопросом, а просто сказал, как говорят что-то важное вслух, чтобы оно точно было.
- Конечно узнаёт.
Оксана встала с другой стороны стола и положила руку на бок собаки. Она смотрела на мальчика, не на Белку. Наталья Сергеевна это заметила. Мать следила, как сын прощается. Не за собакой следила, за сыном.
- Белочка, - тихо сказал мальчик. - Белочка, ты хорошая. Ты самая хорошая. Ты не бойся.
Наталья Сергеевна готовила всё за спиной, у столика с инструментами. Привычными движениями, без спешки. Она делала это уже много раз за двадцать пять лет работы. Не привыкла. Нельзя привыкнуть к тому, что правильно делать больно.
Когда она повернулась с шприцем, Оксана посмотрела на неё. Наталья Сергеевна чуть качнула головой. Готова?
Оксана кивнула. Потом наклонилась к Белке и сказала что-то на ухо. Беззвучно, только губами. Наталья Сергеевна не смотрела на её лицо. Смотрела на лапу.
Всё заняло меньше минуты.
Мальчик стоял, всё держа лапу, даже когда уже было незачем держать. Потом тихо сказал:
- Она ушла?
- Да, - сказала Наталья Сергеевна.
Тогда он заплакал. Не громко, не навзрыд. Просто слёзы потекли молча, и он их не вытирал. Оксана обняла его, притянула к себе, и они оба немного постояли вот так, у этого стола, в тишине.
Наталья Сергеевна вышла за дверь. Встала в коридоре, прислонилась спиной к стене. Потолок был давно некрашеный, с небольшим пятном от старого протечения. Она смотрела на это пятно и дышала.
За дверью было тихо.
Потом дверь открылась, и вышли Оксана с мальчиком. Переноску несла мать. Мальчик шёл рядом и держал её за руку.
- Спасибо, - сказала Оксана.
- Не за что, - ответила Наталья Сергеевна, и это не было формальностью.
Уже у выхода мальчик вдруг остановился и обернулся.
- А вы давно работаете ветеринаром?
Наталья Сергеевна чуть удивилась вопросу.
- Двадцать пять лет.
Мальчик подумал.
- Это тяжело?
- Иногда. Но интересно. Почему спрашиваешь?
- Я просто думаю, - сказал он. - Думаю, что когда вырасту, тоже хочу так. Чтобы помогать им. Ну или чтобы уходили без боли. Белка не мучилась из-за вас.
Оксана стиснула его руку. Потом посмотрела на Наталью Сергеевну, и они обменялись взглядами, в которых не было никаких слов, но всё было сказано.
Они ушли.
Наталья Сергеевна вернулась в смотровой. Прибрала инструменты, протёрла стол. Делала всё медленно и тщательно. За этим столом сегодня было два корги, если считать первого, хотя первый до стола не добрался. Был рыжий живой, которого привезли убивать просто потому что так удобнее. И была Белка, которую принесли сюда потому что так было правильно, потому что любили и не хотели, чтобы мучилась.
Одно и то же слово. Совсем разные вещи.
Она вышла в коридор, прошла к своему кабинету, открыла дверь. Корги лежал на лежанке в углу, голова на лапах. Когда она вошла, поднял голову и уставился на неё.
- Что смотришь, - сказала Наталья Сергеевна. Не вопросом.
Она села за стол. Взяла паспорт, который Валя оставила на краю стола. Листнула. Собака была записана как «Лисичка», порода вельш-корги пемброк, окрас рыже-белый, год рождения соответствовал двум с половиной годам. Вакцинации все стояли, чипирована. Хозяева явно за этим следили, пока дочь была дома.
«Лисичка». Наталья Сергеевна закрыла паспорт.
- Ты не Лисичка, - сказала она вслух. Корги дёрнул ухом. - Лисичка это что-то мелкое и суетливое. Ты не такой.
Корги встал с лежанки, потянулся, подошёл к столу и сел рядом. Смотрел снизу вверх.
- Придумаем тебе нормальное имя, - сказала Наталья Сергеевна. - Потом.
Вечером, когда последний пациент ушёл и Валя убирала инструменты, Наталья Сергеевна сидела в кабинете с чашкой остывшего чая и думала. Это было её привычное время, часов в семь, когда клиника пустела, свет в приёмной выключен, только в кабинете горела лампа, и запах хлорки уже немного выветрился, и оставалась просто шерсть и немного тот особенный живой запах, который есть в любом помещении, где живут животные.
Корги лежал у её ног. Не просился на улицу, не скулил, просто лежал, как будто решил для себя, что здесь теперь его место.
Наталья Сергеевна думала: куда его. У неё дома кот, Семён, двенадцати лет, который к посторонним относится как к личному оскорблению. В приют? Можно, но приют это приют, там много собак, много шума, там хорошо умеют кормить, но не умеют держать за лапу просто так, без повода.
Валя заглянула в дверь, не входя.
- Наталья Сергеевна, я заканчиваю. Вам помочь что-нибудь?
- Нет, иди. - Наталья Сергеевна отхлебнула холодный чай и поморщилась. - Слушай, Валь. Подожди минуту.
Валя вошла, прислонилась к дверному косяку.
- У тебя же бабушка одна живёт? Ты мне как-то говорила.
- Да. Зоя Матвеевна. Это мамина мама.
- Далеко?
- Да нет, на Ленина, это минут двадцать на автобусе. А что?
Наталья Сергеевна посмотрела на корги. Тот поднял голову, посмотрел на неё, потом на Валю.
- Она как сейчас? Ты говорила, дед умер у неё недавно.
Валя помолчала. Жевала дужку очков, хотя очки были у неё на носу.
- В марте, - сказала она. - Они сорок семь лет прожили вместе. Я когда прихожу, она вроде нормально, чай ставит, разговаривает. А потом понимаешь, что она просто за этим занята, чтобы не молчать. Сидит у окна, смотрит. Соседка говорит, она почти не выходит. Раньше всегда в магазин ходила сама, а теперь попросила, чтобы продукты привозили. Говорит, незачем.
- Незачем выходить?
- Незачем вообще. - Валя поправила очки. - Я маме говорю, а мама говорит: оставь её, пусть привыкает. Но это не привыкание, это что-то другое. Она как будто выключилась.
Наталья Сергеевна снова посмотрела на корги.
- А если мы ей вот этого отвезём?
Валя перевела взгляд на собаку. Корги, почуяв внимание, встал и помахал хвостом-обрубочком.
- Она никогда собак не держала, - сказала Валя медленно. - У них дед хотел, а бабушка всегда говорила: хлопоты, шерсть, выгуливать. Она аккуратная очень, у неё дома всё по полочкам.
- Тем лучше, - сказала Наталья Сергеевна. - Значит, порядок умеет держать. Собаку тоже надо по расписанию: покормить, выгулять, поиграть. Это структура. Это причина встать утром.
Валя молчала. Смотрела то на Наталью Сергеевну, то на корги.
- Она откажется, - сказала она наконец.
- Наверное. Но ты привези её сюда. Или отвези его к ней. Пусть только посмотрит.
- А если она разозлится?
- На меня, что ли? Ничего, пусть.
Валя неожиданно усмехнулась.
- Вы знаете, - сказала она. - Она в последнее время какая-то... не злая, нет. Просто далёкая. Как будто она здесь, а думает где-то там. - Она качнула головой в неопределённом направлении. - Мне страшно иногда.
- Знаю, - сказала Наталья Сергеевна. - Поэтому и говорю.
Валя ещё немного постояла в дверях, потом сказала:
- Хорошо. В субботу я к ней еду. Можно, возьму его с собой?
- Можно.
Когда Валя ушла, Наталья Сергеевна ещё долго сидела за столом. Корги снова лёг у её ног и задремал. Она слушала, как он дышит, мерно и глубоко, и думала об Оксане с сыном. О том, как мальчик держал лапу. О том, что он сказал: хочу помогать им. Или чтобы уходили без боли.
Она не помнила, когда сама приняла это решение: двадцать пять лет назад, в первый день работы, когда выпускница ветеринарного факультета Наташа Кравцова впервые сделала что-то важное, что не могла сделать для животного ни одна другая вещь в мире. Или не тогда, а позже. Или не было решения вовсе, просто шла, и оказалась здесь, в этом кабинете, с этим запахом, с этой работой.
Она взяла ручку и на чистом листе бумаги написала: «Август». Посмотрела. Хорошее имя. Тёплое, немного старомодное. Совсем не собачье, и именно поэтому подходило.
- Август, - сказала она вслух.
Корги поднял голову, посмотрел на неё и снова положил на лапы.
- Вот и познакомились, - сказала Наталья Сергеевна.
Суббота выдалась холодная, с ветром. Валя позвонила с утра и сказала, что едет к бабушке, и что взяла Августа, и что немного волнуется.
- Не волнуйся, - сказала Наталья Сергеевна.
- Легко говорить, - ответила Валя. - Она вчера сказала мне по телефону, что в магазин опять не ходила. Просто не встала с дивана. Говорит: а зачем.
- Вот именно, - сказала Наталья Сергеевна. - Вот именно «зачем». Езжай.
Дом у Зои Матвеевны был пятиэтажный, кирпичный, таких в городе много, с железными перилами на лестнице и запахом кошки с третьего этажа. Квартира на втором. Валя позвонила, подождала, позвонила ещё раз.
Дверь открыла маленькая женщина в байковом халате. Лет семидесяти пяти, не старее, но выглядевшая старше: сутулилась чуть, и этот наклон вперёд был не от возраста, а от чего-то другого, от тяжести, которая внутри. Волосы убраны в аккуратный пучок, лицо умытое, но без выражения, как лицо человека, которому всё равно, что он видит перед собой.
- Валюша, - сказала она.
- Здравствуй, ба.
Валя вошла. Август шёл рядом на поводке, и в первую секунду Зоя Матвеевна его просто не увидела, заглядывала за Валину спину: одна пришла или с кем.
- Бабушка, - сказала Валя, - я вот привезла тебе... познакомиться.
Зоя Матвеевна опустила взгляд. Август сидел у Валиной ноги и смотрел на неё снизу вверх. Серьёзно, внимательно, как умеют смотреть только корги.
Несколько секунд было тихо.
- Это что? - спросила Зоя Матвеевна.
- Корги. Собака такая. Августом зовут.
- Я вижу, что собака. - Голос у Зои Матвеевны был ровный, не сердитый, просто такой, каким говорят люди, у которых силы тратятся только на самое необходимое. - Зачем?
- Зайдём сначала, ба, а то холодно в подъезде.
Зоя Матвеевна посторонилась. В квартире было чисто, это бросалось в глаза сразу: чисто, прибрано, всё на месте. Буфет с посудой, фотографии на стене, вязаная салфетка под телефоном. Всё на своих местах, как было, наверное, и год назад, и десять лет назад. Только в углу у дивана стоял мужской тапочек, один, без пары, и было непонятно, то ли его специально оставили, то ли просто не заметили.
На кухне Зоя Матвеевна поставила чайник. Делала это не глядя, привычно, как делают, когда пришёл кто-то свой.
- Ты снова с этой своей работой, - сказала она. - Зачем мне собака? Я не умею с ними.
- Научишься, - сказала Валя.
- Научусь. Как же. - Зоя Матвеевна достала чашки. - Мне семьдесят три. Я его переживу или нет?
- Он молодой, ба. Ему два с половиной.
- Тогда он меня переживёт. И что с ним будет?
- Тогда возьму я. Или Наталья Сергеевна, это моя хозяйка, она его и принесла, она найдёт.
Август всё это время сидел в прихожей. Потом тихо прошёл в кухню, сел у стола и стал наблюдать. Он вёл себя так, как ведут себя умные собаки в чужом доме: не навязывался, не лез под ноги, просто был рядом.
Зоя Матвеевна не смотрела на него.
- Шерсть везде будет, - сказала она.
- Буду помогать убирать, ба.
- И гулять с ним. Я на улицу не выхожу теперь.
- Зато выйдешь.
- Незачем мне выходить.
- Ему зачем. Раза три в день хотя бы.
Зоя Матвеевна налила чай. Поставила перед Валей чашку, сама присела напротив. Август подошёл к ней, понюхал край халата и осторожно положил голову ей на колено.
Зоя Матвеевна опустила на него взгляд. Рука её лежала на столе, и она не убрала её, не отодвинулась. Просто смотрела.
- Тяжёлый, - сказала она.
- Корги вообще коренастые. Лапы коротенькие, а тело серьёзное.
- Вижу. - Пауза. - Рыжий.
- Да, рыже-белый, это их цвет.
Август не двигался. Дышал тихо. Глаза у него были прикрыты.
Зоя Матвеевна медленно опустила руку. Погладила его по голове. Один раз, осторожно, как гладят что-то незнакомое.
- Я не справлюсь, - сказала она. - Куда мне. Я и сама скоро помирать.
- Ба, - тихо сказала Валя.
- Что «ба». Правда. Дед вон, сорок семь лет вместе, и ушёл. Я думала, мы так вместе и будем, а оказалось. - Она замолчала. Палец продолжал машинально водить по рыжей голове. - Пусто теперь. Встаю утром, а зачем?
- Вот именно, - сказала Валя. Точь-в-точь, как Наталья Сергеевна. - Вот именно: зачем. А теперь есть зачем.
Зоя Матвеевна посмотрела на неё. Потом снова на Августа. Тот приоткрыл один глаз, потом другой, и посмотрел на неё снизу вверх. Не умоляющим взглядом, как бывает у собак, которые просят. Просто смотрел. Спокойно и прямо.
- Как его зовут, ты сказала?
- Август.
- Август, - повторила Зоя Матвеевна. Подумала. - Странное имя для собаки.
- Ему подходит.
- Август. - Она снова погладила его. - Ну Август так Август.
Валя позвонила Наталье Сергеевне в понедельник утром.
- Она его оставила.
- Знаю, - сказала Наталья Сергеевна.
- Вы знали?
- Предполагала. Как она?
- Позвонила мне вчера вечером сама. Первый раз за два месяца звонит сама. Говорит, что он не хотел есть из миски. Миску я купила в зоомагазине на углу, белую, красивую. А он нюхает и смотрит. Я ей говорю: может, проголодается, поест. Она говорит: нет, он голодный, у него живот урчит, я слышу. Поставила ему в итоге в старую дедову тарелку, глубокую такую, синюю. Сел и съел всё.
Наталья Сергеевна засмеялась. Не громко, просто так вышло.
- Вот видишь.
- Утром звонит мне снова. Говорит: мы погуляли.
- Мы?
- Мы. Она вышла с ним в восемь утра. Говорит, он тянул к парку, пришлось идти. Там дорожки посыпаны песком, скользко не было. Говорит, полчаса гуляли.
- Хорошо.
- Наталья Сергеевна, она два месяца на улицу не выходила. Два месяца.
- Знаю, Валь.
- Я думала, это не сработает. Я думала, она рассердится и выставит нас обоих.
- Она могла рассердиться. Но она увидела его, и он к ней пришёл. Сам. Не к тебе, к ней. Они сами выбирают.
Был ещё один звонок, дней через десять. Валя сказала, что бабушка просит Наталью Сергеевну приехать. Не потому что с Августом что-то не так, а просто: хочет сказать спасибо.
Наталья Сергеевна приехала в среду, после последнего приёма. Поднялась на второй этаж, позвонила. Дверь открыла Зоя Матвеевна, уже не в халате, а в домашнем платье, тёмно-синем, с белым воротником. Это была другая деталь, и Наталья Сергеевна её заметила.
Август был тут же, в прихожей, и встретил Наталью Сергеевну так, как встречают старых знакомых: без визга, без прыжков, просто подошёл, понюхал руку, позволил погладить.
- Проходите, - сказала Зоя Матвеевна. - Чай поставила.
В кухне было всё то же самое: буфет, чашки, вязаная салфетка. Только на подоконнике стоял поводок, свёрнутый аккуратно кольцом, и лежала маленькая резиновая игрушка в виде уточки.
Наталья Сергеевна присела к столу. Зоя Матвеевна разлила чай и тоже присела. Август устроился под столом, у ног хозяйки.
- Вы, значит, ветеринар, - сказала Зоя Матвеевна. Не вопросом, просто уточняла.
- Да.
- И это ваша клиника?
- Моя.
- Валюша говорит, вы его от беды спасли.
- Да ничего особенного, - сказала Наталья Сергеевна.
- Особенного, не особенного, а вот. - Зоя Матвеевна посмотрела вниз, туда, где Август лежал у её ног. - Я после деда совсем потерялась. Сорок семь лет, вы понимаете. Мы в восемнадцать с ним начали. Я ещё в техникуме была, он уже работал. Думала: ну вот, наживём, обустроимся, как-то так. И нажили, и обустроились, и вырастили. А потом он раз, и вот. Сердце. Быстро. Я даже не успела.
Она говорила спокойно. Не плача, не с надрывом. Просто рассказывала, как рассказывают то, что уже обдумано много раз.
- Я лежу, смотрю в потолок. Думаю: ну и что теперь. Годы пожитые, внучка взрослая, Валюша хорошая, да. А всё равно. Смысл-то в чём, если его нет. Вставать, готовить, зачем. Убирать, зачем. Шла бы куда, так незачем идти. - Она потрогала ручку чашки. - А тут этот.
- Август, - сказала Наталья Сергеевна.
- Август. Странное имя. Но теперь привыкла. - Зоя Матвеевна чуть улыбнулась, и это было первой улыбкой с начала разговора. - Он будильника не знает, а встаёт в семь. Приходит, лапой трогает, сопит. Не даёт лежать. Я говорю: погоди, голова болит. Он смотрит. Я говорю: ну подожди немного. Он опять смотрит. В итоге встаю. Что делать.
- Да, они умеют, - сказала Наталья Сергеевна.
- В магазин теперь хожу. Корм у него специальный, «Дружок», Валюша сказала. В ларьке за углом нет, надо в «Нашем зоомагазине» на Советской. Вот и хожу. - Она пожала плечами, почти виновато. - И так, гуляем утром и вечером. Иногда и в обед, если он просит.
- Это хорошо.
- Хорошо. - Зоя Матвеевна опять помолчала. Потом сказала: - Вы знаете, я вот что думаю. Дед мой, Иван Петрович, он бы рад был. Он всегда хотел собаку. Всю жизнь. А я не давала. Хлопоты, говорила. Шерсть, говорила. Некогда. - Она покачала головой. - А вот теперь.
Наталья Сергеевна ничего не сказала. Иногда лучше просто слушать.
- Вы за него деньги не берёте?
- Нет. Он же из клиники. Я вам его как будто в аренду даю, только бессрочно.
Зоя Матвеевна посмотрела на неё с чуть подозрительным видом.
- Это значит, можете забрать?
- Не заберу, - спокойно сказала Наталья Сергеевна. - Он ваш.
- Ну вот и хорошо. - Зоя Матвеевна взяла свою чашку. - А то я уже привыкла. И он привык. Он у меня теперь на кровать ложится. Валюша говорит: нельзя. А я говорю: это моя кровать, и я сама решаю, кому на ней лежать. Согласны?
- Полностью, - сказала Наталья Сергеевна.
Август под столом шевельнулся и вздохнул. Длинно, глубоко, как вздыхают, когда хорошо.
Наталья Сергеевна ехала обратно в клинику на автобусе. Сидела у окна, смотрела на улицу. Ноябрь уже хозяйничал по-настоящему: деревья стояли голые, лужи успели замёрзнуть и стать серыми. Прохожие торопились, воротники подняты, руки в карманах.
Она думала о том, что у неё сегодня было: утром кот с отитом, потом мальчик с Белкой, потом этот рыжий в переноске, потом Оксана с сыном, а вот теперь Зоя Матвеевна с чаем и вязаной салфеткой.
Она думала ещё о том, что Оксанин сын хочет стать ветеринаром. Маленький, восемь лет, только что попрощался с Белкой, и уже думает вперёд. Не «никогда больше не заведу собаку», а «хочу помогать им». Она в детстве тоже так думала. Наверное, именно таким и начинается призвание: не с решения, а с чувства, которое объяснить нельзя, но уйти от него невозможно.
Автобус затормозил на светофоре. В окне напротив отражалось её лицо, и она мельком на него посмотрела. Обычное лицо. Пятьдесят один год, морщины у глаз, волосы в хвосте, усталость к вечеру. Ничего особенного.
Но что-то в этом дне было важное. Что-то, что она не могла точно назвать, но что лежало внутри тихо и устойчиво, как лежит что-то, что встало на своё место.
Двадцать пять лет она думала, что лечит животных. Давала уколы, назначала таблетки, зашивала раны. Находила онкологию у тех, кого приносили с «просто вялый стал», правильно ставила диагнозы и иногда ошибалась. Выхаживала котят, которых подбирали с улицы. Говорила «нет» тем, кому говорить «нет» было необходимо.
Но сегодня она вдруг ясно увидела: не только животных.
Она лечила и мальчика, который держал лапу Белки. Не от болезни лечила, нет. От чего-то, что бывает хуже болезни: от разрушительного ощущения, что любовь ничего не значит, что всё уходит просто так, бессмысленно и зря. Она показала ему, что уйти можно с теплом. Это он запомнит, она была уверена. Не сейчас, а потом, через много лет, когда снова придётся кого-то отпускать, он это вспомнит.
И Зою Матвеевну. Которая два месяца смотрела в потолок и не видела причины вставать. А теперь в семь утра идёт в парк, потому что кто-то маленький и рыжий стоит рядом и сопит.
И себя, наверное, тоже. Хотя об этом она думала меньше всего.
Автобус тронулся. Наталья Сергеевна убрала взгляд от окна и посмотрела на руки. Руки как руки. Немного от раствора шершавые, ногти коротко острижены, на правом запястье отметина от старого укуса, это был кот, пять лет назад, в момент болевого шока ударил зубами глубоко. Кот потом пошёл на поправку. Отметина осталась.
Профессиональный знак. Можно было бы обидеться, но она привыкла к этим небольшим следам. Каждая работа оставляет следы.
В пятницу вечером Валя задержалась после смены, прибирала в процедурной. Наталья Сергеевна писала отчёт за неделю, зевала, скрипела ручкой. Они почти не разговаривали, просто каждая делала своё, и это было хорошее молчание, рабочее.
- Наталья Сергеевна, - сказала Валя из-за стены.
- Ну?
- Бабушка мне вчера позвонила.
- Что-то с Августом?
- Нет, всё нормально. Она говорит... - Валя появилась в дверях, вытирала руки о полотенце. - Она говорит, сегодня шли с ним мимо парка, там лавочки, она остановилась, присела. Он сел рядом, она его обняла. Говорит, сидела и думала про деда. И первый раз не плакала. Просто думала, и было хорошо. Говорит, раньше как вспомнит, так сразу давит что-то тут. - Валя показала на грудь. - А тут нет. Сидит, обнимает его, и ничего не давит.
Наталья Сергеевна отложила ручку.
- Хорошо, Валь.
- Я вам хочу сказать спасибо.
- Это не я. Это он.
- Вы его не усыпили, - сказала Валя.
- Я просто сделала то, что было правильно.
Валя немного помолчала, потом кивнула.
- Вы знаете, я иногда думаю: когда я к вам устраивалась, мне мама говорила, ну что это за работа, что это за клиника маленькая. Иди в большую больницу, там зарплата нормальная. А я вот не пошла.
- Почему?
- Не знаю. - Валя пожала плечами. - Здесь правильно как-то. Не знаю, как объяснить. Здесь что-то настоящее происходит, вот. - Она смущённо улыбнулась. - Я вам наговорила, наверное.
- Нет, - сказала Наталья Сергеевна. - Не наговорила.
Она опять взяла ручку, но писать не стала. Просто смотрела в окно, за которым был обычный вечер: фонари, голые ветки, кто-то с пакетами шёл по тротуару.
«Здесь что-то настоящее происходит».
Это было сказано точно.
Через неделю позвонила Оксана. Не по поводу Белки, нет. Просто чтобы сказать, что они думают завести нового щенка. Не сейчас, через несколько месяцев. Что Тима, её сын, каждый вечер рассматривает породы и читает о них в детских книгах по зоологии.
- Он говорит, что хочет опять дворнягу, - сказала Оксана. - Говорит, дворняги умнее.
- Так и есть, обычно, - согласилась Наталья Сергеевна.
- Спрашивает, может ли он к вам прийти посмотреть? Не на больных, просто... пообщаться. Он с прошлого раза вами очень впечатлился.
Наталья Сергеевна подумала.
- Пусть приходит в субботу утром. У меня тогда приём послабее.
- Правда? Он будет счастлив.
Тима пришёл в субботу без четверти десять, раньше срока. В той же куртке с динозавром. Мать привела его до двери и сказала, что подождёт в кафе через дорогу, что сын сам справится.
Он справился. Ходил по клинике тихо и серьёзно, не трогал ничего без разрешения, задавал вопросы осторожно, как будто боялся спросить лишнего.
- А вы когда впервые операцию делали?
- На третьем курсе, практика.
- Страшно было?
- Очень.
- А сейчас бывает страшно?
- Бывает. Когда сложный случай, когда не знаешь, получится или нет.
Тима кивнул. Записал что-то в телефон, хотя Наталья Сергеевна и не заметила, что он его держал.
- А как учиться? Долго?
- Шесть лет в институте, потом ещё практика. Долго.
- Я успею, - сказал он без хвастовства, просто констатировал факт.
В это время привезли кота с травмой лапы, и Наталья Сергеевна сказала Тиме: можешь подождать в приёмной. Но он попросил:
- Можно я посмотрю? Я не буду мешать.
Она подумала и сказала: можно, только стой у стены.
Он стоял у стены всё время, пока она осматривала кота. Не ёрзал, не отворачивался, когда было некрасиво смотреть. Смотрел внимательно и молчал.
Когда хозяин ушёл с назначениями, Тима сказал:
- У него была не сломана лапа, да? Вывих?
- Разрыв связок, немного другое. Но ты правильно заметил, что не перелом.
- По тому, как он наступал?
- По тому, как наступал, и как реагировал при осмотре.
Тима снова что-то записал в телефон.
- У меня ещё вопрос.
- Спрашивай.
- Белка... - он произнёс имя без паузы, без изменения голоса, но что-то за этим именем всё равно было слышно. - Она уходила, понимала, что происходит?
Наталья Сергеевна посмотрела на него. Восемь лет, серьёзный взгляд за стёклами очков. Купил очки, не знала.
- Да, - сказала она честно. - Они понимают. Не так, как мы понимаем, другим образом. Но чувствуют: рядом свои, не страшно. Это самое важное.
Тима помолчал.
- Значит, ей было хорошо, - сказал он наконец. Именно «хорошо», не «не страшно», не «не больно». «Хорошо».
- Да, - сказала Наталья Сергеевна. - Ей было хорошо.
Он кивнул, как будто получил ответ, который искал уже несколько недель.
Декабрь пришёл с первым снегом. В клинике «ЗооДом» пахло так же, как всегда: хлорка, шерсть, немного корм «Дружок», немного ещё чем-то неуловимым, живым, что всегда есть там, где за стенами сидят и ждут существа, для которых это место важно и немного страшно.
Наталья Сергеевна приходила в восемь, как всегда. Включала свет, ставила чайник. Смотрела на список на сегодня. Стандартный, с разным: кот на осмотр, собака на прививку, черепаха, у хозяйки тревога насчёт панциря. Черепахи всегда приходили с тревожными хозяйками, Наталья Сергеевна давно это заметила.
Жизнь шла как шла. Это было хорошо.
В середине декабря позвонила Валя и сказала:
- Бабушка просит вас снова приехать. Говорит, есть что сказать.
Наталья Сергеевна приехала в воскресенье. На этот раз Зоя Матвеевна открыла дверь в другом платье, бордовом, и с брошью. Наталья Сергеевна такой подробности не ожидала.
За столом на этот раз сидели трое: Зоя Матвеевна, Валя и сама Наталья Сергеевна. Август крутился тут же, побегал на кухне, потом ушёл в комнату и принёс оттуда игрушку-уточку, положил под стол и начал её грызть.
- Я вам пирог испекла, - сказала Зоя Матвеевна, ставя на стол тарелку. - Яблочный, с корицей. Я давно не пекла, почти с весны.
- Спасибо, - сказала Наталья Сергеевна.
Пирог был хороший. Домашний, с запахом, который помнишь из детства: корица и антоновка, и ещё что-то, что не передать словами, просто «бабушкин пирог», и всё.
Они пили чай, разговаривали. Зоя Матвеевна рассказывала, что сосед с третьего этажа видел, как она гуляет с Августом, и теперь тоже хочет взять собаку. Что они уже разговорились на улице, а то за двадцать лет в одном доме только здоровались.
- Представляете, - сказала она. - Двадцать лет. Здравствуйте да здравствуйте. А тут разговорились. Он, оказывается, раньше в том же районе жил, где мы с дедом первые годы снимали. Вот как бывает.
- Бывает, - согласилась Наталья Сергеевна.
Под столом Август похрустывал уточкой. Зоя Матвеевна периодически смотрела под стол и что-то говорила ему вполголоса. Не для других говорила, для него.
Когда чай был выпит и тарелка с пирогом опустела наполовину, Зоя Матвеевна вдруг сказала:
- Я хочу вам сказать кое-что, Наталья Сергеевна. Не обижайтесь, если получится коряво, я не мастер говорить.
- Говорите.
- Я думала, жизнь кончилась. Вот прямо так думала: ну и всё, что было, то было, теперь доживать. - Зоя Матвеевна смотрела на чашку, не на Наталью Сергеевну, но говорила твёрдо. - Не то что плохого желала себе, нет. Просто доживать. Ждать. Непонятно чего ждать, но ждать. Такое вот было.
Наталья Сергеевна слушала. Не перебивала.
- А теперь. - Зоя Матвеевна подняла взгляд. - Теперь утром встаю, потому что он ждёт. Потому что ему надо. Потому что он без меня не может, а я без него тоже уже никак. Вот как оно получилось.
Валя смотрела на бабушку и молчала. Глаза у неё были блестящие, но она не плакала.
- Я вот думаю, - продолжала Зоя Матвеевна, - дед мой хотел собаку, а я не давала. Может, это теперь для меня, что ли. Не для него уже, а для меня. Может, он оттуда как-то... ну, не знаю, неловко такое говорить. Но думаю иногда: а вдруг.
Она замолчала и слегка пожала плечами, как пожимают, когда говорят о том, во что, может, и не веришь до конца, но хочется верить.
- Пусть думаете, - сказала Наталья Сергеевна. - Это хорошая мысль.
Август выполз из-под стола с уточкой во рту, потёрся о ногу Зои Матвеевны и снова залез обратно.
- Вот, - сказала Зоя Матвеевна. - Видите. Он без меня не может.
- Вижу.
- Валюша, - сказала вдруг Зоя Матвеевна, - я тебе говорила: животные это хлопоты. Помнишь?
- Помню, ба, - сказала Валя.
- Ну вот. - Зоя Матвеевна повернулась к ней, и в голосе у неё было что-то тёплое и одновременно чуть смущённое. - Я ведь думала, жизнь кончилась. Ан нет, оказывается, есть тот, кто без меня не может. И мне без него, Валюша, никак.
Валя не сдержалась. Отвернулась к окну, к которому прилипли первые снежинки.
- Ба, - сказала она.
- Что «ба». Правда.
За окном тихо шёл снег. Первый настоящий снег в этом году, тот, что ложится и не тает. Фонарь на улице светил сквозь него жёлтым, и снег в этом свете выглядел почти золотым.
Наталья Сергеевна посмотрела на Валю, потом на Зою Матвеевну, потом на золотой снег за окном. Взяла чашку. Чай был уже совсем холодный, но она отпила всё равно.
Под столом Август хрустел уточкой. Спокойно и деловито, как человек, у которого всё хорошо и всё на своём месте.