В почтовом ящике лежало что-то красное. Я сначала подумала — реклама пиццы или очередная листовка про «распродажу конфиската». Достала, хотела скомкать и выбросить в урну у подъезда, но взгляд зацепился за жирный шрифт: «СУДЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ».
Руки не задрожали. Я работаю в лаборатории на заводе бытовой химии, у меня руки не дрожат даже когда я с кислотами работаю. Я просто замерла. Адрес был мой. Точнее, той самой «однушки» на окраине, которую мне оставила бабушка и которая, по легенде нашей семьи, стояла закрытой и «консервировалась» до лучших времен.
— Долг за водоснабжение и водоотведение... — прочитала я вслух, стоя посреди грязного подъезда. — Сорок восемь тысяч рублей.
Сорок восемь тысяч. За квартиру, где никто не живет. Где перекрыты краны. Где мы с мужем Игорем бываем раз в полгода, чтобы просто проверить, не потекли ли батареи.
Последний раз мы были там... я начала считать. В апреле. Сейчас ноябрь. Полгода. Игорь тогда ездил сам, сказал: «Лен, не тащись по пробкам, я гляну счетчики и пыль протру». Вернулся, сказал, что все сухо и чисто.
Я достала телефон. Набрала Игоря.
— Абонент временно недоступен.
Точно, у него планерка до двух.
Мозг, привыкший к анализу, начал подкидывать варианты. Прорыв трубы? Но тогда бы соседи снизу уже разнесли нам дверь. Ошибка в расчетах управляющей компании? Скорее всего. У нас в Волгограде коммунальщики любят рисовать цифры с потолка.
Я сунула бумажку в сумку. Надо ехать. Прямо сейчас. Я отпросилась у начальника смены, соврала, что у меня зуб разболелся. Не люблю врать, но чувство тревоги, липкое и холодное, уже начало подниматься от желудка к горлу.
Ехать было через весь город. В маршрутке пахло сырой одеждой и чьим-то дешевым табаком. Я смотрела в окно на серые панельки и пыталась вспомнить, где мои ключи от той квартиры. Они лежали в шкатулке в спальне. Но я их не взяла. Зачем? У меня есть дубликат в машине Игоря, а еще один комплект... Стоп. Еще один комплект был у Нины Витальевны, моей свекрови.
«На всякий пожарный, Леночка. Вдруг пожар, вдруг потоп, а вы на работе».
Логично. Она живет ближе, в трех остановках от той квартиры.
Подъезжая к дому, я увидела свет в окне. В моем окне на третьем этаже.
Это было странно. День, пасмурно, но не настолько темно, чтобы включать люстру. Может, отсвет от уличного фонаря? Нет, фонари еще не горят.
Я поднялась на третий этаж. Сердце билось ровно, но тяжело, как молот по наковальне. Подошла к своей двери.
Коврик.
Перед моей дверью лежал чужой коврик. Веселенький такой, с надписью «Welcome». У нас такого не было. У нас был старый, резиновый, черный.
Я нажала на звонок. Мелодия была та же — птичья трель. Хоть что-то родное.
За дверью послышались шаги. Тяжелые, шаркающие. Потом детский плач. Потом женский голос:
— Ну кто там еще? Саш, открой, у меня руки в тесте!
Замок щелкнул. Дверь открыл мужчина. В майке-алкоголичке, с татуировкой на плече. Незнакомый. Совершенно чужой мужик в моей квартире.
Мы смотрели друг на друга секунд пять.
— Вам кого? — спросил он, жуя зубочистку.
— Мне... — голос сел. Я прокашлялась. — Мне хозяйку. Или хозяина. Вы кто?
Мужик ухмыльнулся, облокотившись о косяк.
— Я тут живу. А вот вы кто, дамочка?
— Я — Елена. Собственница этой квартиры.
В глубине коридора появилась женщина. Полная, в фартуке, лицо красное от кухонного жара. Она вытирала руки полотенцем.
— Саш, кто там? Ой...
Она увидела меня и как-то сразу сдулась. Улыбка сползла, глаза забегали.
— Вы... вы Елена, да? Невестка Нины Витальевны?
Знаете, бывает момент, когда в голове складывается пазл. Не красивый, с пейзажем, а уродливый, где на картинке — чья-то гадкая рожа.
— Да, — сказала я очень тихо. — Я невестка. А вы кто? И что вы делаете в моей квартире?
— Так мы снимаем, — женщина вышла вперед, отодвинув мужа. — Уже давно. Третий год пошел. Мы же платим исправно, день в день! Нина Витальевна десятого числа всегда приходит, наличными забирает. Двадцать пять тысяч плюс коммуналка. Только вот в этом месяце...
— Стоп, — я подняла руку. — Сколько?
— Двадцать пять, — повторила женщина растерянно. — Мы просили скинуть, кризис же, но она ни в какую. Говорит, сыну помогать надо, у них ипотека, внуки...
У меня потемнело в глазах. Нет, я не упала, не закричала. Я просто прислонилась плечом к холодной стене подъезда.
Двадцать пять тысяч. Умножить на двенадцать. Умножить на три.
Девятьсот тысяч рублей. Почти миллион.
Миллион рублей, который прошел мимо нас. Мимо нашей ипотеки, которую мы тянем из последних сил, экономя на всем. Мимо моего лечения зубов, которое я откладываю второй год. Мимо моря, которое мои дети видели только на картинках.
— А... — я сглотнула ком в горле. — А коммуналка? Вы сказали, плюс коммуналка.
— Ну да, — кивнула женщина. — Мы отдаем Нине Витальевне по счетчикам. Она сказала, сама платит. У нее там льготы какие-то ветеранские.
Я достала из сумки красную бумажку.
— Вижу, как она платит. Сорок восемь тысяч долга за воду.
Женщина побледнела. Мужчина перестал жевать зубочистку и нахмурился.
— Слышь, мать, — сказал он жене. — Я ж говорил, мутная эта бабка. Квитанции не показывает, все "я сама, я сама".
— Так, — я выпрямилась. Злость, холодная и яростная, наконец-то вытеснила растерянность. — Собирайте вещи.
— В смысле? — взвизгнула женщина. — Куда?! Мы заплатили за месяц вперед! У нас договор!
— Покажите.
Они принесли договор. Обычный бланк, скачанный из интернета. В графе «Наймодатель» стояла подпись: Самойлова Н.В. И приписка от руки: «по доверенности от собственника».
— Доверенность есть? — спросила я, чувствуя себя следователем на месте преступления.
— Она показывала копию... — неуверенно протянул мужчина. — Ну мы ж люди простые, видим — ключи есть, сама бабушка божий одуванчик, фамилия та же...
Я никогда не давала свекрови доверенность. Никогда. Даже генеральную на машину не давала, не то что на квартиру.
— Это филькина грамота, — я швырнула листок на тумбочку. — У вас сутки. Завтра вечером я приду менять замки. Если вещи останутся — вынесу на помойку.
— Вы не имеете права! У нас ребенок! Зима на носу! — закричала женщина.
— Имею. Я собственница. А вы — никто. Вы здесь находитесь незаконно. Скажите спасибо, что полицию прямо сейчас не вызываю за взлом и проникновение.
Я развернулась и пошла вниз по лестнице. Лифт не стала ждать — мне нужно было движение, чтобы не взорваться.
В машине меня накрыло. Я сидела, вцепившись в руль, и выла. Без слез, просто сухой, животный вой.
Три года.
Три года мы с Игорем едим «макароны по-флотски» без мяса в конце месяца.
Три года я хожу в одном пуховике.
Три года Нина Витальевна приходит к нам в гости, пьет чай, жалуется на маленькую пенсию, берет у нас по тысяче-две «на лекарства». И в это же время кладет в карман наши двадцать пять тысяч ежемесячно.
А Игорь?
Эта мысль ударила больнее всего.
Он ездил проверять квартиру. Полгода назад. «Там чисто и сухо».
Он не мог не заметить чужие вещи. Запах еды. Детские игрушки.
Значит...
Я схватила телефон. Набрала мужа. Гудки шли бесконечно долго.
— Да, Ленусь? — голос бодрый, веселый. — Я уже освободился, еду домой. Купить хлеба?
— Ты знал?
— Что знал? — пауза. Слишком длинная пауза.
— Что твоя мать сдает мою квартиру. Что там живут какие-то Саша и Маша с ребенком. Что они платят ей миллион за три года, пока мы копейки считаем. Ты знал?
Тишина в трубке стала ватной. Я слышала, как он дышит. Слышала шум дороги на том конце.
— Лен, ну зачем ты так сразу... — голос Игоря изменился. Стал заискивающим, жалким. Тон провинившегося школьника. — Мама хотела как лучше. Она копила... Для нас копила. Ну, может, не совсем для нас, ей зубы надо было делать, дачу подлатать... Она говорила, квартира не должна простаивать, ремонт портится...
— Ты знал? — повторила я.
— Я узнал полгода назад, когда поехал проверять. Увидел их. Мама умоляла не говорить тебе. Сказала, у тебя характер тяжелый, ты скандал устроишь. Пообещала, что к Новому году их выселит и деньги отдаст...
— К Новому году? — я засмеялась. Это был страшный смех, мне самой стало жутко. — Они там три года живут, Игорь. Три! И она не платит коммуналку. Пришел долг. Судебный.
— Ой... — только и смог выдавить он.
Я сбросила вызов. Домой ехать не хотелось. Видеть его — тем более. Но там дети. Сын-второклассник и дочка в садике. Их надо кормить, укладывать.
Я поехала в строительный магазин.
Купила самый дорогой замок, какой нашла. Надежный, с броненакладкой. Взяла номер мастера на кассе.
«Срочное вскрытие и замена замков. Круглосуточно».
Дома был ад. Игорь ходил за мной по пятам, пытаясь заглянуть в глаза.
— Лена, давай обсудим. Мама старый человек. Мы не можем ее позорить. Ну сдавала и сдавала, деньги же в семье остались...
— В чьей семье? — я резала колбасу на бутерброды так, что нож стучал по доске, как пулемет. — В ее семье? Или в нашей? Я что-то не видела этих денег.
— Она отдаст! Я поговорю!
— Не надо говорить. Я все решила. Завтра я меняю замки. Квартирантов выгоняю. А с твоей мамой мы будем разговаривать только через суд.
— Ты с ума сошла? — Игорь перестал быть жалким. Теперь он злился. — Какой суд? Это моя мать! Ты хочешь посадить мою мать из-за денег?
— Из-за воровства, Игорь. Это называется воровство. И мошенничество.
— Если ты это сделаешь, — он понизил голос, чтобы дети в детской не услышали, — я тебе не прощу. Ты разрушишь семью.
— Семью разрушила твоя мать. А ты ей помог своим молчанием.
Я не спала всю ночь. Лежала и смотрела в потолок. Игорь демонстративно ушел спать на диван.
Утром я взяла отгул.
В 10 утра я была у двери своей квартиры с мастером. Жильцы, конечно, никуда не съехали. Они забаррикадировались.
— Не откроем! — орала женщина из-за двери. — Мы Нине Витальевне позвонили! Она сейчас приедет!
— Отлично, — сказала я. — Мастер, вскрывайте. Документы на собственность у меня на руках. Паспорт вот.
Мастер, хмурый мужик в кепке, глянул на документы, кивнул и включил болгарку.
Визг пилы по металлу был для меня как музыка. Искры летели во все стороны.
Дверь поддалась через пять минут.
Жильцы жались в углу коридора.
— На выход, — сказала я. — Вещи потом заберете. Сейчас — вышли вон.
Они вышли. Женщина проклинала меня, мужчина молчал, злобно зыркая исподлобья.
Мастер быстро врезал новый замок. Я проверила ключи. Работает.
— Спасибо, — я отдала ему деньги.
Осталась одна. В квартире пахло чужим бытом — жареным луком, дешевым освежителем воздуха, чужим потом. Мои обои были разрисованы фломастерами. Ламинат в коридоре вздулся. Бабушкин комод был поцарапан.
Я села на стул посреди этого разгрома и закрыла глаза.
Звонок в дверь раздался через двадцать минут.
Не птичья трель. А требовательный, долгий, непрерывный звонок. И удары. Кулаком.
— Открывай! — голос Нины Витальевны я узнала бы из тысячи. Но сейчас он звучал не елейно-ласково, как обычно, а визгливо, истерично. — Открывай, дрянь! Я знаю, что ты там!
Я подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Нина Витальевна была не одна. Рядом с ней стояли два полицейских. А в руках свекровь держала какую-то бумагу и махала ею перед носом молодого сержанта.
Я глубоко вздохнула. Повернула вертушку нового замка.
— Что здесь происходит? — спросил полицейский, как только дверь открылась.
Свекровь ткнула в меня пальцем. Ее лицо пошло красными пятнами, губы тряслись.
— Вот она! Мошенница! Вломилась в чужую квартиру, выгнала честных людей! Арестуйте ее!
— Это моя квартира, — спокойно сказала я, протягивая выписку из ЕГРН.
— Врет! — взвизгнула свекровь. — У меня вот! Документ!
Она сунула полицейскому тот самый листок, которым махала.
— У меня дарственная! Эту квартиру она мне подарила три года назад! Вот ее подпись!
Я застыла. Дарственная? Я ничего не подписывала.
Полицейский взял бумагу, пробежал глазами. Потом посмотрел на меня. Взгляд у него был недобрый.
— Гражданка, пройдемте. Тут разбираться надо. Документ заверен нотариусом. Квартира принадлежит гражданке Самойловой Нине Витальевне. Вы незаконно проникли в жилище.
Земля качнулась. Я схватилась за косяк, чтобы не упасть.
Какая дарственная? Какой нотариус?
И тут я вспомнила. Три года назад. Я меняла паспорт. И Нина Витальевна... она просила копии документов. «Для субсидии, Леночка, мне нужно подтвердить состав семьи». Я дала ей папку. Со всеми документами.
— Собирайтесь, — сказал полицейский, доставая наручники. — Поедем в отделение.
Свекровь стояла за его спиной и улыбалась. Это была улыбка победителя.
— Наручники? — я даже не испугалась. Внутри что-то перегорело, как предохранитель в щитке. Осталась только звенящая, ледяная ясность. — На каком основании?
Полицейский, молодой парень с усталыми глазами, вертел в руках «дарственную» Нины Витальевны. Потом посмотрел на мою выписку из ЕГРН, которую я достала из сумки. Свежая, вчерашняя, с синей печатью МФЦ — я же готовилась к замене замков.
— Так, гражданочки, — он вздохнул, возвращая бумаги. — У вас тут гражданско-правовой спор. Одна машет договором трехлетней давности, у другой — свежая выписка о собственности. В базе, — он ткнул пальцем в планшет, — собственник Елена Александровна.
Свекровь побагровела.
— В базе ошибка! Она украла документы! Я подарила ей эту квартиру на словах, а потом мы оформили... Вот же, подпись ее!
— Нина Витальевна, — я шагнула к ней. — Я ничего вам не дарила. И не подписывала.
Она не отступила. Наоборот, выпятила грудь, как бойцовая птица.
— Вспомни, Леночка! Три года назад! Когда я субсидию оформляла! Ты мне доверенность подписала? Подписала! А там пункт был — «с правом дарения». Я все по закону сделала! Чтобы квартиру сохранить! А то ты транжира, профукала бы бабушкино наследство!
Я вспомнила тот день. Нотариус. Куча бумаг. «Подпиши здесь, Лена, это формальность, чтобы я могла справки собирать за тебя, ты же работаешь...».
Доверенность с правом дарения? Разве такое бывает? Я не юрист, я химик. Я знаю, как реагирует щелочь с кислотой, но как реагирует свекровь на безнаказанность — узнала только сейчас.
— Товарищ сержант, — голос свекрови стал медовым, но с ядом. — Вы же видите, она не в себе. Выгоняет жильцов, ломает замки... У меня давление!
— Значит так, — полицейский убрал наручники. — Никого мы никуда не забираем. Квартира по базе числится за гражданкой Еленой. Вы, — он кивнул свекрови, — если считаете, что сделка была, идите в суд. А вы, — он повернулся ко мне, — замки больше не ломайте, а то участковый вас на учет поставит за самоуправство. Разбирайтесь сами.
Полиция уехала. Мы остались втроем на лестничной площадке: я, свекровь и взломанная дверь, за которой притихли перепуганные квартиранты.
Нина Витальевна шагнула ко мне. Теперь, без свидетелей, ее лицо изменилось. Исчезла маска «бедной пенсионерки». Осталась голая, неприкрытая ненависть.
— Ключи отдай, — прошипела она.
— Нет.
— Отдай, сука! — она вдруг замахнулась сумкой. — Я эти деньги три года копила! Игорю на машину! Внукам на учебу! А ты куда их денешь? На тряпки?
Я перехватила ее руку.
— Внукам? Мои дети море видели только по телевизору, пока вы «копили». Уходите, Нина Витальевна. Или я снова вызову наряд, но теперь уже за нападение.
Она отдернула руку. Поправила прическу.
— Ты пожалеешь, Лена. Ой как пожалеешь. Игорь тебе этого не простит. Он мать любит, а не подстилку, которая семью грабит.
Она плюнула мне под ноги — смачно, на новый коврик — и пошла к лифту.
Я зашла в квартиру. Квартиранты сидели на чемоданах.
— Мы съедем, — буркнул мужик. — Нам проблемы с ментами не нужны. Только деньги за полмесяца верните.
— Все вопросы к Нине Витальевне, — отрезала я. — У вас час.
Домой я ехала медленно. Руки тряслись так, что машину вело.
В голове крутилась одна фраза: «Игорь тебе не простит».
Не я ему. А он мне.
Когда я открыла дверь своей квартиры — той, где мы жили, ипотечной трешки, — меня встретила тишина. Дети были у моей мамы, я отвезла их вчера, сказав, что у нас ремонт.
Игорь сидел на кухне. Перед ним стояла начатая бутылка коньяка. Он не пил. Он просто смотрел на стакан.
— Ты выгнала маму, — это был не вопрос.
Я села напротив. Не раздеваясь, прямо в куртке.
— Я выгнала воровку, Игорь. Она подделала документы. Или обманом заставила меня подписать доверенность. Она украла у нас миллион рублей.
Игорь поднял глаза. В них не было стыда. В них была усталость и... раздражение.
— Не начинай, а? Какой миллион? Мама откладывала эти деньги. Она хотела нам дачу купить. Сюрприз сделать.
— Сюрприз? — я достала телефон, открыла калькулятор. — Двадцать пять тысяч в месяц. Три года. Девятьсот тысяч. Где дача, Игорь? Покажи мне фундамент. Покажи участок.
Он стукнул ладонью по столу. Стакан подпрыгнул.
— Да какая разница! Это моя мать! Она нас вырастила! Она имеет право...
— На что? На мою добрачную квартиру? На деньги, которых нам не хватало, когда я сыну зимние ботинки в кредит брала? Ты же знал, Игорь. Ты все знал.
Он отвел взгляд.
— Ну знал. И что? Она просила не говорить. Сказала, тебе нельзя доверять деньги, ты транжира.
— Я? — я расстегнула куртку, потому что мне стало нечем дышать. — Я транжира? Я, которая стрижется раз в полгода? Которая носит пуховик пять лет?
— Хватит! — заорал он. — Ты унизила ее перед людьми! Перед полицией! Она звонила, плакала, у нее сердце прихватило! Ты сейчас же поедешь к ней, отдашь ключи и извинишься.
— Что?
— Ты слышала. Верни все как было. Пусть сдает. Эти деньги — ее прибавка к пенсии. Она заслужила. А мы... мы молодые, заработаем.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Двенадцать лет брака. Двое детей. Общие планы, ипотека, отпуска на даче... Все это время я жила с человеком, для которого я — никто. А его мама, которая ворует у его же детей, — святая.
— Нет, — сказала я тихо.
— Что «нет»?
— Я не отдам ключи. Я буду подавать в суд. На признание сделки недействительной, если она правда что-то там оформила. И на возврат денег. И на выселение.
Игорь встал. Он был высоким, крупным мужчиной. Раньше я чувствовала себя за ним как за каменной стеной. Сейчас эта стена падала на меня.
— Если ты подашь в суд на мою мать, — он говорил медленно, чеканя каждое слово, — я подам на развод. И детей заберу. Ты их не потянешь одна. У тебя зарплата копейки, а у меня — официальный доход. Суд оставит их мне. А ты пойдешь жить в свою ободранную однушку.
Знаете, что самое страшное? Не крик. Тишина после.
Он стоял и ждал, что я сломаюсь. Что заплачу, брошусь на шею, скажу: «Прости, любимый, конечно, пусть мама забирает все».
Я всегда так делала. Сглаживала углы. Уступала. Терпела.
Но перед глазами стоял тот мужик в майке-алкоголичке в моей квартире. И чужой коврик «Welcome».
— Разводись, — сказала я.
Игорь поперхнулся воздухом.
— Ты... ты серьезно? Из-за денег? Ты готова разрушить семью из-за бабок?
— Не из-за денег, Игорь. Из-за предательства. Уходи.
В ту ночь он не ушел. Ушел спать в гостиную, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
А утром начался ад.
Мой телефон разрывался. Звонила свекровь. Звонила золовка. Звонила какая-то тетка из Саратова, которую я видела один раз на свадьбе.
Все они говорили одно и то же:
«Неблагодарная». «Алчная». «Довела мать до приступа». «Верни квартиру».
Я выключила телефон. Отвела детей в сад и школу. На работе взяла отгул за свой счет — начальник посмотрел косо, но подписал. Мне нужно было к юристу.
Адвоката я нашла по отзывам, в маленькой конторе в полуподвале. Женщина лет пятидесяти, с цепким взглядом поверх очков, выслушала меня, не перебивая.
— Доверенность с правом дарения — это редкость, но бывает, — сказала она, постукивая ручкой по столу. — Если вы действительно подписали такую бумагу, дело дрянь. Но! Дарение между близкими родственниками не облагается налогом, а свекровь вам не близкий родственник по Семейному кодексу. Налог она заплатила? Нет? Уже зацепка.
Она открыла базу судебных решений.
— Дальше. Квартира приобретена вами до брака. Это ваше личное имущество. Если сделка дарения прошла, переход права должен быть зарегистрирован в Росреестре. Вы говорите, выписка чистая?
— Вчера брала. Собственник я.
— Значит, никакой «дарственной» в юридическом смысле нет. Есть бумажка, которой она пугает участковых. Договор дарения считается заключенным с момента регистрации перехода права. Нет регистрации — нет дарения. Квартира ваша. Точка.
У меня отлегло от сердца.
— А деньги? Те, что она брала с жильцов?
— А вот это сложнее. Договора найма у вас с жильцами нет. Доказать, что они платили именно ей, а не вам, будет трудно, если они не дадут показания. Свекровь скажет: «Я просто помогала, ключи у меня были, пустила пожить бесплатно дальних родственников».
— Они платили! — воскликнула я. — Двадцать пять тысяч!
— Доказательства есть? Расписки? Переводы на карту?
Я вспомнила слова квартирантки: «Наличными забирает».
— Нет...
— Тогда про миллион забудьте. Максимум — взыскать коммуналку, если докажете, что они там жили. Но это копейки по сравнению с нервами. Мой совет: меняйте замки, ставьте сигнализацию и шлите всех лесом. Юридически вы чисты.
Я вышла от адвоката окрыленная. Квартира моя! Никто ее не отберет!
Но я рано радовалась.
Вечером я пришла домой. Дети смотрели мультики. Игорь сидел на кухне. А напротив него сидела Нина Витальевна.
Она не выглядела больной. Она пила чай из моей любимой кружки и ела печенье, которое я пекла для детей.
— О, явилась, — сказала она, не поворачивая головы. — Садись. Разговор есть.
Я замерла в дверях.
— Я не приглашала вас в свой дом.
— Это дом моего сына, — отрезала она. — И моих внуков. А ты тут пока еще жена, но это мы исправим.
Игорь молчал. Он смотрел в стол.
— Мы тут посоветовались с сыном, — продолжила свекровь, откусывая печенье. — И решили. Ты перепишешь ту квартиру на Игоря. Добровольно. Как компенсацию за моральный ущерб и за то, что ты три года жила за его счет, пока в декрете сидела.
— Что? — я думала, меня уже ничем не удивить. Я ошибалась. — Я работала в декрете! Я ночами переводы делала!
— Копейки твои переводы, — махнула она рукой. — Игорь нас кормил. В общем так. Или ты идешь завтра к нотариусу и оформляешь дарственную на мужа. Или...
Она сделала паузу. Театральную такую.
— Или Игорь подает на развод. И мы выкладываем в суд и опеку кое-какие фото. И видео.
— Какие видео? — у меня похолодели руки.
Нина Витальевна достала телефон.
— А помнишь, ты полгода назад с корпоратива пришла веселая? Игорь тогда снял, как ты танцевала. И как в ванной уснула. А еще есть переписка твоя с одноклассником. Ничего такого, но если правильно подать... «Мать-алкоголичка», «аморальное поведение». У меня связи в опеке есть, ты знаешь. Детей мы у тебя заберем. Игорь — отец хороший, зарабатывает, жилье есть. А ты кто? Истеричка с ворованной квартирой.
Я посмотрела на мужа.
— Ты это позволишь? Ты будешь шантажировать меня детьми?
Игорь наконец поднял голову. В его глазах я увидела то, чего боялась больше всего. Полное, абсолютное безразличие. Ему было все равно. Главное — чтобы мама отстала.
— Лен, подпиши. Так будет проще. Квартира все равно в семье останется. Зачем тебе война? Ты же проиграешь.
Я поняла, что это конец. Не брака. Это конец моей жизни, какой я ее знала.
Они сидели вдвоем на моей кухне — два родных человека, превратившиеся в монстров. Они пили мой чай и делили мою шкуру, пока я еще жива.
— Хорошо, — сказала я. Голос был чужим, деревянным. — Я подумаю. Дайте мне время до утра.
— До девяти утра, — уточнила свекровь. — Нотариус работает с десяти.
Я пошла в детскую. Обняла сына, поцеловала спящую дочку.
Мне нужно было бежать. Но куда? Денег на карте — пять тысяч рублей. Квартира заблокирована (я не знала, сменили ли они замки обратно, но рисковать не могла). Родители в другом городе, да и что они сделают? Отец после инсульта, мама сама еле ходит.
Я зашла в ванную, включила воду, чтобы они не слышали. Достала телефон.
Мне нужен был план. Не истерика, а холодный, химически выверенный план.
Я вспомнила слова адвоката: «Доказательства есть?».
Нет. Но они могут появиться.
Я вытерла слезы. Посмотрела на себя в зеркало.
«Ты рациональная, Лена. Ты лаборант. Ты умеешь смешивать реагенты так, чтобы получился взрыв. Или лекарство».
Я вышла из ванной.
— Я согласна, — сказала я громко, чтобы слышно было на кухне. — Завтра идем к нотариусу. Только одно условие.
Нина Витальевна победно улыбнулась.
— Какое еще условие?
— Я хочу, чтобы вы при мне порвали ту старую «дарственную». И чтобы Игорь написал расписку, что не имеет претензий. Чтобы все было чисто.
— Конечно, — кивнул Игорь, явно чувствуя облегчение. — Без проблем.
— Тогда завтра. В девять.
Я пошла в спальню. Легла на кровать, не раздеваясь.
В кармане джинсов лежал включенный диктофон. Я записывала все. С момента, как вошла на кухню.
Шантаж. Угрозы опекой. Признание в том, что «дарственная» липовая.
Этого мало для суда. Но этого достаточно, чтобы начать войну.
Завтра они ждут меня у нотариуса.
Они не знают, что я приду не одна.
Девять утра — время, когда город уже проснулся, но ещё не устал. У нотариуса пахло дорогой кожей, пылью и страхом. Я пришла без пяти девять.
Игорь и Нина Витальевна уже сидели на диванчике в приёмной. Свекровь была в своём «парадном» — бордовом пальто и с высокой причёской, которая делала её похожей на злую королеву из колоды карт. Игорь нервно теребил ключи от машины.
— Опаздываешь, — процедила свекровь вместо приветствия. — Паспорт взяла?
— Взяла, — я похлопала по сумке.
— И расписку, что претензий не имеешь, сейчас напишешь. Игорь, дай ей ручку.
Игорь протянул мне ручку. Его рука дрожала. Он не смотрел мне в глаза.
— Лен, давай быстрее, мне на работу надо.
— Конечно, любимый, — сказала я. Слово «любимый» вышло сухим, как песок на зубах. — Только давай зайдём в кабинет. Такие дела в коридоре не делаются.
Нас пригласили. Нотариус, строгая женщина с идеальным каре и взглядом хирурга, посмотрела на нас поверх очков.
— Самойловы? Оформляем дарение доли в квартире и брачный договор?
— Нет, — вмешалась свекровь. — Дарственную на квартиру. Целиком. От жены — мужу.
— Хорошо. Документы у вас?
Я достала паспорт. И положила его на стол.
А рядом положила телефон.
— Прежде чем мы начнём, — мой голос звучал спокойно, как на защите диплома, — я хочу уточнить детали сделки. Игорь, ты подтверждаешь, что если я сейчас не подпишу дарственную, ты заберёшь у меня детей, используя свои связи в опеке?
В кабинете повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом.
Нотариус перестала печатать и медленно подняла голову.
— Что? — спросила она.
Нина Витальевна побледнела под слоем пудры.
— Ты что несёшь, дура? — зашипела она. — Какая опека? Мы просто договорились! Это семейное дело!
— Нет, Нина Витальевна, — я нажала на экран телефона. — Это не семейное дело. Это шантаж. Статья 163 Уголовного кодекса РФ. Вымогательство в особо крупном размере.
Я включила запись.
Громко, на всю громкость динамика, в тихом кабинете раздался голос свекрови:
«...Или Игорь подает на развод. И мы выкладываем в суд и опеку кое-какие фото... Детей мы у тебя заберем...»
А потом голос Игоря:
«...Лен, подпиши. Так будет проще...»
Нотариус слушала, не меняясь в лице. Только брови ползли всё выше.
Когда запись закончилась, она сняла очки.
— Вон, — сказала она тихо.
— Что? — растерялся Игорь.
— Вон из моего кабинета! — рявкнула она так, что стёкла в шкафу задрожали. — Вы что, за идиотку меня держите? Я не удостоверяю сделки под принуждением! Я сейчас полицию вызову! Шантажисты!
— Это монтаж! — взвизгнула свекровь, вскакивая. — Она всё подстроила!
— Убирайтесь! — нотариус уже нажимала кнопку вызова охраны. — И чтобы ноги вашей в моей конторе не было! А вы, девушка, — она посмотрела на меня, — если у вас есть эта запись, идите в прокуратуру. Прямо сейчас.
Мы вышли на улицу.
Солнце слепило глаза, но не грело.
Игорь схватил меня за локоть.
— Ты что натворила?! Ты понимаешь, что ты натворила?! Ты мать опозорила! Ты меня подставила!
— Я?! — я вырвала руку. — Ты хотел забрать у меня детей, Игорь. Ты хотел забрать мою квартиру. Ты три года воровал у нашей семьи деньги. И это Я тебя подставила?
— Я тебя уничтожу, — прошипела Нина Витальевна. Она больше не была «божьим одуванчиком». Это была фурия. — Ты детей не увидишь! Я на тебя такую характеристику напишу, что тебя в дворники не возьмут!
И тут к нам подошла женщина.
Я её знала. Это была Анна Сергеевна, мой адвокат. А с ней — двое мужчин в штатском.
— Елена Александровна? — спросил один из них, показывая удостоверение. — УБЭП. У нас есть ваше заявление о мошенничестве и вымогательстве. Это граждане Самойловы?
Игорь попятился. Он всегда был смелым только с женщинами. При виде «корочки» он сдулся, как проколотый шарик.
— Я... я тут ни при чём... Это всё мама... Она придумала... Я просто рядом стоял...
— Игорь! — ахнула свекровь.
— Гражданка Самойлова, — полицейский повернулся к Нине Витальевне. — Пройдёмте. Нам нужно побеседовать о подделке документов и незаконном предпринимательстве. У нас есть показания ваших квартирантов. Они подтвердили, что платили вам наличными три года.
Нина Витальевна схватилась за сердце. На этот раз по-настоящему. Она начала оседать на асфальт, хватая ртом воздух, как рыба.
— Скорую! — крикнул Игорь. — Маме плохо!
Скорая приехала через десять минут. Свекровь увезли с гипертоническим кризом. Игорь поехал с ней, даже не взглянув на меня.
Я осталась стоять у нотариальной конторы. Одна.
Адвокат Анна Сергеевна подошла ко мне и положила руку на плечо.
— Ну что, Лена. Первый раунд за нами. Но война только начинается. Вы готовы?
Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали.
— Готова.
Развод длился восемь месяцев.
Это было не как в кино, где судья стучит молотком и говорит: «Вы свободны».
Это была грязь. Липкая, вонючая, бесконечная грязь.
Игорь, подстрекаемый матерью (которая оправилась от криза удивительно быстро, как только запахло жареным), делил всё. Каждую вилку. Каждый стул. Он пытался доказать, что моя добрачная квартира была отремонтирована на его деньги, и требовал долю. Он приносил в суд чеки на обои, которые мы покупали пять лет назад.
Он настраивал детей.
Сын приходил после выходных у папы и спрашивал:
— Мам, а правда, что ты воровка? Папа сказал, ты у бабушки деньги украла.
Я глотала слёзы в ванной, а потом выходила и говорила:
— Папа ошибается, милый. Взрослые иногда говорят глупости, когда злятся.
Но самое страшное было не это.
Самое страшное — это деньги.
Девятьсот тысяч, которые свекровь получила с квартирантов, вернуть не удалось. Суд признал, что факт проживания был, но факт передачи денег доказать невозможно. «Нет расписок — нет денег». Показания квартирантов развалились: они испугались, что их самих привлекут за соучастие, и заявили, что «жили за коммуналку, помогали бабушке».
Нина Витальевна отделалась штрафом за незаконное предпринимательство. Уголовное дело о мошенничестве закрыли за «отсутствием состава преступления» — ловкий адвокат (на деньги Игоря, конечно) доказал, что я устно разрешила ей сдавать квартиру. Слово против слова. Запись диктофона суд не принял как основное доказательство в этом эпизоде.
Я осталась с носом.
Игорь перестал платить ипотеку за нашу трёшку. Банк начал звонить мне.
— Елена Александровна, задолженность растёт. Мы будем вынуждены выставить квартиру на торги.
Я плакала. Я билась. Я работала на двух ставках, брала ночные смены в лаборатории. Но тянуть ипотеку, двоих детей и суды было нереально.
Мы продали трёшку. Банк забрал долг, остаток мы поделили.
Игорь купил себе студию и новую машину.
Я забрала детей и переехала в ту самую «однушку» на окраине. В ту, из-за которой всё началось.
Прошел год.
Я сижу на кухне. Той самой, где когда-то хозяйничали чужие люди.
Теперь здесь чисто. Я переклеила обои — сама, по вечерам. Купила детям двухъярусную кровать.
В квартире тесно. Вещи лежат в коробках на балконе, потому что шкаф всего один.
Игорь платит алименты с «белой» части зарплаты — шесть тысяч рублей. Остальное получает в конверте. Он считает, что наказал меня.
Звонок в дверь.
Я вздрагиваю. Рефлекс остался.
Смотрю в глазок.
Это соседка, тётя Валя. Принесла яблоки с дачи.
— Лен, ты там жива? — спрашивает она, ставя пакет на стол.
— Жива, тёть Валь.
— Видела твоего бывшего вчера. В магазине. С новой кралей. Молодая, губы накачанные. А он какой-то... помятый.
— Пусть живут, — говорю я. И понимаю, что мне правда всё равно.
Знаете, в чем ирония?
Нина Витальевна, та самая «святая женщина», теперь судится с собственным сыном.
Я узнала об этом случайно, от общих знакомых.
Когда Игорь купил студию, он оформил её на маму. «Чтобы бывшая не оттяпала».
А теперь мама решила эту студию продать. Ей нужны деньги на операцию (или на очередную «дачу», кто её знает). И она выселяет любимого сына на улицу.
Игорь звонил мне месяц назад. Пьяный.
— Лен, можно я приду? Просто поговорить. Мать совсем с ума сошла... Ты была права...
Я положила трубку.
И заблокировала номер.
Я встала, подошла к окну.
На улице шёл первый снег.
У меня нет миллиона. У меня нет мужа. У меня маленькая квартира и куча долгов по кредитке, которыми я закрывала услуги адвоката.
Мой сын носит куртку, которую отдал сын подруги.
Я устаю так, что иногда засыпаю в автобусе и проезжаю свою остановку.
Но вчера вечером, когда я пришла с работы, дочь подбежала ко мне, обняла за ноги и сказала:
— Мамочка, как хорошо, что ты пришла! Мы с Сашкой тебе чай сделали!
Я зашла на кухню. На столе стояли две кривые кружки с остывшим чаем и бутерброд, намазанный маслом толщиной в палец.
И было тихо.
Никто не орал. Никто не врал. Никто не прятал деньги по карманам.
В этой квартире, на этих тридцати квадратных метрах, воздух был чистым.
Я взяла кружку. Чай был холодным и слишком сладким.
Но это был самый вкусный чай в моей жизни.
Цена свободы оказалась высокой. Я заплатила за неё всем, что у меня было.
Но я ни о чём не жалею.
Потому что теперь я точно знаю: лучше есть хлеб с маслом в тишине, чем икру — и давиться ложью.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
