Зимой наши вечера всегда были похожи друг на друга, как дешёвые кружки из одного набора. За окном шуршал по снегу редкий транспорт, где‑то далеко протяжно сигналили, во дворе хлопали двери подъезда, а у нас на кухне гудела вытяжка, тускло мигая лампочкой. В раковине скучала гора тарелок с засохшими подтеками супа, на столе валялась пустая кастрюля от каши, на плите сбежавшее молоко затянулось коркой.
Я только что вернулась с работы. Сняла сапоги, мокрый от снега шарф, повесила пуховик на крючок, который давно держался на честном слове, и несколько секунд просто стояла в тёмном коридоре, слушая. Из детской доносилось ровное сопение Кирюши и Маши. В комнате, где Сергей смотрел что‑то по телевизору, приглушённо бормотали голоса. Пахло чем‑то кислым из раковины, холодным подъездом и моим уставшим потом.
Я поймала своё отражение в зеркале на дверце шкафа: серые тени под глазами, волосы, сбитые в бесформенный пучок, помада стёрлась ещё в обед. В этой женщине я увидела не себя, а чью‑то дежурную жену и чью‑то по привычке терпеливую мать. И именно в этот момент я вспомнила слова начальницы днём: «Елена, если вы согласны, мы вас включаем в список. Три месяца обучения в другом городе. Это шанс. Второго такого может не быть».
Я прошла на кухню, щёлкнула выключателем. Лампочка под мутным плафоном зажглась не сразу, словно тоже устала. Сергей сидел за столом, уткнувшись в телефон, на тарелке перед ним остывала какая‑то колбаса и хлеб. Он даже не поднял головы.
— Ты уже пришла, — сказал он недовольно, словно я опоздала на собственную жизнь. — Ужина, я так понимаю, тоже ещё нет?
Я молча открыла холодильник. В глаза бросилась сковорода с вчерашней картошкой, слипшийся макаронный комок, банка майонеза и несколько яиц. Я закрыла дверцу и вдруг поняла, что если сейчас начну метаться по кухне, жарить, мыть, накрывать, то больше никогда не решусь сказать главное.
— Серёж, — начала я, удивляясь, как спокойно звучит мой голос. — Нам надо поговорить.
Он оторвался от телефона, недовольно вздохнул, словно я нарушила какой‑то невидимый порядок.
— Опять? — он покосился на раковину. — Может, сначала хоть посуду помоешь? Вон всё стоит. Я с работы пришёл, а дома… бардак.
«Я тоже с работы пришла», — хотела сказать я, но лишь глубоко вдохнула. Запах старого жира и влажной тряпки словно сжал горло.
— Я сегодня задержалась в отделе не просто так, — сказала я. — Мне предложили стажировку. В другом городе. На три месяца.
Он моргнул, явно не сразу понял.
— Какую ещё стажировку? — нахмурился. — Дополнительных обязанностей тебе навешали, да? Денег бы ещё прибавили.
— Денег тоже прибавят, — я оперлась ладонями о край стола, чтобы руки не дрожали. — Это повышение. Реальное. Но надо на время уехать. На три месяца. В марте.
Я специально проговорила вслух эти сухие слова, словно тем самым делала их настоящими.
— Уехать, — переспросил он медленно. — Ты. Одна. На три месяца.
— Да, — кивнула я. — А дети останутся здесь. С тобой.
Тишина повисла такая густая, что даже вытяжка будто притихла. Потом он резко отодвинул стул, так что ножки противно скребнули по линолеуму, и стукнул кулаком по столу. Дешевая тарелка подпрыгнула, ложка со звоном ударилась о край.
— Ты с ума сошла? — его голос сорвался. — Как это малыши останутся со мной?
От этого «со мной» пахнуло таким первобытным страхом, что я, вместо того чтобы закричать в ответ, только сильнее вцепилась в край стола.
— А с кем ещё, Серёж? — спросила я тихо. — Моя мама после инсульта с трудом до туалета доходит. Твоя живёт в другом городе, ты сам говорил, что переезд для неё невозможен. Няню мы не потянем, ты знаешь. Остаёшься ты.
— С маленькими сидят женщины, — бросил он автоматически, как будто повторял чужую лозунговую фразу. — Я работаю. Я деньги в дом приношу. Кто будет за домом смотреть? Кто будет долги раздавать? Кто вообще этим всем заниматься будет?
Я почувствовала, как во мне поднимается что‑то горячее и горькое, накопленное годами.
— Какими «долгами» ты один занимаешься? — медленно произнесла я, стараясь не сорваться на крик. — Коммуналку мы платим с моей карты. Одежду детям я покупаю из своей зарплаты. Ты приносишь деньги, да. Но ты забываешь, что я приношу не меньше. Просто твои — «героический вклад мужчины», а мои — сами собой.
— Да если бы не я, мы бы тут по углам сидели, — вскинулся он. — Квартиру кто выбивал? В очереди кто стоял? Я! Я добытчик, я глава семьи, а ты хочешь… уехать. Бросить всё. Бросить детей.
Слово «бросить» больно резануло.
— Я не бросаю, — прошептала я. — Я пытаюсь вытащить нас всех из этой ямы. Я больше не могу жить только посудой, садиком и вечными переработками. На работе меня годами растаптывали: «Ты же мама, тебе лишние задания не нужны, ты всё равно не пойдёшь на повышение, у тебя дети». Дома — тоже самое: «Ты же жена, твоя обязанность». Я устала быть только чьей‑то тенью.
— Да кто тебя таптывает? — он нервно засмеялся, но смех вышел сухим. — Живём как все. У всех так. У женщин — семья, у мужчин — работа.
— Не у всех, — я подняла на него глаза. — У меня в отделе две женщины с детьми уже ездили на такие стажировки. И ничего. Мужья с детьми справились.
Я видела, как его дёрнулось веко.
— У них, может, женщины нормальные, — буркнул он. — А у нас квартира неприбранная, дети вечно болеют, на тебе постоянно… усталость. Ты ещё карьеру надумала строить. У нас за домом и так хвосты тянутся, счета копятся, а ты…
Он осёкся, не договорив, но я и так знала, что он хотел сказать: «а ты — эгоистка».
— Счета копятся, потому что ты не всегда приносишь то, что обещал, — сказала я уже жёстче. — Потому что работа у тебя без стабильности, потому что ты сам выбирал подработки вместо того, чтобы искать что‑то надёжное. И при этом ты считаешь себя единственным, кто имеет право решать.
Его лицо побагровело.
— А ты сама‑то где решала? — почти выкрикнул он. — Дом кто держит? Да, ты крутится. Но это и есть твоя доля. Я же на работе с утра до ночи…
— С утра до ночи? — я не удержалась. — Кирилл всё чаще спрашивает, почему папа не приходит на утренники. Почему папа не ездит с нами в поликлинику. Почему папа вечно «устал». Ты никогда этого не слышал, потому что в это время лежал на диване с телефоном.
Он открыл рот, но в этот момент в коридоре послышался тихий шорох. Я обернулась и увидела в щели приоткрытой двери кухни два испуганных лица. Кирилл, в своей пижаме с машинками, держал за руку Машу, у неё косички растрепались, глаза блестели от сна и тревоги. Они прижались друг к другу, как два птенца.
— Лена, — прошипел Сергей, — дети…
Но было поздно. Я видела, как Кирилл шевелит губами, словно повторяя услышанные обрывки: «развод», «дети останутся со мной», «я не справлюсь». Мы эти слова бросали друг другу, как камни, не думая, что они ударят не только по нам.
Маша тихонько всхлипнула, и этот звук пронзил кухню хуже любого крика.
— Иди, уложи их, — выдохнула я. — Пожалуйста.
— Я… поговорю с ними позже, — пробормотал он, но дети уже сами тихо прикрыли дверь, будто боялись помешать взрослым выяснять, кто прав.
Я почувствовала, как внутри что‑то щёлкнуло. Как будто тонкая нить, которая ещё держала наш старый мир, лопнула.
— Понимаешь, — сказала я, и голос мой стал низким, сиплым от накопившейся боли, — если ты не готов взять ответственность за своих детей хотя бы на три месяца, как ты вообще собирался жить с ними всю жизнь? Может, честнее признать, что ты — отец выходного дня, который появляется только, когда всё гладко и удобно? А в остальное время их воспитателем служит телевизор.
Я видела, как мои слова попали в цель. Он даже не попытался отразить удар. Сел обратно, тяжело, как будто его подломили, потёр лицо ладонями. На секунду мне показалось, что передо мной не мой муж, а какой‑то другой мужчина — постаревший, растерянный, без своего привычного уверенного жеста.
— Ты несправедлива, — хрипло сказал он. — Я… я действительно… боюсь.
Он произнёс это так тихо, что вытяжке пришлось замолчать, чтобы я услышала.
— Чего ты боишься? — спросила я, хотя внутри уже знала ответ.
Он опустил глаза.
— Остаться с ними один, — выдохнул. — Не этих… подгузников я боюсь, не супа, который могу пересолить. Я боюсь, что они увидят меня настоящего. Не того, кем я стараюсь казаться. Не вот этого… всесильного отца, главы, который всё знает. А уставшего, растерянного мужика, который часто сам не понимает, что делает. Я боюсь, что они увидят, что я слабый. И… разочаруются.
В этих словах было столько чужой для него откровенности, что у меня по спине пробежал холодок. Перед глазами вспыхнула картинка: наш самый первый снимок в роддоме. Сергей, молодой, растрёпанный, держит на руках крошечного Кирилла и говорит мне шёпотом: «Я всегда буду рядом, слышишь? Всегда».
А сейчас он сидит напротив и признаётся, что боится собственного сына.
Моя ярость, которая ещё секунду назад жгла грудь, вдруг отступила. Осталась только усталость — густая, как вечерний сумрак за окном.
— Серёж, — тихо сказала я, — мой отъезд — не приговор. Это испытание. Для нас троих. Для меня, для тебя и для детей. Я не уезжаю «навсегда», я не бегу от них. Я хочу вернуться сильнее, с новой должностью, с другим окладом, с уверенностью, что меня можно уважать не только за чистую кухню. А ты… ты сможешь стать для них живым. Не картинкой по выходным, а настоящим папой.
Он криво усмехнулся.
— Ты красиво говоришь. А жить как?
— Жить… по‑новому, — я села напротив, уронив плечи. — Я уеду, но мы будем каждый день созваниваться по видеосвязи. Утром, вечером — как получится. Я оставлю тебе подробные записи: во сколько поднимать, что давать на завтрак, какие у Кирюши таблетки от его вечного насморка, какую кашу любит Маша. Укажу телефоны воспитательницы, педиатра. Ты можешь попросить помощи у соседки — у Ольги Петровны, она всегда говорила, что присмотрит, если что. Во дворе есть мамы, с которыми мы гуляем, они не откажут отвезти детей, если ты задержишься. И в саду помогут. Мир не рухнет, если ты признаешься, что тебе трудно.
Он слушал, упрямо сжав губы.
— А если я не справлюсь? — спросил он глухо. — Если реально не потяну?
— Тогда… — я на секунду прикрыла глаза, — тогда я вернусь раньше. Если совсем беда — вернусь. Но нужно хотя бы попробовать. Иначе я всю жизнь буду считать, что предала саму себя.
Мы ещё долго сидели на этой тесной кухне, окружённые запахом вчерашнего ужина и сегодняшней ссоры, и обсуждали уже не чувства, а то, что всегда казалось скучной мелочью. Кто будет по утрам отвозить детей в сад: он сможет чуть позже выходить на работу, а я, уезжая, заранее напишу заявление в садик с его телефоном. Как лучше разнести оплату всех наших счетов по месяцам, чтобы ему было проще: часть списаний подключим автоматически, я оставлю небольшую подушку на своей карте. Кого указать главным контактным для врача: его, конечно. Он вздрагивал при словах «я», «ответственный», но уже не спорил.
— Ладно, — наконец выдохнул он, потирая виски. — Давай так. Я… попробую. Но с одним условием. Если я пойму, что совсем… всё валится, ты сразу возвращаешься. Без обид, без «я же говорила». Просто возвращаешься.
Я кивнула. В этот момент я ясно осознала, что ставлю на кон не только работу, но и наш брак. Потому что, даже если он справится, обратно к прежнему «ты добытчик, я прислуживаю» уже не вернуться.
Когда мы разошлись по комнатам, за окном уже давно стемнело. В детской Маша забралась к Сергею под бок, прижалась так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет в своей взрослой жизни, и тихо сопела. Кирилл устроился с другой стороны, положив ладошку ему на грудь. Я стояла в дверях и смотрела на эту картину: мой муж, который всегда казался мне чуть чужим среди игрушек и детских одеял, вдруг выглядел здесь к месту. Немного растерянный, непривычный, но настоящий.
В спальне я достала с верхней полки старый чемоданчик и начала собирать первую дорожную сумку. Несколько блузок, тёплый свитер, папка с документами, блокнот. Руки делали всё автоматически, а внутри всё равно назойливо шепталось: «А вдруг ты делаешь ошибку? А вдруг дети не простят? А вдруг он сломается?»
На дне шкафа, под стопкой полотенец, я нащупала плотный край фотобумаги. Вытащила. На фотографию сразу легла тень из‑под лампы. Молодой, смеющийся Сергей держит на руках новорождённого Кирилла, щёки у него блестят от пота и радости. Он тогда почти кричал мне: «Я всегда буду рядом». Я помню, как верила.
Я долго смотрела на этот снимок, потом, не раздумывая, положила его в сумку. Не как обвинение — скорее как талисман, напоминание о том, что где‑то под слоями усталости и страха в нём всё ещё живёт тот парень из роддома, который хотел быть хорошим отцом.
Я закрыла молнию, звук протянулся по комнате, как тонкая черта между «до» и «после». Погасила свет. В темноте на стенах легли две разные тени — моя и его. Мы уже расходились по разным комнатам, каждый нёс с собой свой страх и свою надежду. А где‑то между этими тенями туго свернулось хрупкое будущее наших детей, которое либо сломается под тяжестью наших решений, либо, наоборот, неожиданно окрепнет, если Сергей сумеет стать тем отцом, которого в его собственном детстве не было вовсе.