Мы с Таней работаем в одном здании, в соседних офисах. Я — Катя, она — Таня. Так и познакомились два года назад, когда одновременно встали на остановке и поняли, что топаем в одну сторону. С тех пор и снимали квартиру вместе: сначала маленькую, потом эту, с видом на парк. Уютную, старую, с высокими батареями, которые зимой можно было трогать только варежкой.
В то воскресенье мы как раз пили чай с плюшками и обсуждали, что неплохо бы купить новый чайник — старый закипал теперь только после третьего включения. За окном смеркалось, в парке зажигались фонари, и было так спокойно, что даже Таня, вечная непоседа, сидела, поджав ноги, и читала какую-то книжку про любовь.
Звонок в дверь прозвучал резко, как выстрел.
— Кого это носит в воскресенье вечером? — удивилась Таня, но пошла открывать.
Я услышала голос нашей хозяйки, Нины Петровны, и сразу поняла: что-то случилось. Она никогда не приходила просто так. Только за деньгами. А деньги мы отдавали всегда вовремя, первого числа.
— Девочки, здравствуйте, — сказала она, проходя в коридор и снимая сапоги. Сапоги были новые, дорогие, с блестящими пряжками. — Я к вам по делу. На минуточку.
Нина Петровна прошла на кухню, окинула взглядом наши чашки, плюшки, присела на табурет. Она была женщиной плотной, с укладкой и всегда ярко накрашенными губами. Сейчас губы её были сжаты в тонкую линию.
— Ситуация такая, — начала она без предисловий. — Цены на коммуналку выросли, налоги, сами понимаете. Я поднимаю аренду. С первого числа.
Мы с Таней переглянулись.
— На сколько? — спросила Таня осторожно.
— В два раза, — отрезала Нина Петровна. И посмотрела на нас так, будто сделала одолжение.
Я даже чай поперхнулась. В два раза. Это была не просто прибавка, это была катастрофа. Половина нашей зарплаты улетала бы на квартиру.
— Но, Нина Петровна, это же очень много, — сказала я как можно мягче. — Мы же обычные работники, у нас таких денег нет.
— Ну, это ваши проблемы, милая, — она поправила прическу. — Рынок есть рынок. Если вы не тянете, придется искать других жильцов. Мне уже звонили, между прочим. Есть желающие.
Она говорила это спокойно, даже с каким-то удовольствием. Я смотрела на её новые сапоги и понимала: ей плевать. Мы для неё — просто цифры в кошельке.
Таня сидела белая, как стена. Она всегда остро реагировала на несправедливость.
— До первого числа две недели, — подытожила Нина Петровна, вставая. — Вы подумайте. Если что — предупредите заранее, чтобы я ключи забрала.
Она ушла, оставив после себя запах дорогих духов и чувство полной безысходности.
— Вот же гадина, — выдохнула Таня, когда за хозяйкой захлопнулась дверь. — Змея подколодная! Сидела тут, улыбалась.
Я молчала. В голове лихорадочно крутились мысли. Где мы найдем квартиру за две недели? Да еще в центре, чтобы добираться до работы было удобно? Риелторы дерут три месяца оплаты, а на сайтах либо дорого, либо жуткие халупы на окраинах.
— Ладно, — сказала я, хотя на душе скребли кошки. — Будем искать. Не пропадем.
Всю следующую неделю мы только и делали, что после работы сидели в телефонах, листали объявления. Цены кусались. То, что мы могли потянуть, находилось в таких дырах, что даже смотреть не хотелось. То подвал, то окна в стену, то район, откуда страшно возвращаться вечером.
Я уже начала паниковать. До выселения оставалась неделя, а у нас не было ничего.
В пятницу вечером Таня вдруг хлопнула себя по лбу и схватила телефон.
— Совсем дура! — воскликнула она. — У меня же тетка в этом городе! Теть Надя! Она всю жизнь в коммуналках прожила, всех знает, все ходы-выходы. Может, подскажет чего.
Она набрала номер и включила громкую связь, чтобы я тоже слышала.
— Теть Надь, привет! Срочно нужно жилье! — затараторила Таня. — Хозяйка цену в два раза подняла, мы вылетаем. Нужна комната или квартира, в центре, недорого. Очень недорого.
В трубке что-то зашумело, потом раздался бодрый старческий голос:
— Ох, Танюша, беда-то какая. А цена какая? Потолок?
Таня назвала сумму, которую мы готовы были отдать. В трубке повисла пауза.
— Та-ак, — протянула тетя Надя. — За такие деньги в центре только коммуналка. И то не факт. Есть, правда, один вариант. Знакомый моего хорошего человека, Геннадий Васильевич. Квартира у него огромная, четыре комнаты. Три занимает он сам, а одну сдает.
— Коммуналка? — уточнила Таня.
— Ну да, только сосед — он и есть. Там ещё в одной комнате, по-моему, мужик какой-то живет. Но Генка сказал, что тот тихий. Редко появляется. И комната свободная есть. Цена как раз ваша, в центре, до работы — рукой подать. Я адрес сейчас продиктую.
— А он нормальный? — спросила Таня. — Хозяин этот?
— Ну, как тебе сказать... — тетя Надя замялась. — Мужик он неплохой, интеллигентный, профессор бывший. Но выпить любит. И чудиковатый маленько. Но ты не бойся, он не буйный. Тихий, вежливый. Просто со странностями. Для ваших денег — вариант отличный.
Таня записала адрес и телефон. Мы переглянулись.
— Чудиковатый? — переспросила я.
— Ну, алкаш, в общем, — вздохнула Таня. — Интеллигентный алкаш. Тетка сказала: не буйный. А с алкашом мы как-нибудь вдвоем справимся. Зато в центре! За эти деньги! Давай хоть посмотрим?
Я кивнула. Выбора у нас всё равно не было.
На следующий день мы поехали по адресу. Дом оказался старым, дореволюционным, с облупившейся лепниной на фасаде и огромными арками. Подъезд пах сыростью и кошками, но лестница была широкая, мраморная, с чугунными перилами. Когда-то здесь жили явно не бедные люди.
Дверь нам открыл мужчина. Лет пятидесяти, в очках и выцветшей фланелевой рубашке, заправленной в брюки. От него пахло хорошим одеколоном и... да, перегаром. Но выглядел он опрятно, даже как-то по-профессорски. Взгляд за стеклами очков был внимательный и чуть насмешливый.
— А, это вы, девочки от Надежды? — спросил он и улыбнулся. — Проходите. Смотрите. Не бойтесь, я не кусаюсь.
Мы вошли в коридор. Он был длинный, полутемный, с высоким потолком. Вдоль стен стояли книжные шкафы, забитые старыми книгами. Пахло пылью, деревом и чем-то сладковатым, вроде ладана.
— Вот, — Геннадий Васильевич, или просто Гена, как он тут же попросил себя называть, распахнул дверь в комнату. — Ваша будущая келья, если решитесь.
Комната оказалась небольшой, но светлой, с одним огромным окном, выходящим во двор. Старый паркет, высоченный потолок с лепниной, чугунная батарея под окном. Мебели почти не было: кровать, стол, стул и платяной шкаф. Но нам больше и не нужно.
— Цена та, что Надежда сказала? — уточнила Таня.
— Именно, — кивнул Гена. — Ни копейки больше. Платите — живете. Соседей, кроме меня, у вас практически нет. Вон та комната, — он кивнул на дверь в конце коридора, — моя. Эта, — он указал на запертую дверь рядом с нашей, — принадлежит брату, он за границей, приезжает раз в пять лет, сейчас там склад. А в той, — он махнул рукой на еще одну дверь, обитую старым дерматином, — живет Гена... то есть, не я, а другой Гена. Вернее, Паша. Тихий мужик. Вы его почти не увидите.
— Ну вот и отлично, — обрадовалась Таня. — Тогда, наверное, будем переезжать?
— Торопитесь, девочки? — усмехнулся Гена. — Торопиться некуда. Давайте хоть чаю выпьем. Или, может, по рюмочке? Знакомство всё-таки.
Мы переглянулись. Отказываться было неудобно. Да и хотелось побольше узнать о будущем жилье.
На кухне, большой и неуютной, с огромной старой плитой и раковиной, Гена разлил водку по пузатым рюмкам. Мы чокнулись, выпили. Водка обожгла горло.
— Тетка Надежда, небось, наплела вам с три короба? — спросил Гена, закусывая соленым огурцом. — Что я алкаш, что у меня не все дома?
— Ну... что-то такое было, — осторожно ответила Таня.
— И правильно сказала, — рассмеялся Гена. — Чистая правда. Спившийся преподаватель института со скверным характером и увлечением мистикой — это вам не сахар. Но вы не бойтесь. Я не всегда таким был.
Он замолчал, посмотрел куда-то в окно, потом снова налил себе и, не спрашивая нас, выпил.
— Раньше здесь четыре хозяина было, — заговорил он тихо. — Потом один ушел в мир иной. Потом — соседка. Я тогда при деньгах был, преподавал, женой счастливо гордился, студенткой моей бывшей. Выкупил их комнаты, чтобы жить отдельно. Просторно, тихо. Думал, счастье будет.
— А жена где? — спросила я, чувствуя, что история будет невеселой.
Гена усмехнулся, но как-то горько.
— Наставила мне рога и смоталась с другим. Впрочем, ему она тоже их наставила, так что я не один такой умный. Я очень любил ее. Сильно любил. Запил, вылетел с работы. Теперь вот живу один, в четырех комнатах, с привидениями.
— С кем? — переспросила Таня, думая, что ослышалась.
— С привидениями, — повторил Гена совершенно спокойно. — Занятные, знаете ли, создания. Вот, например, в комнате брата, что заперта, Паша обитает. Не тот Паша, что за дверью живет, а другой. Пил он страшно, вот и допился. Теперь приходит ко мне поплакаться на долюшку свою горькую. Иногда буянит, но вы не бойтесь. Просто всегда на кухне должна стоять рюмка с водочкой. Он похмелится и уйдет.
Мы с Таней переглянулись. Шутка затягивалась.
— А Матвеевна, из другой комнаты, — продолжал Гена, словно не замечая наших взглядов, — та нитки разматывать любит. При жизни всё носки штопала, царствие ей небесное. Проснусь иногда — всё кругом нитками перепутано, хоть караул кричи. Но не злая.
— А... в нашей комнате? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— О! — Гена оживился. — Это особа известная, еще до революции здесь обитала. Дом этот одному графу принадлежал. Жена у него была молодая, красивая. А она с камердинером роман закрутила. Граф прознал, да и отравил их обоих. Так она теперь бродит ночами по коридорам, ищет его. Хочет отомстить. Вы ее обязательно увидите: силуэт в светлом платье, волосы распущены... Частенько на ваш балкон к ней возлюбленный приходит. С того света, значит.
Гена замолчал, налил себе еще и посмотрел на нас поверх очков.
— Кстати, сегодня ночь полнолуния, — добавил он будничным тоном. — Ждите гостей. В такие ночи они всем скопом являются, шатаются по коридорам и комнатам. Но вы не бойтесь, духи мирные, спокойные. Привыкнете.
Таня медленно поставила рюмку на стол. Я чувствовала, как по спине пробегает холодок. Шутки шутками, но говорил он это слишком уверенно.
— А почему именно в полнолуние? — спросила я, просто чтобы что-то спросить.
— Ну как же, — Гена удивился вопросу. — Полнолуние — время тайн. Ведьмы, оборотни, колдуны шабаши устраивают. Да и с людьми всякое бывает. А дом этот старый, больше ста лет. Он много тайн хранит. Народу тут помирало — видимо-невидимо. Вот они и выходят. Кто за водкой, кто за нитками, кто за любовью.
Он поднял рюмку, предлагая выпить. Но нам уже расхотелось.
— Ну что, еще по одной? — спросил Гена, не дожидаясь ответа, и налил себе.
Мы с Таней переглянулись и почти одновременно встали.
— Спасибо, Геннадий Васильевич, — сказала я. — За угощение. Мы пойдем, нам еще вещи собирать. Если можно, мы завтра переедем?
— Конечно, — кивнул он. — Заезжайте. Места хватит.
Мы вышли в коридор. Из-за двери, обитой дерматином, не доносилось ни звука. В квартире было тихо, только где-то капала вода из крана.
Выйдя на лестницу, Таня схватила меня за руку.
— Катька, — прошептала она. — Ты слышала? Привидения! Он что, псих?
— Да ладно тебе, — ответила я, стараясь успокоить и её, и себя. — Просто пьяные фантазии. Напился и рассказывает байки. Зато цена какая! И в центре! А с привидениями мы как-нибудь разберемся. Научно-материалистически.
Таня с сомнением покачала головой, но спорить не стала. Выбора у нас действительно не было. Старую квартиру нам нужно было освободить через три дня, а других вариантов не намечалось.
Весь следующий день мы перевозили вещи. Гена помогал, таскал коробки, был трезв и вежлив. Никаких разговоров о призраках больше не заводил. К вечеру мы кое-как обустроились в новой комнате, разобрали постель и валились с ног.
— Ну что, — сказала Таня, залезая под одеяло. — Первая ночь на новом месте. Как думаешь, придет кто?
— Тань, прекрати, — зевнула я. — Никто не придет. Спи давай.
Я выключила свет. Луна светила прямо в окно, заливая комнату серебристым светом. Было тихо, только где-то вдалеке лаяли собаки да изредка проезжали машины. Я закрыла глаза и провалилась в сон.
Проснулась я от холода. Резкого, ледяного, словно кто-то открыл окно настежь. Я повернулась к Тане, хотела спросить, не холодно ли ей, и замерла.
Таня не спала. Она сидела на кровати, вжавшись спиной в стену, и смотрела в сторону балконной двери. Глаза у неё были огромные, белые.
— Катя, — прошептала она одними губами. — Там...
Я медленно повернула голову.
На балконе, залитая лунным светом, стояла женщина в длинном белом платье. Волосы её развевались на ветру, хотя стекло было закрыто. Рядом с ней стоял мужчина в темном сюртуке. Он обнимал её за талию, и они оба смотрели прямо на нас.
У женщины не было лица. Только белое пятно там, где должны быть глаза, нос, губы. А мужчина улыбался. Улыбался страшно, мертвой улыбкой.
Я хотела закричать, но голос пропал. Хотела закрыть глаза, но вещи не слушались. Мы сидели и смотрели на них, а они смотрели на нас сквозь стекло.
И тут в коридоре раздались шаги. Тяжелые, шаркающие, пьяные. Кто-то шел, спотыкаясь, и бормотал что-то невнятное. Шаги стихли у кухни. Потом звякнула рюмка, булькнула жидкость, и снова стало тихо.
Тишина взорвалась Таниным визгом. Она закричала так, что у меня заложило уши. И тут же, словно по команде, мы обе сорвались с места. Спотыкаясь, путаясь в одеялах, мы бросились к двери. Я рванула ручку, и мы вылетели в коридор.
И тут же обе чуть не упали, запутавшись ногами в чем-то мягком и длинном. На полу, от нашей двери до самой кухни, были размотаны и разбросаны толстые шерстяные нитки. Красные, синие, зеленые. Они лежали клубками, змеями, перепутанные в немыслимый узор.
Мы неслись по коридору, перепрыгивая через нитки, и влетели в комнату Гены без стука. Он спал в трусах и майке, но проснулся мгновенно, словно и не спал вовсе. Увидел наши перекошенные лица, надел очки и тяжело вздохнул.
— Опять? — спросил он спокойно, даже как-то устало. — Ну сколько можно!
Он встал, накинул халат и вышел в коридор. Мы — за ним, трясущиеся, прижимающиеся друг к другу.
Гена встал посередине коридора, расставил ноги, упер руки в бока и заорал:
— А ну кыш по норам! Цирк устроили! Марш спать, кому сказано! Скоро рассвет, проветриваться будете!
Он размахивал руками, как пугало. И случилось странное. Ветер, который гулял по коридору, внезапно стих. Стало тепло и тихо. Балконная дверь в нашей комнате перестала дребезжать. Луна спряталась за облако.
Гена повернулся к нам.
— Пошли на кухню, — сказал он. — Чаю выпьем. Или валерьянки.
Мы, как сомнамбулы, пошли за ним. На кухне горел тусклый свет. На столе, рядом с раковиной, стояла пустая рюмка. Рядом валялась корка хлеба, надкусанная, словно кто-то ел и не доел.
— Паша похмелился, — кивнул Гена на рюмку. — Значит, всё по-честному. А эти, на балконе... Они же мирные. Им просто грустно. Вы не бойтесь. Они никого не трогают. Живут на своей волне.
Мы сели за стол. Руки дрожали. Таня молчала, вцепившись в мою руку.
— А завтра съедем? — спросила я тихо.
— Куда? — Гена пожал плечами. — До первого числа три дня. Старую квартиру вы сдали. Новую без задатка не найти. А денег у вас нет. Живите пока. Привыкнете. Люди ко всему привыкают.
Он встал, налил нам по кружке горячего чая, себе плеснул чего-то покрепче.
— Скоро рассвет, — сказал он. — Они уйдут. До следующего полнолуния. А там... Там видно будет.
Мы сидели на кухне до утра. Когда за окном начало светлеть, Таня наконец разжала мою руку и выпила чай. Я выглянула в коридор. Нитки исчезли. Балконная дверь в нашей комнате была плотно закрыта. И никого на балконе не было.
Мы вернулись в комнату, забрались под одно одеяло и проспали до обеда. А когда проснулись, решили: переезжать нам некуда. Будем жить здесь.
Так и живем уже третий месяц. К привидениям почти привыкли. В полнолуние мы просто не выходим из комнаты, ставим на кухне рюмку для Паши, убираем подальше все нитки и не смотрим на балкон. Они правда мирные. Просто им грустно. Просто их тянет туда, где они когда-то были счастливы. Кто мы такие, чтобы им мешать?
После той ночи мы проспали почти до обеда. Проснулись оттого, что в коридоре кто-то громко кашлянул, а потом загремел кастрюлями на кухне.
Я села на кровати и посмотрела на Таню. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
— Ты как? — спросила я шепотом.
— Не знаю, — ответила она так же тихо. — Мне кажется, мне это приснилось. Весь этот ужас. И балкон, и эта женщина без лица, и нитки.
— Нитки были на полу, — сказала я. — Мы в них запутались. Я помню.
Таня села, откинула одеяло.
— Пойдем посмотрим.
Мы вышли в коридор. Дневной свет лился из окна в конце коридора, и при свете дня квартира выглядела совсем обычно. Старой, пыльной, но обычной. Никаких ниток на полу не было. Дверь в комнату Гены была приоткрыта, оттуда доносился храп.
На кухне кто-то был. Мы заглянули осторожно, готовые ко всему.
За столом сидел мужчина. Лет сорока, небритый, в растянутом свитере. Перед ним стояла тарелка с макаронами и кружка с чем-то горячим. Он медленно жевал и смотрел в одну точку.
Увидев нас, он вздрогнул и отодвинул тарелку.
— Вы новые, что ли? — спросил он хрипло. — Генка вчера говорил, что девушки въедут.
— Да, — ответила Таня. — Мы вчера переехали. А вы... Паша?
Он кивнул.
— Паша. Живу в той комнате, — он мотнул головой в сторону дерматиновой двери. — Вы не бойтесь, я тихий. Работаю в ночную смену, днем сплю, никого не трогаю.
— А ночью вы... выходили? — спросила я осторожно.
Паша посмотрел на меня с непонятным выражением.
— Ночью спал. А что?
— Да нет, ничего, — поспешно сказала Таня. — Просто показалось.
Паша хмыкнул, доел макароны, вымыл за собой тарелку и ушел к себе, даже не попрощавшись. Из-за его двери сразу заиграл телевизор, негромко, приглушенно.
Мы остались на кухне вдвоем. Я налила чайник, Таня достала из шкафчика печенье, которое мы вчера завезли.
— Как думаешь, он знает? — спросила Таня. — Про... этих?
— Не знаю. Может, и знает. Но спрашивать как-то неудобно.
Тут на кухню ввалился Гена. Он был заспанный, в том же халате, лохматый, но вполне довольный жизнью.
— О, девочки! Живы-здоровы? — он широко улыбнулся и полез в холодильник. — А я вчера, кажется, перебрал. Голова трещит. Вы не обижайтесь, если что не так.
— Геннадий Васильевич, — решилась я. — А то, что ночью было... Это правда было?
Он обернулся, посмотрел на меня поверх очков.
— А ты сама как думаешь? Видела ведь.
— Видела, — тихо сказала Таня. — И женщину на балконе, и мужчину. И нитки эти.
— Ну вот, — Гена развел руками. — Какие тут могут быть сомнения? Они есть. Живут своей жизнью. Мы с ними соседствуем.
— И вы не боитесь? — спросила я.
— А чего бояться? — он удивился искренне. — Они ж не злые. Они несчастные. Матвеевна, та вообще душевная бабка была. Я, когда только въехал, тоже поначалу дергался. А потом привык. Она, если нитки размотает, я ей новые покупаю. Кладу на видное место. Она успокаивается.
— Вы покупаете нитки для привидения? — Таня округлила глаза.
— А что такого? Она ж не просит золота и бриллиантов. Нитки ей подавай, шерстяные, как при жизни любила. Мне не жалко. Зато тишина.
Гена достал из холодильника банку с огурцами, открыл, похрустел.
— А Паша? — спросила я. — Тот, что ночью приходит, из комнаты брата?
— А, Паша-покойник, — Гена кивнул. — Этот сложнее. Он от водки умер, царствие ему небесное. Душа его неприкаянная. Ночью просыпается, похмелье мучает. А где ж ему взять? Вот и идет на кухню. Если рюмка стоит — выпьет и уйдет. А если нет — начинает по стенам биться, посудой греметь. Я как-то забыл поставить, так он такой грохот устроил, что соседи снизу полицию вызвали. Думали, у нас тут пьяная драка. А я спал. Пришли, а у меня тишина, я один. Еле объяснил, что телевизор громко смотрел.
— И поверили? — удивилась Таня.
— А куда им деваться? — усмехнулся Гена. — Протокол не стали составлять, и ладно.
Он закурил, открыв форточку, и продолжил:
— А графская чета, та на балконе. Они там при жизни любили стоять, говорят. Дом этот граф для жены строил, балкон специально делал, чтобы она на закат смотрела. А она с камердинером на этом балконе целовалась. Граф узнал — и отравил обоих. Теперь они в полнолуние приходят, стоят, ждут чего-то. Может, прощения друг у друга просят. А может, графа боятся, что явится.
— А граф? — спросила я. — Он тоже здесь?
— Нет, — Гена покачал головой. — Граф после того случая в этом доме не остался. Продал всё и уехал. Говорят, в монастырь подался, грехи замаливать. А эти двое так и остались. Навечно.
Мы замолчали. Чайник закипел, я разлила чай по кружкам. Гена плеснул себе в чай чего-то из пузатой бутылки, стоявшей в шкафчике.
— А вы не пробовали с ними поговорить? — спросила Таня.
— С кем? — Гена поднял бровь.
— Ну, с этими... с призраками.
— Пробовал, — вздохнул он. — Толку мало. Матвеевна только мычит что-то, слова не разобрать. Паша, если напьется, начинает рассказывать, как его жена бросила и как он с горя запил. Но история длинная, каждый раз одно и то же. А эти двое, на балконе, они вообще молчат. Стоят и смотрят. Я к ним привык, даже здороваюсь иногда. Луны нет — здороваться бесполезно, не видно их.
Я представила, как Гена в полнолуние выходит в коридор в халате и говорит: «Здрасьте, молодые, как погодка?» — и мне стало смешно. И в то же время грустно.
— А мы теперь что? — спросила Таня. — Нам каждое полнолуние в ужасе сидеть?
— Зачем в ужасе? — удивился Гена. — Вы просто поймите: они не страшные. Они как соседи, только немного не такие. Паше ставьте рюмку — и спите спокойно. Нитки уберите подальше, чтобы Матвеевна их не нашла, — она, если найдет, обязательно размотает, у нее привычка. А на балкон не смотрите. Или смотрите, если не боитесь. Я смотрю иногда. Красиво они стоят. Печально так.
Он допил чай, закурил еще одну сигарету и ушел к себе, сказав, что ему надо работать. Чем он занимался, мы не знали. Похоже, ничем.
Мы с Таней остались на кухне. За окном светило солнце, во дворе дети играли в мяч, и всё было так обычно, так по-человечески, что ночные события казались дурным сном.
— Слушай, — сказала Таня. — А может, Гена просто шизофреник? И мы вместе с ним сходим с ума?
— А нитки? — спросила я. — Ты их видела?
— Видела.
— И я видела. Две пары глаз не могут ошибаться.
Таня вздохнула и полезла в телефон.
— Ладно. Будем жить. Тем более что у нас правда выхода нет.
День прошел спокойно. Мы разобрали вещи, расставили книги на подоконнике, повесили занавеску, которую Таня привезла из старой квартиры. Комната стала уютнее. Паша не выходил из своей комнаты, только телевизор за дверью гудел не переставая. Гена куда-то ушел и вернулся под вечер слегка навеселе, но вежливый, поздоровался и закрылся у себя.
Вечером мы сидели в комнате, смотрели кино на Танином ноутбуке и старались не думать о том, что будет ночью. Луна еще не набрала полную силу, но была уже большой и яркой.
Часов в одиннадцать Таня задремала. Я выключила ноутбук, накрыла её пледом и вышла на кухню попить воды. В коридоре горел тусклый свет — Гена оставлял так на ночь, говорил, что «им так спокойнее». Я не стала уточнять, кому именно.
На кухне было тихо. Я налила воды, повернулась и чуть не вскрикнула. На столе, рядом с раковиной, стояла пустая рюмка. Та самая. Только что её не было. Я точно помнила, что днём мы убрали всю посуду.
Я замерла, прислушиваясь. Где-то далеко, в конце коридора, скрипнула половица. Потом еще одна. Кто-то шел. Медленно, тяжело.
Я вжалась в стену, боясь дышать. Шаги приближались. Вот они уже у двери кухни. Дверь была приоткрыта, я видела только темноту коридора.
Шаги стихли. Потом раздалось громкое, тяжелое дыхание. И тихий, надтреснутый голос:
— Налила бы еще... А то мало...
Я не знаю, как у меня хватило смелости. Наверное, от страха. Я шагнула к столу, схватила бутылку с водкой, которая стояла тут же, налила полную рюмку. Руки дрожали так, что половина пролилась.
Дыхание за дверью стало чаще. Потом раздался звук, будто кто-то втягивает воздух. И шаги начали удаляться. Тяжелые, шаркающие, но уже не такие страшные.
Я стояла, прижав руки к груди, и смотрела, как колышется занавеска на кухонном окне. В комнате было тихо. Я выглянула в коридор — никого.
На столе стояла пустая рюмка.
Я вернулась в комнату, забралась под одеяло к Тане и долго не могла уснуть, прислушиваясь к каждому звуку. Но в квартире было тихо.
Утром Таня нашла на подоконнике в коридоре моток красных шерстяных ниток. Аккуратный, новый, даже не распакованный.
— Это откуда? — удивилась она. — Я такого не покупала.
Я посмотрела на моток, потом на дверь Гениной комнаты. Из-под двери тянуло табаком.
— Наверное, Гена купил, — сказала я. — Для Матвеевны.
— А, — Таня пожала плечами и положила нитки обратно. — Ну пусть лежат.
Мы позавтракали, собрались и пошли на работу. День прошел обычно, как будто ничего и не случилось. Но вечером, возвращаясь домой, мы обе замедлили шаг перед дверью подъезда.
— Ну что, идем? — спросила Таня.
— А куда деваться? — ответила я. — Домой.
В тот вечер мы познакомились с Матвеевной. Вернее, с её проделками.
Мы сидели в комнате, пили чай, когда Таня полезла в сумку за вязанием. Она недавно начала учиться вязать, купила спицы и синюю пряжу, чтобы шарф себе связать.
— А где мой клубок? — спросила она, перерывая сумку. — Я же его с собой на работу брала, думала в обед повязать. Он в сумке лежал.
Мы обыскали всю комнату. Клубка нигде не было.
— Может, выпал где? — предположила я.
— Не мог выпасть, сумка закрытая была.
Таня вышла в коридор посмотреть. И замерла.
— Катя, иди сюда.
Я вышла. На полу в коридоре, от нашей двери до самой кухни, тянулась синяя нитка. Тонкая, шерстяная, она вилась по полу, обвивала ножки стульев у входа, тянулась дальше, заворачивала за угол и исчезала на кухне.
Мы пошли по нитке, как по путеводной нити. На кухне нас ждала картина: на столе, вокруг сахарницы, был аккуратно размотан весь Танин клубок. Нитка лежала ровными кругами, словно кто-то старательно её укладывал. А на самом верху, на этом синем гнезде, лежал маленький пушистый комочек — оторванный кусочек пряжи, свернутый в шарик.
— Матвеевна, — выдохнула Таня. — Это она?
— Похоже на то, — сказал Гена, появляясь в дверях. Он смотрел на нитки и улыбался. — О, бабушка поработала. Видите, даже шарик скатала. Это она вам подарок. Любит она порядок и красоту.
— Подарок? — Таня смотрела на свои испорченные нитки. — Это же мой шарф!
— Да ладно тебе, — махнул рукой Гена. — Нитки новые купишь. А она старалась. Не обижай её.
Таня хотела что-то возразить, но потом посмотрела на этот аккуратный кружок ниток, на маленький шарик сверху, и почему-то улыбнулась.
— Ладно, — сказала она. — Пусть. Может, ей понравился цвет?
— Ей все цвета нравятся, — важно кивнул Гена. — Она же бабка простая. Ей бы что-то делать руками. При жизни всё штопала, вязала. Видно, и после жизни покоя нет.
Мы собрали нитки. Таня смотала их обратно в клубок, но он стал меньше и путанее. А маленький шарик она положила на подоконник — пусть лежит.
— А может, она еще придет? — спросила я.
— Обязательно, — заверил Гена. — Если нитки есть — придет. Но вы не бойтесь. Скажите ей спасибо, она и рада будет. Они же как дети. Им внимание нужно.
В ту ночь я спала спокойно. И даже когда под утро мне показалось, что кто-то прошел мимо двери, я не открыла глаза. Только улыбнулась в подушку и подумала: «Спасибо, Матвеевна, за шарик».
Утром маленького шарика на подоконнике не было. Зато Танин клубок лежал на столе ровно посередине, и от него тянулась ровная, аккуратно отмотанная нитка к двери и дальше в коридор. Таня пошла по нитке и нашла её конец на кухне, привязанным к ручке холодильника простым, но крепким узелком.
— Это она мне дорогу показала? — удивилась Таня. — К холодильнику?
— Может, есть хочет, — серьезно сказал Гена, который как раз пришел на кухню за водой. — Бабка при жизни любила покушать. Вы ей оставьте что-нибудь. Печенье, конфетку. Она оценит.
Таня положила на блюдце две конфеты в фантиках. К вечеру фантики были пустые и аккуратно сложены стопочкой.
— С ума сойти, — прошептала Таня. — Она конфеты ест.
— Не ест, — поправил Гена. — Она энергию берет. Им же тоже питаться чем-то надо. А сладкое — оно для них как бензин для машины. Только не говорите никому, засмеют.
Мы не говорили. Кому расскажешь, что в нашей коммуналке живут привидения, пьют водку, едят конфеты и перематывают нитки? Только самим же психушка и светит.
Но странное дело — мы перестали бояться. К концу второй недели мы уже знали, что Паша-покойник приходит только в полнолуние, а в остальные ночи тихо. Матвеевна активна, когда есть нитки, и если их убрать подальше, она ищет, но не буянит. А графская чета появляется только при полной луне и только на балконе. В комнату они не заходят.
Гена оказался отличным соседом. Трезвый он был тихим, интеллигентным, мог часами рассказывать про историю дома, про старых жильцов, про то, как раньше жили. Пьяный — становился грустным, вспоминал жену, иногда плакал. Мы научились в такие моменты просто сидеть рядом и молчать. Ему это было нужно.
А однажды вечером он пришел к нам с бутылкой коньяка и сказал:
— Девчонки, вы только не смейтесь. Я тут подумал... Может, оно и к лучшему, что всё так вышло. Что жена ушла, что я запил, что работу потерял.
— Почему к лучшему? — удивилась Таня.
— Потому что если бы не это, я бы никогда не узнал их, — он обвел рукой стены. — Пашу этого, дурака несчастного, Матвеевну, графских влюбленных. Они же моя семья теперь. Другая семья, не такая, как у людей, но своя. Я за ними приглядываю, они за мной. Они меня от одиночества спасают.
Я смотрела на него и понимала, что он прав. В этой странной, старой, заселенной призраками квартире было меньше одиночества, чем в любом другом месте. Потому что здесь даже мертвые не бросали живых. Они оставались рядом. Им тоже нужен был кто-то, кто поставит рюмку, купит нитки, не закричит от страха, увидев белое платье на балконе.
Мы с Таней переглянулись и одновременно подумали об одном и том же. Мы останемся здесь. Надолго. Может быть, навсегда. Потому что где еще найдешь таких соседей? Тихих, мирных, безвредных. Которые только и хотят, что рюмку водки, моток ниток и немного человеческого тепла. Даже если сами они уже не совсем люди.
Прошло три месяца. Три месяца нашей странной, непривычной жизни в компании тех, кого не должно существовать. Мы привыкли. Правда привыкли. Настолько, что когда в конце ноября случилось первое заморозки, Таня, выходя на кухню, машинально бросила взгляд на подоконник — не оставила ли Матвеевна ниток. Не оставила. Бабушка теперь приходила реже, может, ей нравилось, что мы не боимся, может, просто успокоилась.
Паша-покойник исправно являлся в полнолуние. Мы ставили рюмку, иногда оставляли кусок хлеба или бутерброд. Утром рюмка была пуста, а хлеб исчезал. Однажды Таня оставила соленый огурец — очень уж хотелось проверить. Огурец тоже исчез, а на тарелке осталась лужица рассола.
— Пьет и закусывает, — довольно кивнул Гена. — Хороший мужик был, культурный. Я ж говорю, не злой.
Живой Паша, тот, что работал ночами, оказался тишайшим человеком. Мы пересекались с ним редко, в основном по утрам, когда он возвращался, а мы уходили на работу. Иногда он здоровался, иногда просто проходил мимо, уткнувшись в телефон. В его комнате постоянно работал телевизор, и это было единственное, что напоминало о его присутствии.
Гена пил. Не каждый день, но регулярно. В его жизни был какой-то свой цикл: неделя трезвости, когда он был бодр, весел, даже пытался куда-то звонить по поводу работы, потом два-три дня запойных, когда он не выходил из комнаты, а потом снова приходил в себя, извинялся и начинал всё заново. Мы привыкли и к этому.
А вот к графской чете привыкнуть было сложнее всего.
Они появлялись только в полнолуние, ровно в полночь, и стояли на балконе до первых петухов. Вернее, до рассвета. Петухов в центре города не водилось. Мы научились просто не смотреть в ту сторону. Задергивали шторы, включали свет, смотрели кино. Но в ту ночь, о которой я хочу рассказать, всё вышло иначе.
Было полнолуние. Самое обычное, уже третье за время нашей жизни в этой квартире. Мы с Таней, как обычно, задернули шторы, включили ноутбук, налили чай. На кухню я сходила заранее, поставила рюмку для Паши, положила кусок хлеба. Матвеевне оставила на подоконнике в коридоре новый моток ниток — купила специально, рыжих, под цвет осенних листьев. Пусть бабушка радуется.
Всё было как всегда. Но что-то мне не давало покоя. Я то и дело поглядывала на шторы, хотя они были плотно задернуты. Мне казалось, что за ними кто-то есть. Не просто стоит, а смотрит. Ждет.
— Ты чего дергаешься? — спросила Таня, заметив мое беспокойство.
— Не знаю, — честно ответила я. — Что-то не так сегодня.
— В смысле не так?
— Не могу объяснить. Просто чувствую.
Таня посмотрела на меня внимательно, потом на шторы, потом снова на меня.
— Может, спать ляжем? — предложила она. — Закроемся с головой и всё.
— Давай.
Мы легли. Свет я выключать не стала — оставила маленький ночник, который купила еще в старой квартире. При его тусклом свете комната казалась уютной и безопасной.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шел. Я лежала и слушала тишину. Где-то в коридоре скрипнула половица — это, наверное, Матвеевна пришла за нитками. На кухне звякнула рюмка — Паша явился опохмелиться. Всё шло по расписанию.
А потом я услышала шаги. Не те, тяжелые и шаркающие, какими ходил Паша-покойник. Другие. Легкие, почти невесомые. Кто-то шел по коридору, едва касаясь пола.
Я открыла глаза. Сердце забилось где-то в горле.
Шаги приближались к нашей двери.
Я повернула голову и посмотрела на дверь. Она была приоткрыта — мы всегда оставляли так, чтобы слышать, если что. В полоске света из коридора мелькнула тень. Белая, прозрачная, как утренний туман.
Я зажмурилась, потом открыла глаза. Тень стояла в дверях.
Это была она. Графиня. Я узнала её по платью, длинному, до пола, по распущенным волосам. Только теперь у неё было лицо. Бледное, красивое, с огромными темными глазами. Она смотрела прямо на меня.
Я хотела закричать, разбудить Таню, но язык прилип к небу. Я не могла пошевелиться. Только смотрела в эти глаза, полные такой тоски, что у меня защемило сердце.
Графиня подняла руку и поманила меня пальцем. Тонким, белым, почти прозрачным.
Я не знаю, как это получилось. Наверное, страх сменился чем-то другим. Любопытством? Или жалостью? Я медленно, стараясь не разбудить Таню, встала с кровати и пошла к двери.
Графиня отступила в коридор, продолжая смотреть на меня. Я вышла за ней.
В коридоре было прохладно. Сквозняк гулял от окна к окну, хотя все форточки были закрыты. Графиня стояла в нескольких шагах от меня, и я впервые рассмотрела её как следует. Молодая, лет двадцати, не больше. Красивая той особенной красотой, которая бывает на старых фотографиях, — правильные черты, высокая шея, гордая посадка головы. И глаза. Глаза, в которых застыла вечная печаль.
Она снова поманила меня и пошла к балкону. К нашему балкону. Тому самому, где всегда стояла с камердинером.
Я пошла за ней. Ноги двигались сами собой, словно не я ими управляла.
На балконе было холодно. Осенний ветер рвал мою футболку, но я не чувствовала холода. Рядом с графиней стоял он — мужчина в темном сюртуке. Молодой, красивый, с волнистыми волосами и печальной улыбкой. Он смотрел на графиню, и в этом взгляде было столько нежности, что у меня защипало в носу.
Графиня повернулась ко мне и заговорила. Голос у неё был тихий, шелестящий, как сухие листья.
— Ты видишь нас, — сказала она. — Ты не боишься.
— Боюсь, — честно ответила я. — Но уже не так сильно.
Она улыбнулась. Грустно, одними уголками губ.
— Это хорошо. Страх мешает видеть. А нам нужно, чтобы кто-то увидел.
— Зачем?
Графиня посмотрела на своего спутника, потом снова на меня.
— Мы не можем уйти, — прошептала она. — Сто лет не можем. Нас держит здесь то, что мы не успели сказать друг другу. То, что не успели сделать.
— Что именно? — спросила я.
— Я должна была сказать ему, что не жалею. Ни о чем не жалею. Что эта ночь, последняя наша ночь, стоила всей жизни. А он должен был простить меня за то, что я не ушла с ним раньше. Я боялась мужа, боялась позора, боялась всего. А он ждал. И дождался только смерти.
Мужчина в сюртуке молчал. Он смотрел на графиню и кивал, словно подтверждая каждое её слово.
— Но вы же здесь, — сказала я. — Вы вместе. Почему не скажете?
— Не можем, — ответила графиня. — Слова не доходят. Мы говорим, но не слышим друг друга. Как сквозь вату. Нам нужен кто-то живой, кто передаст. Кто скажет за нас.
Я поняла. Они хотели, чтобы я стала мостом. Чтобы сказала ему то, что она не может сказать сама. И чтобы он ответил ей через меня.
— Я попробую, — сказала я. — Что передать?
Графиня посмотрела на своего возлюбленного. Он кивнул ей, и она снова повернулась ко мне.
— Скажи ему: я не жалею. Я благодарна за каждую минуту. Если бы можно было вернуться, я бы ушла с тобой в тот же вечер, без оглядки. Прости меня, что не сделала этого тогда.
Я повернулась к мужчине. Он смотрел на меня, и я видела, как блестят его глаза.
— Она говорит, что не жалеет, — передала я. — Что благодарна за каждую минуту. И просит прощения, что не ушла с вами тогда.
Мужчина шагнул вперед, протянул руку к графине, но не коснулся. Остановился в миллиметре.
— Скажи ей, — заговорил он, и голос его был таким же тихим, как у неё. — Скажи, что я ни в чем её не виню. Что я сам не позвал её сразу, сам боялся. Думал, что граф отпустит её, когда узнает. Дурак был. Скажи, что я любил её тогда, люблю сейчас и буду любить всегда. И что я здесь. Рядом. Всегда рядом.
Я передала. Графиня закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза. Прозрачная, светящаяся в лунном свете.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе.
Она протянула руку к нему, и на этот раз он коснулся её. Их пальцы встретились, и я увидела, как они оба начали светиться. Мягким, теплым светом, который разгорался всё ярче.
— Что происходит? — спросила я.
— Мы уходим, — ответила графиня. — Наконец-то уходим. Спасибо тебе, добрая душа.
Свет стал таким ярким, что я зажмурилась. А когда открыла глаза, на балконе никого не было. Только холодный осенний ветер и луна, огромная, круглая, висящая прямо над крышами.
Я стояла и смотрела на пустой балкон, и по щекам у меня текли слезы. Сама не знаю почему. То ли от холода, то ли от этой невероятной истории, то ли от счастья за них — за этих двоих, которые сто лет не могли сказать друг другу самых важных слов.
— Катя!
Я обернулась. В дверях балкона стояла Таня, закутанная в одеяло, с белым от страха лицом.
— Ты чего тут делаешь? Замёрзнешь ведь! Я проснулась, а тебя нет, думала, случилось что. А ты тут...
— Всё в порядке, Тань, — сказала я, заходя в комнату. — Всё хорошо. Правда.
Я рассказала ей всё. Про графиню, про камердинера, про слова, которые они не могли сказать друг другу сто лет. Таня слушала, не перебивая, только глаза становились всё больше.
— И что, ушли? — спросила она, когда я закончила.
— Кажется, да. Она сказала, что уходят.
— Насовсем?
— Наверное.
Мы помолчали. Потом Таня обняла меня, крепко, по-настоящему.
— Ты у меня герой, — сказала она. — Я б ни за что не пошла. В штаны б наложила и сидела под одеялом.
— Я сама не знаю, как пошла, — призналась я. — Ноги сами понесли. Она так смотрела... Тань, у неё такие глаза были, что отказать было нельзя. Как будто вся мировая скорбь в них собралась.
— А теперь нет?
— Теперь нет. Теперь они вместе. Там, где им положено быть.
Мы сидели на кровати, укутавшись в одно одеяло на двоих, и смотрели в окно. Луна всё так же светила, но теперь её свет казался просто светом. Обычным, холодным, осенним. Без всякой мистики.
Утром мы вышли на балкон. Там ничего не изменилось — старые перила, облупившаяся краска, несколько засохших листьев в углу. Только воздух был какой-то другой. Чище, что ли. Легче.
Гена, узнав историю, долго молчал. Потом достал свою пузатую бутылку, налил три рюмки.
— За упокой, значит, — сказал он. — За упокой их душ. Сто лет маялись, бедные. И надо же, именно вы пришли, именно ты смогла. Судьба.
Мы выпили. Водка обожгла горло, но стало тепло и спокойно.
— А Матвеевна? — спросила Таня. — Паша? Они тоже... не могут уйти?
— Могут, — вздохнул Гена. — Только не хотят. Или не знают как. Матвеевна при жизни была одинокой, никого у неё не осталось. Здесь ей хорошо, здесь она при деле. А Паша... Паша от водки ушел, водку и ищет. Ему и там, и здесь — одинаково. Пока рюмку ставим — он счастлив. А перестанем — что с ним будет? Не знаю. Может, и хорошо, а может, и хуже.
— А граф? — спросила я. — Тот, который их отравил?
— А что граф? — Гена пожал плечами. — Граф давно ушел. Говорят, в монастыре душу отмаливал. Может, отмолил. А может, нет. Не наше дело.
С того дня на балконе никого не было. В следующее полнолуние мы специально смотрели — пусто. Только ветер и луна. Графская чета ушла.
Мне было грустно. Странно, правда? Боялась их до дрожи, а теперь грущу. Привыкла, наверное. Или эта история так задела за живое.
Но жизнь продолжалась. Матвеевна по-прежнему разматывала нитки, Паша-покойник приходил за рюмкой, живой Паша смотрел телевизор, а Гена пил и рассказывал нам истории из жизни старого дома.
А мы с Таней стали по-другому смотреть на эту квартиру. Она перестала быть просто дешевым жильем с привидениями. Она стала домом. Настоящим, живым, с историей, с прошлым, с теми, кто в этом прошлом остался навсегда.
Иногда я выхожу на балкон и смотрю на закат. И мне кажется, что где-то там, за горизонтом, двое молодых людей стоят обнявшись и смотрят на тот же закат. Им хорошо. Они вместе. И я рада, что помогла им в этом.
Хотя, если честно, иногда мне их не хватает. Графиню с её печальными глазами и камердинера с его нежной улыбкой. Они были частью этого дома. Частью нашей жизни.
Но, наверное, так и должно быть. Кто-то уходит, кто-то приходит. Круг жизни. Даже если эта жизнь уже закончилась.
Зима в том году выдалась снежная. Город утонул в сугробах, коммунальщики не справлялись, и мы по утрам пробивались сквозь снежные заносы к остановке, ругая всё на свете. Зато в квартире было тепло. Старые батареи грели отлично, и даже Матвеевна, кажется, радовалась зиме — её нитки теперь лежали на подоконнике в коридоре, и она их не трогала, только иногда перекладывала с места на место.
Графской четы больше не было. Мы привыкли к пустому балкону, хотя иногда, в полнолуние, я ловила себя на том, что машинально смотрю в ту сторону. Пусто. Только снег на перилах и сосульки под крышей.
Живой Паша болел. Он простудился на своей ночной работе и теперь сидел в комнате, кашлял так, что стены дрожали, и отказывался идти к врачу. Таня носила ему чай с малиной и таблетки, которые купила в аптеке. Паша бурчал, но лекарства принимал.
— Человек он или где? — говорила Таня в ответ на мои удивленные взгляды. — Надо помогать.
Гена в тот месяц был на удивление трезв. Ходил бодрый, даже брить начался каждый день. Оказалось, он нашёл какую-то подработку в интернете — писал статьи для сайта про историю города. Денег платили мало, но Гена был счастлив. Он снова чувствовал себя нужным.
— Девочки, — объявил он как-то вечером, зайдя к нам в комнату с бутылкой хорошего вина. — Я решил завязать. Совсем. Хватит. Мне пятьдесят два, а я как последний дурак. Буду жить по-человечески.
Мы с Таней переглянулись. Такое мы уже слышали. Месяца два назад он тоже обещал, но продержался неделю. Но вслух ничего не сказали, только пожелали удачи.
Вино мы выпили втроём, разговаривали о всякой ерунде, смеялись. И правда было хорошо. Как в нормальной семье.
А ночью случилось то, чего никто не ждал.
Я проснулась от странного звука. Кто-то плакал. Тихо, надрывно, по-настоящему. Я села на кровати, прислушалась. Плач доносился из коридора.
— Таня, — прошептала я, толкая подругу. — Тань, проснись.
— Что? — сонно пробормотала она.
— Слышишь?
Таня прислушалась. Плач стал громче.
— Это кто? — спросила она. — Матвеевна? Она же не плачет никогда.
— Не знаю. Пойдём посмотрим?
— Ты с ума сошла? — Таня вцепилась в одеяло. — Ночью? На звуки? В этом доме?
— А вдруг кому-то помощь нужна?
Я уже научилась отличать страх от настоящей тревоги. Сейчас мне было не страшно. Мне было жалко того, кто плакал. Так по-настоящему могут плакать только очень несчастные люди.
Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Таня, поколебавшись, поплелась за мной.
В коридоре горел ночник. На полу, у двери в комнату живого Паши, сидела женщина. Пожилая, в старомодном платке и длинной юбке. Она закрыла лицо руками и плакала, раскачиваясь из стороны в сторону.
— Матвеевна? — ахнула Таня.
Женщина подняла голову. Это была она. Та самая бабушка, что разматывала нитки. Только сейчас она была не прозрачной тенью, а почти живой. Почти.
— Что случилось? — спросила я, присаживаясь рядом на корточки. — Зачем вы плачете?
Матвеевна посмотрела на меня глазами, полными слёз.
— Паша, — прошептала она. — Пашенька умирает. Наш, живой. Чую я, чую. Смерть рядом ходит.
— Как умирает? — Таня побледнела. — Он же просто простудился! Температура была, но мы таблетки давали!
— Сердце у него слабое, — всхлипнула Матвеевна. — Я всю ночь рядом сижу, вижу. Огонёк его тускнеет. Совсем тусклый стал. Не доживёт до утра, если не помочь.
— А чем помочь? — спросила я. — Врача вызвать? Скорую?
— Поздно, — Матвеевна покачала головой. — Не успеет. Только если... только если мы.
Она замолчала, словно не решаясь сказать.
— Если что? — Таня присела рядом.
— Если свои помогут. Такие, как я. Мы силу можем дать. Жизненную силу. Если все вместе. Если захотят.
Я переглянулась с Таней. О чём она говорит?
— Вы про... других? — осторожно спросила я. — Про Пашу-покойника?
— И про него тоже, — кивнула Матвеевна. — И про других, кто здесь есть. Их много. За сто лет много народу скопилось. Мы все здесь, рядом. Кто в стенке замурован, кто в подвале, кто просто так, как я. Мы помочь можем. Если захотим.
— А захотят? — спросила Таня.
— Не знаю, — вздохнула Матвеевна. — Паша-покойник — тот злой. Он на всех злой, что так рано ушёл. Другие — кто как. Надо просить. Вместе просить. Вы живые, вас они услышат. Я мёртвая, меня не все слушают.
Она поднялась, отряхнула юбку. Слёзы на её лице высохли, глаза стали решительными.
— Собирайте всех, — сказала она. — Живых и мёртвых. Через час. На кухне. Большой совет нужен.
И она исчезла. Просто растаяла в воздухе, оставив после себя запах старой шерсти и сухих трав.
Мы с Таней стояли в коридоре и смотрели друг на друга.
— Это что сейчас было? — спросила Таня шёпотом.
— Кажется, нам нужно будить Гену, — ответила я. — И живого Пашу. Хотя он спит.
— А мёртвых как будить? — Таня нервно хихикнула. — В колокольчик звонить?
— Не знаю. Но Матвеевна сказала, что мы должны попросить. Значит, будем просить.
Мы пошли к Гене. Он спал, но проснулся сразу, как только я коснулась его плеча. Видно, привык за свою жизнь к неожиданностям.
— Что случилось? — спросил он, надевая очки.
Я коротко пересказала разговор с Матвеевной. Гена слушал, хмурился, потом резко встал и начал одеваться.
— Верю, — сказал он. — Матвеевна просто так не придет. Раз сказала — значит, правда. Паша действительно плох. Я днём заходил, он еле дышал. Хотел врача вызвать, а он ругался, не дал.
— Что делать будем? — спросила Таня.
— Идём к Паше. Проверим. А потом будем думать, как мёртвых созывать.
Мы пошли в комнату живого Паши. Дверь была не заперта. Паша лежал на кровати, бледный, с синими губами. Дышал тяжело, с хрипом. Я приложила руку к его лбу — холодный. Совсем холодный.
— Плохо дело, — тихо сказал Гена. — Совсем плохо.
— Матвеевна сказала, через час сбор на кухне, — напомнила я. — Надо готовиться.
Мы вышли в коридор. Гена задумался, потом хлопнул себя по лбу.
— Водка! — воскликнул он. — Надо водку на стол поставить. И нитки. Матвеевна нитки любит. И хлеб. Паша-покойник за хлебом приходит. И свечи. Они на свет идут, как мотыльки.
— Какие свечи? — не поняла Таня.
— Обычные, церковные. У меня есть, от прошлого хозяина остались. Он верующий был.
Мы заметались по квартире. Гена достал свечи, расставил их на кухонном столе. Таня принесла водку, хлеб, солёные огурцы. Я сбегала в свою комнату за нитками — у меня остался тот самый рыжий моток, что для Матвеевны покупала.
Ровно через час мы сидели на кухне. Гена зажёг свечи. На столе стояла еда, лежали нитки, в центре возвышалась пузатая бутылка. Мы ждали.
Сначала ничего не происходило. Потом свечи дрогнули, хотя окно было закрыто. Пламя вытянулось, стало неестественно высоким. И в комнате резко похолодало.
— Идут, — шепнул Гена.
Первым появился Паша-покойник. Я узнала его по шатающейся походке и мутному взгляду. Он подошёл к столу, взял рюмку, выпил залпом, закусил огурцом и только потом обвёл всех взглядом.
— Звали? — спросил он хрипло.
— Звали, — ответил Гена. — Дело есть.
За Пашей пришли другие. Я не успевала считать. Женщина в старом пальто и платке, похожая на учительницу. Мужчина в военной форме, старой, ещё довоенной. Девушка в смешной шляпке с вуалью. Старик с бородой, в лаптях, словно из прошлого века вышел. Они появлялись из стен, из-за шкафов, из-под пола. Заполняли кухню, стояли плечом к плечу, смотрели на нас.
Последней пришла Матвеевна. Она вошла в кухню, как хозяйка, окинула взглядом собравшихся и кивнула нам.
— Все здесь, — сказала она. — Те, кто в доме этом жил и остался. Теперь говорите, живые.
Гена встал, поправил очки. Видно было, что ему страшно, но он держался.
— Люди... то есть не люди, — начал он. — Товарищи. Короче, беда у нас. Паша наш, живой, умирает. Сердце. Мы врача вызвать не успеем. А Матвеевна говорит, что вы можете помочь. Силой своей поделиться.
Мертвые зашумели. Кто-то закивал, кто-то, наоборот, замотал головой. Паша-покойник усмехнулся:
— А мне что с того? Он живой, я мертвый. Какая мне разница?
— Тебе разница, — вдруг резко сказала Матвеевна. — Ты в его комнате живешь. Он тебе рюмку ставит каждый месяц. Забыл? А если он уйдет, кто ставить будет? Новые жильцы придут, могут и не знать. Останешься без водки навечно.
Паша задумался. Видно было, что аргумент его пронял.
— А мне? — спросила женщина в старом пальто. — Мне-то что с того?
— А ты, Лизавета, в его стенке шкафом придавлена, — обернулась к ней Матвеевна. — Он, когда въехал, шкаф не двигал. Другие двигали бы — и твой прах потревожили. А он не тронул. Уважил. Забыла?
Женщина опустила голову.
Так Матвеевна перебирала всех. Каждому находила причину помочь живому Паше. Кому-то он нитки не трогал, кому-то свечку ставил на всякий случай, кого-то просто не боялся. Оказалось, что в этом доме все друг другу должны. Живые — мертвым за то, что терпят их присутствие. Мертвые — живым за то, что не гонят, не вызывают попов, не кропят углы святой водой.
— Ну что, — сказала Матвеевна, когда закончила. — Готовы помочь?
Мертвые зашумели, закивали. Паша-покойник вздохнул, но тоже кивнул.
— Что делать надо? — спросил военный.
— Становитесь в круг, — скомандовала Матвеевна. — Беритесь за руки. И думайте о Паше. О живом. Представляйте, как он поправляется, как встает, как чай пьет. Силу ему передавайте. Свою, мертвую, но силу.
Мертвые встали в круг. Странный круг из полупрозрачных фигур, в центре которого горели свечи. Мы с Таней и Геной стояли в стороне, не зная, что делать.
— Вы тоже думайте, — велела Матвеевна. — Вы живые, ваша сила самая главная. Думайте!
Мы закрыли глаза. Я представила Пашу. Не того, который лежит сейчас синий и холодный, а каким он был раньше — хмурым, небритым, но живым. Как он утром на кухне чай пьет, как ворчит на телевизор, как кашляет, но всё равно живет. Дышит. Существует.
Я думала изо всех сил. Так, что голова заболела. В комнате стало тепло. Свечи загудели, пламя вытянулось вверх, до самого потолка. Потом раздался гул — низкий, вибрирующий, от которого заложило уши.
И всё стихло.
Я открыла глаза. Мертвых не было. Свечи догорали, оплывая воском на стол. Бутылка стояла нетронутая, но рюмка Паши-покойника была пуста. А нитки... нитки исчезли. Весь моток, до последней ниточки.
— Сработало? — прошептала Таня.
— Пойдем к Паше, — сказал Гена.
Мы пошли. Дверь в комнату живого Паши была приоткрыта. Мы заглянули.
Паша сидел на кровати. Бледный, взлохмаченный, но живой. Он пил воду из кружки и смотрел на нас удивленно.
— Чего вы тут? — спросил он хрипло. — Ночь ведь.
— Ты как? — спросила Таня.
— Нормально. Поспал, и легче стало. Температура вроде спала. Завтра на работу пойду.
Мы переглянулись. Минуту назад он был при смерти. А сейчас говорит про работу.
— Ты это... — Гена кашлянул. — Ты полежал бы еще. Работа подождет.
— Ладно, — легко согласился Паша. — Полежу. Идите спать, чего вы.
Мы вышли в коридор. Закрыли дверь. И одновременно выдохнули.
— Получилось, — сказала я. — Неужели получилось?
— Получилось, — кивнула Матвеевна, появляясь из стены. — Спасли Пашеньку. Спасибо вам, живые. И вам спасибо, — она обернулась в пустоту, но мы поняли, что говорит она с теми, кто только что был здесь. — Все молодцы. Особенно Паша-покойник. Последним отдавал, но отдал.
Из пустоты донеслось невнятное бормотание, похожее на «да ладно, чего уж там».
— А нитки? — спросила Таня. — Куда нитки делись?
— На силу ушли, — объяснила Матвеевна. — Нитки — они как проводники. Через них легче передавать. Я поэтому их и люблю. Они живые, нитки. Теплые.
Она улыбнулась и растаяла. А мы остались стоять в коридоре, в тишине и покое, и не верили, что всё это было на самом деле.
— Чай будем пить? — спросил Гена.
— Будем, — ответила Таня. — Только покрепче.
Мы вернулись на кухню. Гена заварил чай, достал печенье. Мы сидели и молчали, переваривая случившееся.
— Знаете, — сказал Гена наконец. — Я сто лет здесь живу, но такого не видел. Чтобы всем скопом. Чтобы совет мертвых. Это ж надо.
— Они помогли, — сказала я. — Потому что мы попросили.
— Потому что они здесь как дома, — поправила Таня. — И мы для них свои. Свои же, соседи.
— Соседи, — усмехнулся Гена. — Коммуналка, блин. Нигде такого нет. Чтобы живые с мертвыми в одной квартире жили и друг другу помогали.
— А почему нет? — пожала я плечами. — Если по-человечески, то почему нет?
Мы допили чай и разошлись по комнатам. Перед сном я заглянула к Паше. Он спал, ровно дыша, без хрипов. Щеки порозовели. Живой. Совсем живой.
Я закрыла дверь и пошла спать. И спала так крепко, как давно не спала. Без снов, без страхов, без тревог. Зная, что за стеной, в темноте, наши соседи — и живые, и не очень — тоже спят. Или не спят, а просто существуют. Рядом. Всегда рядом.
Утром Паша вышел на кухню, побритый, в чистой рубашке. Сказал, что чувствует себя отлично, и даже пожарил яичницу на всех. Мы ели молча, и это было правильно. Потому что слова тут были не нужны.
А на подоконнике в коридоре лежал новый моток ниток. Синих, как небо. И маленькая рюмка, полная до краев. Кто-то позаботился о наших соседях. Кто-то помнил, что они есть. Что они всегда будут.
Мы с Таней переглянулись и улыбнулись. Наверное, это мы и есть. Те, кто помнит. Те, кто стал частью этого странного, невероятного, но такого родного дома. Дома, в котором живые и мертвые научились жить вместе. По-человечески.
После той ночи прошло полгода. Весна вступила в свои права, снег растаял, и город запах влажной землей и набухающими почками. Мы с Таней уже не представляли себе другой жизни. Квартира стала настоящим домом, а её необычные обитатели — частью нашей повседневности.
Гена держался молодцом. Он не пил уже четыре месяца, устроился на постоянную работу в какой-то архив, ходил туда с портфелем и важным видом. По вечерам он часто сидел с нами на кухне, рассказывал истории из жизни старого города и пил чай с мятой. Иногда, правда, я замечала, как он с тоской поглядывает на шкафчик, где раньше хранилась его пузатая бутылка. Но вздыхал, отворачивался и продолжал рассказ.
Живой Паша окончательно поправился. Он даже стал чаще выходить из комнаты, иногда ужинал с нами, приносил пирожки из кулинарии и вообще оказался неплохим мужиком, просто очень замкнутым. Мы узнали, что он работает наладчиком оборудования на каком-то заводе, что жена у него умерла пять лет назад, а дети выросли и разъехались. Теперь он жил один и, кажется, был рад, что мы есть рядом.
Матвеевна приходила теперь почти каждую ночь. Но не пугала, а просто сидела в коридоре на табуретке, которую мы специально для неё поставили, и вязала. Мы покупали ей нитки — кто шерстяные, кто акриловые, кто простые катушечные. Она вязала носки, варежки, шарфы и оставляла их на подоконнике. Мы эти вещи разбирали — грех не взять, если уж связаны с такой душой. Только никому не рассказывали, откуда они.
Паша-покойник приходил по расписанию, в полнолуние. Мы ставили рюмку, и он был доволен. Иногда, если ночь была теплая, он сидел на кухне до утра, смотрел в окно и вздыхал. Мы не мешали. Каждому нужно своё.
В общем, жизнь наладилась. Настолько, что мы перестали замечать необычность происходящего. Пока однажды не случилось то, о чём я хочу рассказать.
В мае в квартиру над нами въехали новые жильцы. Дом был старый, слышимость в нём отличная, и мы сразу поняли, что соседи будут шумные. Первую неделю они делали ремонт. Дрель сверлила с утра до вечера, молотки стучали, перфоратор завывал так, что люстра в нашей комнате раскачивалась.
— С ума сойти можно, — жаловалась Таня. — Хоть уши затыкай.
Матвеевна тоже была недовольна. Она появлялась в коридоре с сердитым лицом и ворчала:
— Ироды, покоя нет ни днём ни ночью. Шумят, пылят, стены трясут. Мои нитки аж прыгают на подоконнике.
Мы её успокаивали, обещали, что ремонт скоро кончится. И правда, через неделю всё стихло. Въехали новые жильцы.
Это была молодая пара. Лет двадцати пяти, не больше. Его звали Сергей, её — Алина. Мы столкнулись с ними в подъезде, когда они заносили вещи. Улыбчивые, весёлые, с кучей пакетов и коробок. Поздоровались, познакомились, пожелали друг другу удачи.
— Хорошие вроде ребята, — сказала Таня вечером. — Молодые, весёлые.
— Посмотрим, — философски заметил Гена. — Молодые — это хорошо. Но они ж не знают, в каком доме живут.
— А что им знать? — удивилась я. — Дом как дом.
— Дом-то старый, — загадочно ответил Гена. — А старые дома любят тишину. Особенно по ночам.
Мы не придали его словам значения. И зря.
Неделя прошла спокойно. Новые соседи вели себя тихо, только иногда музыка играла, но негромко. А в субботу вечером у них, видимо, собрались гости. Сначала мы слышали только голоса, потом громче, потом кто-то включил музыку на полную мощность. Басы долбили так, что наша люстра ходила ходуном.
— Ну ни фига себе, — возмутилась Таня. — Уже час ночи, а они гуляют.
Гена вышел в коридор, послушал, покачал головой.
— Надо идти разбираться. Пока наши не вмешались.
— Кто наши? — не поняла я.
— Матвеевна, например. Она шум не любит. Помните, как тогда, с Пашей?
Я вспомнила. Тогда, в четвёртой главе, Матвеевна очень переживала из-за шума. И нитки у неё прыгали.
— Пошли, — решительно сказала Таня. — Надо предупредить.
Мы поднялись этажом выше. Дверь была не заперта, из-за неё гремела музыка. Гена постучал — никто не услышал. Тогда он толкнул дверь, и она открылась.
В коридоре стоял дым коромыслом. Человек десять молодых людей сидели на полу, на диване, на подоконниках, курили, пили, громко разговаривали. Сергей, наш сосед, увидев нас, вскочил и пошёл навстречу.
— О, соседи! — заорал он, пытаясь перекричать музыку. — Заходите, присоединяйтесь!
— Музыку сделайте потише, — крикнул Гена. — Час ночи уже!
— Да ладно, суббота же! — Сергей махнул рукой. — Чё вы, как старики?
— Мы не старики, — строго сказала Таня. — Но у нас люди спят. И не только люди.
— А кто ещё? — заржал кто-то из гостей. — Кошки, мышки?
Я посмотрела в глубь квартиры. И замерла. В углу коридора, у вешалки с одеждой, стояла Матвеевна. Прозрачная, с сердитым лицом, и смотрела на гуляющих. В руках у неё был большой моток красных ниток, и она медленно, методично их разматывала.
— Ребята, — сказала я тихо. — Вам правда лучше сделать потише.
— Да идите вы, — лениво отозвалась какая-то девушка в короткой юбке. — Нормально всё.
Музыка грохотала. Матвеевна сделала шаг вперёд, и нитки потянулись за ней, обвивая ножки вешалки, стул, чью-то сумку.
— Смотрите, — шепнула Таня, показывая на потолок.
Я подняла голову. На люстре, прямо над головами гостей, раскачивался моток ниток. Он висел в воздухе сам по себе, вращаясь и разматываясь. Нитки падали вниз, на людей, на стол, на еду.
— Ого, — сказал кто-то. — Где это? С потолка что ли?
Все задрали головы. Нитки падали всё гуще. Они опутывали плечи, руки, волосы. Кто-то попытался стряхнуть — нитки не отрывались.
— Что за фигня? — заорал Сергей.
Матеевна сделала ещё шаг. Теперь её видел и я, и Таня, и Гена. А гости, кажется, не видели, только нитки, которые отовсюду лезли.
Музыка внезапно захрипела и стихла. Колонки замолчали сами собой. Свет в люстре замигал и погас. В комнате воцарилась темнота, только из окна лился лунный свет.
— Это проводка, наверное, — неуверенно сказал кто-то.
В темноте нитки светились. Бледно, еле заметно, но светились. Они оплетали всю комнату, как паутина. Люди стояли и не могли пошевелиться, опутанные по рукам и ногам.
— Бабка, — прошептала Алина, глядя в угол. — Там бабка стоит.
Теперь они все увидели Матвеевну. Она стояла в углу, прямая, строгая, и смотрела на них. В руках у неё был ещё один моток, который она продолжала разматывать.
— Вы кто? — пискнула девушка в короткой юбке.
— Я здесь живу, — спокойно ответила Матвеевна. — Сто лет живу. И не люблю, когда шумят по ночам. И когда мусорят. И когда матерятся. Вы что, не люди?
Повисла тишина. Даже мухи не летали. Гости стояли, раскрыв рты, и смотрели на привидение. Кто-то икнул от страха.
— Мы... мы не знали, — выдавил Сергей. — Простите.
— Простить? — Матвеевна покачала головой. — Простить можно. Если обещаете больше так не делать.
— Обещаем! — хором сказали все.
Нитки начали медленно исчезать. Они таяли в воздухе, как туман. Люди почувствовали, что могут двигаться. Кто-то сел на пол, кто-то прислонился к стене.
Матвеевна подошла ближе. Гости шарахнулись, но она остановилась у стола, взяла конфету из вазочки, развернула фантик и отправила в рот.
— Конфеты у вас хорошие, — сказала она. — Шоколадные. Люблю такие.
Она посмотрела на нас с Таней и Гену, кивнула и растаяла в воздухе. Фантик от конфеты упал на пол.
Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то капает вода из крана.
— Это что сейчас было? — спросил Сергей, глядя на нас круглыми глазами.
— Это Матвеевна, — вздохнул Гена. — Наша соседка. Очень хорошая бабушка, только шум не любит. И нитки у неё такие... особенности.
— Какая ещё соседка? — Алина вцепилась в Сергея. — Она же... она же...
— Да, — кивнула Таня. — Она не совсем живая. Но не бойтесь, она добрая. Просто правила надо соблюдать.
— Какие правила? — пискнула девушка в короткой юбке.
— По ночам не шуметь, — начала перечислять я. — Нитки не трогать, если они появляются. Иногда конфеты оставлять на столе. И не бояться. Главное — не бояться.
Гости переглядывались. Кто-то уже собирал вещи, чтобы уйти. Сергей подошёл к нам.
— А вы... вы тоже их видите? — спросил он.
— Видим, — ответил Гена. — И не только их. У нас там целая коммуналка. Паша-покойник, Матвеевна, ещё несколько. Но они мирные. Если с ними по-человечески, то и они по-человечески.
Алина вдруг всхлипнула.
— А мы в этот дом въехали! Мы же не знали!
— Ну и что? — удивилась Таня. — Мы тоже не знали. А теперь живём и не жалуемся. Привыкли. Они же не страшные, они одинокие. Им тоже компания нужна.
Сергей посмотрел на нас, потом на гостей, которые уже толпились у двери, потом на свою девушку.
— Ладно, — сказал он решительно. — Разберёмся. Спасибо, что пришли.
Мы вышли в коридор. Гости разбегались кто куда. В квартире воцарилась тишина, только фантик от конфеты валялся на полу, напоминая о том, что всё это было на самом деле.
Спускаясь по лестнице, мы услышали, как Сергей закрывает дверь на все замки.
— Ну что, — сказал Гена, когда мы вернулись к себе. — Теперь у нас новые соседи. Надо будет их учить, как с нашими общаться.
— Ты про кого? — спросила Таня.
— Про всех. Про живых и про не очень. Теперь они тоже часть этого дома. Как мы когда-то.
Мы зашли на кухню. На столе лежал новый моток ниток — сиреневых, очень красивых. Рядом стояла рюмка, полная до краёв. И конфета. Шоколадная, в золотом фантике.
— Это Матвеевна нам оставила, — улыбнулась я. — За то, что помогли.
— А конфета откуда? — удивилась Таня.
— Наверное, сверху принесла. Те самые, которые понравились.
Мы сели за стол. Гена разлил чай. Было тихо и спокойно. Где-то наверху ходили новые соседи, переговаривались шёпотом. Привыкали к новой жизни. Мы знали, что пройдёт немного времени, и они тоже привыкнут. Поймут, что эти призраки — не враги, а такие же соседи, только со своими особенностями.
А на подоконнике в коридоре уже лежали новые нитки — для Матвеевны. Рюмка стояла на месте — для Паши. И даже маленькая вазочка с конфетами появилась — вдруг ещё кто заглянет.
Мы сидели и молчали, и это молчание было лучше всяких слов. Потому что мы были дома. В самом настоящем доме, где живые и мёртвые научились жить вместе. Где не страшно, а тепло. Где всегда кто-то есть. Даже если ты один.
За окном светало. Начинался новый день. А с ним — новая жизнь для всех нас. Для живых и для тех, кто уже перешагнул эту грань, но не захотел уходить насовсем. Потому что дом есть дом. И соседи есть соседи. И неважно, видны они или нет, слышны их шаги или только угадываются в тишине.
Главное, что они есть. И мы есть. И всё это вместе называется жизнь. Даже если она немножко не такая, как у всех.
Осень в тот год пришла рано. В конце августа уже пожелтели листья, а в сентябре зарядили дожди, холодные, моросящие, на целую неделю. Мы с Таней ходили на работу и мечтали только об одном — поскорее вернуться домой, заварить чай и залезть под плед.
С верхними соседями мы подружились. Сергей и Алина оказались хорошими ребятами. После той ночи, когда они повстречали Матвеевну, прошло месяца три, и за это время они освоились. Сергей даже приходил к Гене за советами — как себя вести, чтобы не тревожить "старых жильцов". Гена объяснял со всей профессорской обстоятельностью, и Сергей слушал, раскрыв рот.
— Главное — не бойтесь, — повторял Гена. — Они страха не любят. От страха они сами пугаются и начинают чудить. А если по-хорошему, с уважением, то и они уважают.
Алина оказалась девушкой впечатлительной, но доброй. Она быстро подружилась с Матвеевной — насколько вообще можно подружиться с привидением. Каждое утро она оставляла на подоконнике в коридоре конфетку, а иногда и печенье. Матвеевна эти подношения принимала, и вечером фантики оказывались аккуратно сложены в стопочку, а печенье исчезало, оставляя после себя только крошки.
Всё шло своим чередом. Паша-покойник приходил в полнолуние, Матвеевна вязала по ночам, живые соседи жили своей жизнью. Мы даже привыкли к тому, что иногда среди ночи слышен стук спиц или шаркающие шаги по коридору. Это было почти как белый шум — раздражает только поначалу, а потом перестаёшь замечать.
Но однажды случилось то, чего никто не ждал.
В начале октября к Сергею и Алине приехала родственница. Мать Алины, немолодая уже женщина по имени Раиса Ивановна. Она жила где-то в другом городе и вдруг решила навестить дочь. Навестить, как выяснилось, с целью проверить, как та устроилась, и заодно остаться пожить. Насовсем.
— Мама решила переехать к нам, — сказала Алина, когда мы встретились в подъезде. — У неё там какие-то проблемы с соседями, она продала квартиру и теперь будет с нами.
— А вы не против? — осторожно спросила Таня.
— Да мы-то не против, — вздохнул Сергей. — Но она... она человек старой закалки. Строгая, принципиальная. Мы ей про наши особенности ещё не рассказывали. Боимся, не поймёт.
— А вы расскажите, — посоветовала я. — Лучше сразу, чтобы потом сюрпризов не было.
— Попробуем, — кивнул Сергей, но по его лицу было видно, что он не верит в успех.
Раиса Ивановна появилась в нашем доме через неделю. Это была женщина лет пятидесяти пяти, плотная, с короткой стрижкой и острым взглядом. Одевалась она строго — тёмные костюмы, белые блузки, никаких излишеств. Говорила громко, командным голосом, и сразу стало ясно, кто в их семье будет главным.
Первые дни всё было тихо. Раиса Ивановна осваивалась, раскладывала вещи, гремела кастрюлями на кухне. По ночам она спала крепко и ничего необычного не замечала. Мы надеялись, что так и будет дальше.
Но Матвеевна, как назло, именно в тот период активизировалась. То ли ей нравилось, что в доме стало больше народу, то ли нитки новые появились, но она стала появляться чуть ли не каждую ночь. Сидела в коридоре, вязала, иногда напевала что-то старинное, заунывное.
В ту ночь было полнолуние. Мы с Таней, как обычно, задернули шторы, включили ноутбук и старались не смотреть в сторону балкона, хотя теперь там давно уже никого не было. Паша-покойник, судя по звукам, пришёл на кухню, выпил свою рюмку и затих. Всё шло по расписанию.
А около часа ночи раздался крик. Истошный, женский, с верхнего этажа.
— Что там? — подскочила Таня.
— Похоже, Раиса Ивановна с Матвеевной познакомилась, — вздохнула я.
Мы выскочили в коридор. Гена уже стоял там, накинув халат.
— Надо идти, — сказал он. — А то бабка перепугается до смерти. Хотя какая там смерть, она ж живая.
Мы поднялись наверх. Дверь квартиры Сергея была распахнута. В коридоре горел свет, и Раиса Ивановна стояла посреди комнаты с деревянной скалкой в руках. Лицо у неё было белое, глаза вытаращены.
— Там... там бабка! — закричала она, увидев нас. — Сидит на подоконнике и нитками машет!
В углу коридора действительно сидела Матвеевна. Спокойная, как всегда, с мотком синих ниток. Она смотрела на Раису Ивановну с лёгким любопытством и продолжала вязать.
— Мама, это Матвеевна, — виновато сказала Алина, выходя из спальни. — Она здесь живёт. Давно.
— Как живёт? — взвизгнула Раиса Ивановна. — Она же... она же сквозь меня прошла, когда я в туалет шла! Я её насквозь видела!
— Она привидение, мама, — вздохнул Сергей. — Мы хотели тебе сказать, но боялись, что не поверишь.
— Привидение? — Раиса Ивановна опустила скалку. — В моём доме? В советское время такого не было!
— Так дом старый, — вступил Гена. — Ему больше ста лет. Тут много кто живёт. Кроме Матвеевны, есть ещё Паша-покойник, он внизу обитает, и другие.
— Какие ещё другие? — Раиса Ивановна села на табуретку, потому что ноги, видимо, перестали держать.
— Разные, — пожал плечами Гена. — Но вы не бойтесь, они мирные. Если правила соблюдать.
— Правила? — Раиса Ивановна посмотрела на него, как на сумасшедшего. — У привидений правила?
— Ну да. По ночам не шуметь, нитки не трогать, рюмку для Паши ставить, конфеты для Матвеевны оставлять. И не бояться. Главное — не бояться.
Раиса Ивановна перевела взгляд на Матвеевну. Та сидела на подоконнике, аккуратно перебирала спицами и даже не смотрела в её сторону. На вид — самая обычная бабушка, каких полно в любом дворе. Только прозрачная немного и светится в темноте.
— А она... она говорить умеет? — спросила Раиса Ивановна.
— Умею, — ответила Матвеевна, не поднимая головы. — Когда надо.
Раиса Ивановна вздрогнула, но скалку больше не хватала.
— И давно вы здесь? — спросила она, справившись с голосом.
— Давно, — ответила Матвеевна. — При жизни тут жила, после смерти тоже тут осталась. Дом родной. А вы, я вижу, женщина строгая. Порядок любите?
— Люблю, — машинально ответила Раиса Ивановна.
— И я люблю, — кивнула Матвеевна. — Только у меня порядок свой. Чтобы нитки на месте лежали, чтобы тихо было ночью, чтобы люди не боялись. Вы бояться будете?
— Я? — Раиса Ивановна выпрямилась. — Я ничего не боюсь. Я ветеран труда, на пенсии, всю жизнь в бухгалтерии проработала. Я таких, как вы... ну, в смысле, таких ситуаций, не боялась никогда.
— Вот и хорошо, — улыбнулась Матвеевна. — Значит, поладим.
Она закончила ряд, отложила спицы и посмотрела на Раису Ивановну внимательно.
— А вы, я вижу, одинокая. Никого у вас нет, кроме дочки. И на работе всю жизнь одна, и дома одна. Правильно?
Раиса Ивановна побледнела ещё больше, но не от страха, а от неожиданности.
— Откуда вы...
— Я много чего вижу, — перебила Матвеевна. — Я же не просто так тут сижу. Я сто лет за людьми наблюдаю. Вы строгая, потому что боитесь, что без строгости вас не заметят. А заметят, только если кричать. Так?
Раиса Ивановна молчала, но по лицу её было видно, что Матвеевна попала в точку.
— А здесь не надо кричать, — продолжила Матвеевна. — Здесь все свои. И живые, и не очень. Здесь главное — не кто ты, а какой ты. Поняли?
— Поняла, — тихо сказала Раиса Ивановна.
— Ну и хорошо. Тогда я пойду, поздно уже. А вы завтра ко мне спуститесь, чаю попьём. Я вам носки свяжу, у меня нитки тёплые есть, овечьи. Вам такие нужны, вы же мёрзнете по ночам.
Матвеевна встала, расправила юбку и растаяла в воздухе. Только лёгкое сияние осталось на том месте, где она сидела.
В комнате повисла тишина. Раиса Ивановна сидела на табуретке и смотрела в пустоту. Мы все стояли и молчали, не зная, что сказать.
— Мама, — осторожно позвала Алина. — Ты как?
— Я? — Раиса Ивановна моргнула. — Я нормально. Она права, эта бабка. Всё права. Я и правда одна. И правда мёрзну.
Она встала, прошла на кухню, налила себе воды. Руки у неё дрожали.
— А что, она правда носки свяжет? — спросила она вдруг.
— Правда, — ответил Гена. — Она всем вяжет. У меня уже три пары есть, и шарф. Тёплые, хорошие.
— И конфеты ей надо оставлять?
— Желательно. Она шоколадные любит.
Раиса Ивановна кивнула, поставила стакан и посмотрела на нас. Взгляд у неё был уже не острый, а скорее растерянный.
— Ладно, — сказала она. — Разберёмся. Идите спать. Завтра поговорим.
Мы спустились к себе. В коридоре горел ночник, на подоконнике лежали нитки. Матвеевны не было, но мы знали, что она где-то рядом.
— Ну что, — сказала Таня, когда мы закрыли дверь. — Кажется, у нас пополнение.
— Раиса Ивановна? — усмехнулась я. — Она же строгая такая.
— Матвеевна её раскусила. Она не строгая, она одинокая. А здесь одиночества нет. Здесь всегда кто-то есть.
Я подумала о том, что Таня права. В этом доме действительно никогда не бывало одиноко. Даже когда ты один в комнате, ты знаешь, что за стеной — Паша с его вечным телевизором, в коридоре — Матвеевна с нитками, на кухне — Гена с чаем, а наверху — новые соседи, которые постепенно становятся старыми. И все они — и живые, и не очень — часть одного большого, странного, но такого родного мира.
Утром мы встретили Раису Ивановну в подъезде. Она шла с сумкой, видимо, в магазин. Увидев нас, остановилась.
— Девчонки, — сказала она неуверенно. — А где эти нитки взять? Для Матвеевны. Я хочу ей... ну, в благодарность. За вчерашнее.
— В любом магазине, — улыбнулась Таня. — Шерстяные лучше. И яркие, она яркие любит.
— А конфеты? Какие именно?
— Шоколадные, с орехами. Она такие особенно уважает.
Раиса Ивановна кивнула и пошла дальше. А мы с Таней переглянулись и рассмеялись.
— Ещё одна, — сказала я. — Ещё одна наша.
— Наша, — согласилась Таня. — Теперь наша.
Вечером того же дня на подоконнике в коридоре появились новые нитки — бордовые, красивые, и коробка дорогих шоколадных конфет. А утром конфет не было, зато на том же подоконнике лежали связанные носки. Тёплые, шерстяные, с красивым узором. И записка, написанная неровным старческим почерком: «Раисе. Носи на здоровье. Спасибо за конфеты».
Мы отнесли носки наверх. Раиса Ивановна принимала их дрожащими руками, и глаза у неё были мокрые.
— Сто лет мне никто подарков не делал, — сказала она. — Сто лет. А тут — бабка с того света, а заботится.
— Она хорошая, — сказала я. — Она всех замечает.
— Да, — кивнула Раиса Ивановна. — Теперь я вижу. Хорошая.
С того дня она стала часто спускаться к нам. Сидела на кухне с Матвеевной — вернее, Матвеевна сидела, а Раиса Ивановна разговаривала, пила чай, жаловалась на жизнь. Матвеевна слушала, кивала и вязала. Иногда что-то советовала. И Раиса Ивановна слушалась.
— Странно, — говорила она. — При жизни никого не слушала, а тут — бабку-привидение, и слушаю. И легче как-то.
— Потому что она добрая, — объясняла Таня. — И потому что ей ничего от вас не надо. Просто по-человечески.
А в следующее полнолуние случилось ещё одно событие. Паша-покойник, придя на кухню за своей рюмкой, застал там Раису Ивановну. Она сидела с чаем и смотрела в окно. Увидев полупрозрачного мужика, она не закричала, не вскочила, а только кивнула:
— Здравствуйте. Вы, наверное, Паша? Мне про вас рассказывали. Рюмка на столе, хлеб свежий. Садитесь, если хотите.
Паша замер. Видно было, что он не привык к такому обращению. Потом подошёл, сел за стол, выпил свою рюмку, закусил хлебом и посмотрел на Раису Ивановну.
— А ты чего не боишься? — спросил он хрипло.
— А чего бояться? — пожала она плечами. — Ты ж не злой. Пьёшь только. Я на работе таких навидалась — живых, страшнее тебя. Ты нормальный.
Паша хмыкнул, взял ещё кусок хлеба и исчез. А Раиса Ивановна допила чай и пошла спать.
Утром она рассказала нам об этом. Мы слушали и удивлялись.
— Вы не боитесь совсем? — спросил Гена.
— А чего бояться? — повторила она свой вопрос. — Они ж как дети. Им внимание нужно, забота. А у нас в доме всегда так было — соседи помогают друг другу. Чем эти хуже?
Мы с Таней переглянулись и улыбнулись. Раиса Ивановна стала нашей. Окончательно и бесповоротно.
Теперь по вечерам на кухне собиралась целая компания. Мы с Таней, Гена, иногда заходил живой Паша, сверху спускались Сергей, Алина и Раиса Ивановна. А в углу, на табуретке, сидела Матвеевна и вязала. Иногда заглядывал Паша-покойник, выпивал рюмку и слушал наши разговоры. Другие призраки тоже появлялись — кто на минуту, кто на целый вечер. Мы уже знали их всех по именам. Лизавета, та, что в стенке шкафом придавлена, иногда приходила пожаловаться на сквозняки. Военный, Иван Петрович, рассказывал про войну. Девушка в шляпке с вуалью, которую звали Сонечка, тихо сидела в углу и слушала, как мы поём песни под Генину гитару.
— У нас тут прямо общежитие, — смеялся Гена. — Только не обычное.
— А какое? — спрашивала Таня.
— Домашнее, — отвечал он. — Самое настоящее домашнее общежитие. Где все свои.
И это была чистая правда. В этом старом доме, с его скрипучими полами и высокими потолками, с его призраками и тайнами, мы нашли то, чего так не хватало многим из нас. Дом. Семью. Место, где тебя принимают любым — живым, мёртвым, строгим или смешным. Где всегда нальют чай, оставят рюмку, положат нитки. Где не надо бояться.
Даже если соседи немного не такие, как все.