Виталий посмотрел на настенные часы — те самые, с маятником, которые мы покупали на вторую годовщину свадьбы. Потом перевёл взгляд на меня. В его глазах не было ни злости, ни раздражения. Только скука. Так смотрят на старый шкаф, который давно пора вынести на помойку, но всё лень вызывать грузчиков.
— У тебя двадцать четыре часа, Ника, — сказал он ровно, словно объявлял остановку в метро. — Завтра в это же время квартира должна быть пустой. Вещи, коробки, твои фикусы — всё вывози.
Я замерла с полотенцем в руках. Картофельная запеканка в духовке как раз покрылась золотистой корочкой, и запах мяса и сыра, обычно такой уютный, сейчас показался мне тошнотворным.
— Куда? — только и смогла спросить я. Голос был чужим, скрипучим.
— Это уже твои проблемы, — Виталий брезгливо стряхнул невидимую пылинку с рукава пиджака. — К маме, к подругам, на вокзал. Мне всё равно. Я подаю на развод. И, Ника, без сцен. Ты же знаешь, я ненавижу истерики. У тебя сутки. Время пошло.
Он развернулся и вышел из кухни, даже не взглянув на ужин. Через минуту хлопнула входная дверь — ушёл "проветриться", как он это называл, когда хотел избежать разговора. А я осталась стоять посреди нашей кухни.
Знаете, что самое страшное в такой момент? Не слёзы. Не крик. А тишина, которая наваливается на тебя, как бетонная плита.
Двадцать четыре часа. Сутки, чтобы перечеркнуть десять лет жизни.
Я подошла к окну. Четвёртый этаж, двор завален снегом. Екатеринбург в этом году заметало так, что машины превращались в белые сугробы за пару часов. Идти мне было действительно некуда. Мама жила в области, в крошечной "однушке" с сестрой и племянником. У подруг — свои семьи, ипотеки и мужья, которые не обрадуются гостье с чемоданами.
Виталий знал это. Он всё рассчитал.
Мы прожили вместе десять лет. Десять лет я была удобной. Я работала медицинским регистратором в клинике — "улыбаемся и машем", "заполните анкету", "доктор примет вас через пять минут". Работа непыльная, но нервная. Весь день на людях, весь день — лицо клиники. А дома я становилась тенью.
Виталий любил порядок. Нет, не так. Он был помешан на контроле.
— Ника, почему полотенца в ванной висят не по цвету? — спрашивал он, едва переступив порог.
— Ника, я же просил не покупать этот дешёвый сыр.
— Ника, ты опять говорила с матерью больше десяти минут? У нас не безлимитный тариф на твоё нытьё.
Я терпела. Почему? Наверное, как и многие женщины — боялась. Боялась остаться одна в тридцать восемь лет. Боялась признать, что мой брак — это глянцевая картинка, за которой пустота.
Но самое главное — я боялась потерять дом. Эту квартиру.
Виталий всегда говорил: "Мой дом — мои правила". Он вбил мне в голову, что я здесь — гостья. Птичка, которую приютили, обогрели, а она должна быть благодарна и не чирикать лишнего.
— Скажи спасибо, что я тебя из твоей дыры вытащил, — любил повторять он за ужином, подливая себе вина. — Живёшь в центре, в евроремонте.
И я говорила спасибо. Мысленно. Каждый день.
Я выключила духовку. Запеканка начала подгорать. Механически достала форму, поставила на подставку. Есть не хотелось. Хотелось исчезнуть.
Двадцать четыре часа...
Взгляд упал на ящик стола, где лежали документы. Виталий был уверен в своей неуязвимости. Он был успешным менеджером по продажам, ездил на хорошей машине, носил костюмы, которые я отпаривала каждое утро. Он привык, что мир вращается вокруг него. А я... я была просто Никой. Удобной Никой.
Я открыла ящик. Папка с документами лежала на самом дне, под инструкциями к бытовой технике.
Виталий не знал одного. Или забыл? За десять лет самолюбования память может сыграть злую шутку.
Он был настолько уверен в своём величии, что перестал считать меня за человека, способного думать.
Я достала папку. Руки немного дрожали — не от страха, а от какого-то холодного бешенства, которое начало подниматься внутри. Как ртуть в градуснике.
Дело в том, что эта квартира никогда не была "его".
Десять лет назад, когда мы только поженились, жильё нам "подарила" его мама, Тамара Игоревна. О, это был широкий жест! На свадьбе, при всех гостях, она вручила нам ключи с красной ленточкой.
— Живите, детки! — прослезилась она. — Это вам моё благословение.
Виталий сиял. Гости аплодировали.
Но был нюанс. Квартира была "убитой" в хлам. Старая "сталинка" с прогнившими полами, тараканами и запахом кошек, который въелся в бетон. Тамара Игоревна благородно разрешила нам там жить, но оформлять дарственную не спешила. "Потом, — говорила она. — Сначала ремонт сделайте, обживитесь".
И мы сделали. Точнее, я сделала.
Виталий тогда только начинал карьеру, его зарплаты хватало на бензин и бизнес-ланчи. А я продала бабушкин домик в деревне — единственное, что у меня было. И все эти деньги, до копейки, вложила в ремонт. Я меняла проводку, заливала полы, штукатурила стены. Я жила в строительной пыли два года.
А потом... потом Тамара Игоревна попала в неприятную историю с кредитами. Коллекторы, суды, угроза описи имущества. Она испугалась. И чтобы спасти квартиру от ареста, она быстро, буквально за день, переписала её.
На кого? На сына? Нет. У Виталия тогда тоже были какие-то мутные схемы на работе, он боялся "светить" имущество.
Она переписала её на меня.
Временно. "Пока всё не утрясётся, Ника. Ты же понимаешь, это формальность".
Я понимала. Я кивала. Я подписала документы.
Прошло восемь лет. Тамара Игоревна решила свои проблемы. Виталий поднялся по службе. Но они... забыли. Они просто забыли переоформить документы обратно. Для них это было настолько само собой разумеющимся — что квартира "их", семейная, родовая, — что бумажка на моё имя лежала в этом ящике и пылилась.
Они считали меня настолько безвольной, что даже не допускали мысли, что я могу воспользоваться этой бумажкой. "Курица не птица, Ника не собственник", — как-то пошутил Виталий.
Я открыла папку. Свидетельство о праве собственности. Единственный собственник: Вероника Андреевна Смирнова.
Никаких долей. Никаких обременений.
Я посмотрела на часы. Прошло десять минут с его ухода.
Двадцать четыре часа, говоришь? Сутки на сборы?
Я вдруг вспомнила, как в прошлом месяце он не дал мне денег на стоматолога. "Потерпи, Ника, сейчас туго с финансами, я новую резину на машину беру". Я терпела зубную боль две недели. А потом увидела чек из ресторана в его кармане — на сумму, которой хватило бы на три пломбы.
Вспомнила, как Тамара Игоревна приходила без звонка, открывала своим ключом дверь и проверяла пыль на шкафах. "Виталик любит чистоту, милочка. Старайся лучше".
Вспомнила, как я десять лет боялась лишний раз включить воду, потому что "счётчики крутятся".
Ярость, холодная и острая, как скальпель, окончательно вытеснила страх.
Я взяла телефон. Набрала номер управляющей компании.
— Добрый вечер. Это Смирнова, квартира 42. Да. У меня заявка. Срочная замена замков. Да, прямо сейчас. Я заплачу по двойному тарифу. Мастер будет через двадцать минут? Отлично. Я жду.
Потом я пошла в спальню.
Открыла шкаф. Его половина была идеальной — рубашки по цветам, костюмы в чехлах. Моя половина — сиротливая стопка джинсов и пара кофт.
Я достала большой чёрный пакет для мусора. Плотный, на 120 литров.
Никаких чемоданов. Чемоданы нужно собирать аккуратно, складывать вещи стопочкой. У него нет на это времени.
Я сгребла с полки его джемперы. Дорогие, кашемировые. Полетели в пакет. Туда же — джинсы, футболки, носки. Я не разбирала, чистое это или грязное. Я просто освобождала своё пространство.
Костюмы? О, костюмы я оставила висеть. Пусть забирает потом, если захочет. Или пусть его мама забирает. Мне было плевать.
Я работала быстро, молча. Внутри была звенящая пустота. Ни сожаления, ни любви. Только чёткое понимание: это конец. И этот конец будет по моим правилам.
В прихожей на тумбочке лежали его ключи от машины и документы. Я сгребла всё это в тот же пакет. Зарядка от телефона — туда же. Его любимый парфюм — туда же. Флакон звякнул о пряжку ремня, но не разбился. Жаль.
Звонок в дверь. Мастер.
Я открыла. Мужик в спецовке, с чемоданчиком.
— Хозяйка? Замки менять?
— Да. Вот документы на квартиру, вот мой паспорт. Ставьте самые надёжные. И побыстрее.
Он глянул на меня, потом на пакет с вещами в коридоре. Ухмыльнулся, но ничего не сказал. Понял.
— Сделаем, хозяйка. Минут десять работы. Личинки поменяем, броненакладку поставим.
Я кивнула.
Пока он гремел инструментами у двери, я вытащила пакет на лестничную площадку. Он был тяжёлым, пузатым. Выглядел жалко. Вся жизнь "успешного человека" — в одном мусорном мешке.
Я вернулась в квартиру, взяла его зимние ботинки и куртку. Вышвырнула следом.
В кармане завибрировал телефон. Виталий.
"Я в магазине. Тебе коробки купить для переезда? Или в пакетах потащишь?" — сообщение было пропитано ядом. Он наслаждался. Он смаковал свою власть.
Я не ответила.
— Готово, — сказал мастер, протягивая мне новые ключи. — Работает как часы. С той стороны теперь никто не откроет, даже если ключ есть. Засов изнутри — мёртвый.
Я перевела ему деньги. Щедро, с чаевыми.
— Спасибо. Вы меня спасли.
Мастер ушёл. Я осталась одна. Закрыла дверь. Щёлкнул новый замок. Этот звук был самым прекрасным, что я слышала за последние годы. Лучше музыки. Лучше признаний в любви.
Звук свободы.
Я посмотрела на часы. Прошло пятнадцать минут с того момента, как Виталий вышел из этой двери.
Пятнадцать минут. Ровно столько потребовалось, чтобы уничтожить его власть надо мной.
Я подошла к глазку. Лифт гудел. Он возвращался.
Я видела, как открылись двери лифта. Виталий вышел, неся в руках маленький пакет из супермаркета — видимо, купил себе пива, чтобы отпраздновать победу. Он шёл уверенно, по-хозяйски. Насвистывал какую-то мелодию.
Он подошёл к двери. Поставил пакет на пол. Сунул руку в карман за ключами.
И тут он увидел.
Сначала он увидел чёрный мусорный мешок, прислонённый к стене. Потом — свои ботинки, валяющиеся рядом. Потом — куртку, брошенную поверх кучи.
Он замер. Рука с ключом застыла в воздухе.
Я стояла по ту сторону двери, прижавшись лбом к холодному металлу, и смотрела в глазок. Я не дышала.
Он медленно, словно во сне, наклонился. Поднял край куртки. Узнал.
Потом выпрямился и резко вставил ключ в замочную скважину.
Ключ вошёл. Но не повернулся.
Он дёрнул раз. Другой. Надавил плечом. Дверь не шелохнулась.
— Ника? — позвал он. Голос был удивлённым. Не злым, а именно удивлённым. Как у ребёнка, у которого отняли игрушку. — Ника, дверь заело. Открой.
Я молчала.
— Ника! — он постучал. — Ты что, спишь? Открой, я пришёл.
Он всё ещё не верил. Он думал, это ошибка. Случайность. Глупая шутка.
Он ударил кулаком по двери.
— Вероника! Что за цирк?! Открывай немедленно! Я кому сказал!
Я сделала глубокий вдох. Набрала воздуха в лёгкие. И громко, чётко, чтобы он услышал через металл и слой звукоизоляции, произнесла:
— Твои двадцать четыре часа истекли, Виталий. Досрочно.
За дверью повисла тишина. Та самая, звенящая.
А потом он заорал.
Крик Виталия оборвался так же внезапно, как и начался. Видимо, до него дошло, что орать в подъезде элитного дома в девять вечера — не лучшая идея для репутации успешного менеджера.
Вместо крика в дверь полетел тяжёлый, глухой удар. Он ударил ногой. Потом ещё раз.
— Вероника! — голос понизился до змеиного шипения, от которого у меня раньше холодело в животе. — Ты сейчас доиграешься. Открой дверь. Немедленно. Я считаю до трёх. Раз...
Я стояла в прихожей, прижавшись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Старая Ника, та, которую он дрессировал десять лет, уже потянулась бы к замку. "Ну всё, пошутили и хватит, он же сейчас выломает дверь, будет скандал, соседи вызовут полицию..."
Но новая Ника — та, что только что выбросила его кашемировые свитера на грязный бетон, — осталась стоять.
— Два... — он ударил кулаком. — Ника, не будь дурой! Ты не понимаешь, что творишь. Это статья! Это присвоение чужого имущества! Я тебя посажу!
Я усмехнулась. Губы дрожали, но усмешка вышла злой. Присвоение?
Я достала телефон и набрала сообщение. Одно слово: "Уходи".
В ответ мой телефон взорвался звонком. На экране высветилось "Любимый". Я смотрела, как вибрирует гаджет в моей руке, и чувствовала странную отстранённость. Как будто это происходит не со мной. Как будто я смотрю кино про чужую жизнь.
Я сбросила вызов. И тут же заблокировала контакт.
За дверью наступила тишина. Он перестал бить. Слышно было только, как он тяжело дышит.
Потом звякнул ключ. Он снова попытался открыть своим комплектом. Бесполезно. Новый замок был с защитой от перекодировки, а ригели вошли в пазы намертво. Он повозился минуту, выругался грязно, матерно — так, как никогда не позволял себе при людях, — и снова затих.
Знаете, что делает нарцисс, когда теряет контроль? Он зовёт мамочку.
Я знала, что так будет. Виталию тридцать восемь, но в любой непонятной ситуации он звонил Тамаре Игоревне.
Я пошла на кухню. Ноги были ватными, меня начало трясти — адреналин выходил. Налила стакан воды, расплескав половину на столешницу. Выпила залпом. Зубы стучали о стекло.
В тишине квартиры было слышно, как он говорит за дверью. Громко, истерично:
— Мам! Ты представляешь?! Она сменила замки! Да! Прямо сейчас! Я стою в подъезде как бомж, в одних ботинках! Мам, она выкинула мои вещи! Да! Приезжай срочно! Нет, я не уйду! Я эту дрянь уничтожу!
Я села на табуретку. Руки легли на папку с документами. Свидетельство о собственности. Розовый бланк с водяными знаками. Моя броня. Мой щит.
Прошло двадцать минут. За это время Виталий успел позвонить мне с незнакомого номера (я сбросила), пнуть дверь ещё раз пять и, судя по звукам, начать рыться в мусорном пакете, который я выставила. Искал документы на машину или паспорт.
"Надеюсь, ты найдёшь там свой любимый парфюм, разбитый о твои же амбиции", — подумала я.
А потом приехала кавалерия.
Лифт звякнул. Цокот каблуков по кафелю — быстрый, агрессивный. Тамара Игоревна.
— Виталик! Боже мой, что происходит?! — её голос разнёсся по этажу. — Ты почему на полу сидишь? Встань немедленно!
— Она закрылась, мам. Она сменила замки. Я не могу попасть домой!
— Кто? Эта... мышь? — в голосе свекрови было искреннее изумление. — Ника?!
В дверь требовательно постучали. Не кулаком — костяшками пальцев, сухо и властно.
— Вероника! — голос Тамары Игоревны был пропитан льдом и сахаром одновременно. — Открой сейчас же. Нам надо поговорить. Ты, наверное, перенервничала. У вас с Виталиком кризис, я понимаю. Но это не повод устраивать цирк. Открой, мы всё обсудим. Я привезла твои любимые пирожные.
Пирожные. Она серьёзно?
Десять лет она возила мне пирожные, попрекая каждым лишним килограммом. "Кушай, Ника, кушай. Тебе можно, ты же не модель".
Я подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Картина маслом: Виталий, красный, взлохмаченный, в расстёгнутой куртке, стоит, прислонившись к косяку. Рядом — Тамара Игоревна в норковой шубе, с идеальной укладкой, держит сумочку так, словно это оружие.
— Я вызову полицию, если вы не уйдёте, — сказала я через дверь. Громко.
— Что?! — Тамара Игоревна поперхнулась. — Ты вызовешь полицию? На кого? На мужа? На собственников квартиры?! Ника, ты бредишь! Открывай, иначе полицию вызовем мы! И тебя увезут в психушку, поняла? Потому что нормальная женщина так себя не ведёт!
— Эта квартира не ваша, — ответила я. — Уходите.
— Не наша?! — взвизгнул Виталий. — Ты что, совсем ополоумела от своей никчёмности? Мам, ты слышишь? Она говорит, квартира не наша!
— Ника, — голос свекрови стал жёстким. — Ты забываешься. Ты забыла, кто тебя из грязи вытащил? Ты забыла, чья это квартира на самом деле? То, что мы временно оформили её на тебя, ничего не значит! Это формальность! Ты — никто здесь! Ты — приживалка! Открой, подпиши дарственную обратно, и вали на все четыре стороны!
"Формальность". Вот оно. Волшебное слово.
Они действительно верили в это. Верили, что закон работает только для них. Что я по-прежнему та деревенская дурочка, которая будет бояться их криков.
Но они не учли одного: крыса, загнанная в угол, перестаёт бояться кошки. Она начинает кусаться.
— Я не открою, — повторила я. — У Виталия есть 24 часа, чтобы забрать остальные вещи. Я выставлю их завтра. Уходите.
— Ну всё, — рявкнул Виталий. — Я звоню в МЧС. Скажу, что ты там газом травишься. Они дверь снесут.
Я услышала, как он набирает номер.
— Алло? Спасатели? Да, срочно! Адрес... Моя жена заперлась в квартире, у неё истерика, она угрожает... Да, газом пахнет! Срочно!
Он врал так легко, так вдохновенно. Я стояла и слушала, как он описывает моё "сумасшествие".
В этот момент мне стало по-настоящему страшно. Не за квартиру. За себя. Они же могут всё. У них связи, деньги, наглость. А у меня — только бумажка.
Что, если МЧС правда взломает дверь? Что, если они ворвутся, скрутят меня, объявят невменяемой?
Я побежала в спальню, схватила папку. Потом на кухню — взяла нож. Нет, нож нельзя. Скажут — кидалась. Положила обратно. Взяла телефон. Включила камеру.
Через десять минут в дверь позвонили. Тяжело, уверенно.
— Полиция! Откройте!
Не МЧС. Полиция. Видимо, диспетчер переадресовал вызов.
Я посмотрела в глазок. Двое сотрудников ППС. Молодые, уставшие парни в бушлатах. Рядом — торжествующий Виталий и поджавшая губы Тамара Игоревна.
— Вот! — Виталий тыкал пальцем в дверь. — Она там! Неадекватная! Замки сменила, меня не пускает, угрожает! Там моя собственность, мои вещи!
Полицейский постучал дубинкой по косяку.
— Гражданка! Открывайте! Полиция!
Я дрожащими руками открыла замок. Но цепочку не сняла. Дверь приоткрылась на пять сантиметров.
В нос ударил запах подъезда, дорогих духов свекрови и пота Виталия.
— Гражданка Смирнова? — спросил полицейский, заглядывая в щель.
— Да, — сказала я. Камеру телефона я держала так, чтобы было видно их лица.
— Убери телефон, идиотка! — зашипел Виталий, пытаясь просунуть ногу в проём. — Товарищ лейтенант, видите? Она снимает! Она больная!
— Спокойно, гражданин, — осадил его полицейский. — Руки уберите. Гражданка, что происходит? Поступил сигнал, что вы угрожаете собой и квартирой.
— Это ложь, — я старалась говорить ровно, хотя голос срывался. — Я не угрожаю. Я просто не пускаю в свою квартиру посторонних людей, которые мне угрожают.
— Посторонних?! — взвизгнула Тамара Игоревна. — Это твой муж! Это я, свекровь! Это наша квартира!
— Документы на квартиру есть? — устало спросил полицейский.
— Конечно! — Виталий полез в карман. — То есть... они там! Внутри! Она их захватила! Она украла мои документы! Мам, покажи свои, у тебя же есть копии?
Тамара Игоревна засуетилась, открывая сумочку.
— У меня нет с собой копий, Виталик... Но все знают! Весь дом знает! Товарищ полицейский, мы эту квартиру покупали! Она ни копейки не вложила! Она мошенница!
Полицейский вздохнул. Ему явно хотелось домой, к ужину, а не разбираться в семейных драмах.
— Так, — сказал он. — Гражданка Смирнова, у вас документы на право собственности есть?
— Есть, — сказала я.
— Предъявите.
Я закрыла дверь, сняла цепочку, открыла снова — но встала в проёме, не давая им войти. Виталий дёрнулся было вперёд, но второй полицейский положил руку ему на плечо.
Я раскрыла папку.
Вот оно. Свидетельство. Свежая выписка из ЕГРН, которую я заказала неделю назад через Госуслуги, готовясь к этому дню.
Полицейский взял лист. Посветил фонариком.
— Смирнова Вероника Андреевна, — прочитал он вслух. — Единственный собственник. Основание: договор дарения от 2018 года.
Он поднял глаза на Виталия.
— Гражданин, тут написано, что квартира принадлежит гражданке. Вы здесь прописаны?
Виталий побледнел. В свете подъездной лампы его лицо казалось серым, старым.
— Я... Нет. Я прописан у мамы. Мы так решили ради... ради налогов... Но это моя квартира! Мама ей подарила формально! Мам, скажи им!
Тамара Игоревна шагнула вперёд. Весь её лоск слетел, осталась базарная торговка.
— Послушайте, молодые люди! Это аферистка! Мы подали в суд! Мы оспорим эту сделку! Она воспользовалась доверием! Она должна пустить мужа!
— Это гражданско-правовые отношения, — отчеканил полицейский, возвращая мне выписку. — Идите в суд. На данный момент собственник — гражданка Смирнова. Она имеет право не пускать никого, кто не прописан. Даже мужа.
— Вы не понимаете! — заорал Виталий. — Там мои вещи! Мои костюмы! Мой ноутбук!
— Вещи отдайте, — сказал мне полицейский. — Чтобы без краж.
— Его вещи в чёрном пакете на лестнице, — сказала я, кивнув на кучу мусора у лифта. — А за остальным пусть присылает грузчиков завтра. Я не против. Но в квартиру я его не пущу. Он меня бил.
Это была не совсем правда — он не бил меня кулаками. Он бил словами. Но сейчас, глядя на его перекошенное лицо, я поняла: если я пущу его сейчас, он меня убьёт.
— Ты тварь... — прошептал Виталий. — Ты сдохнешь. Ты понимаешь? Ты сдохнешь под забором. Я тебя уничтожу. Я тебя по судам затаскаю. Я тебе кислотой...
— Угрозы? — оживился второй полицейский, включая нагрудную камеру.
Виталий осекся.
Тамара Игоревна схватила сына за рукав. Она была умнее. Она поняла, что прямо сейчас, силой, они не возьмут. Документ — это железобетон.
— Пойдём, Виталик, — сказала она ледяным тоном. — Пойдём. Пусть она сидит в своей норе. Завтра мы пойдём к адвокату. Мы её без штанов оставим. Она ещё приползёт.
Она посмотрела на меня. Взгляд был такой, что мне захотелось перекреститься, хотя я не верующая.
— Ты пожалеешь, Ника. Ты очень сильно пожалеешь. Ты не знаешь, с кем связалась. Мы тебя в порошок сотрём.
— Граждане, освободите площадку, — скомандовал полицейский. — Идите в суд. Ещё один вызов — оформим за хулиганство.
Виталий вырвал руку у матери. Он шагнул ко мне. В его глазах стояли слёзы — слёзы бессильной ярости избалованного ребёнка, у которого впервые в жизни отобрали конфету.
— Ты... — выдохнул он. — Ты пожалеешь. Это война, Ника.
Он развернулся, пнул свой пакет с вещами. Из него вывалился один ботинок и покатился по ступеням вниз.
— Пойдём! — крикнула Тамара Игоревна.
Они ушли. Я слышала, как гудит лифт, увозя их вниз. Как Виталий орёт на мать в кабине. Как хлопнула подъездная дверь.
Полицейские переглянулись.
— Дверь закройте, — сказал старший. — И на цепочку. А лучше к родне уезжайте. Мужик дурной, вернётся.
— Спасибо, — шепнула я.
Я закрыла дверь. Повернула все замки. Накинула цепочку. Подперла ручку стулом — глупо, по-детски, но так было спокойнее.
Потом сползла по стене на пол.
Победа? Нет. Это было только объявление войны.
Я сидела в тёмной прихожей, сжимая в руках папку. Меня трясло так, что зубы выбивали дробь.
Я знала их. Они не отступят. Завтра они наймут лучших адвокатов. Они поднимут связи. Они придумают, как признать сделку недействительной. Тамара Игоревна вспомнит, что была "в состоянии аффекта" или "под давлением". Виталий найдёт свидетелей, что я мошенница.
Но сейчас... сейчас я была в СВОЕЙ квартире.
Я встала. Прошла в спальню. Включила свет.
На кровати лежал его ноутбук. Я забыла его отдать. Виталий был уверен, что он запаролен, и я не знаю код. "Ты же тупая, Ника, зачем тебе техника сложнее утюга?"
Я открыла крышку.
Пароль. 123456. Он даже не утруждал себя сложностями, настолько был уверен, что я не посмею.
Загрузился рабочий стол. Папка "Мои документы". Папка "Личное". Папка "Фото".
Я открыла её. И замерла.
Там были не просто фото с любовницей. Там были сканы. Сканы каких-то договоров, расписок.
Я открыла один файл наугад.
"Долговая расписка. Я, Смирнов Виталий... обязуюсь вернуть... 5 миллионов рублей..."
Дата — месяц назад.
Я открыла другой файл. Переписка.
"Виталик, если не вернёшь бабки до конца месяца, мы твою квартиру заберём. Нам плевать, на ком она записана. Мы знаем, где живёт твоя жена".
Холод прошел по спине такой, что я перестала чувствовать пальцы.
Он не просто выгонял меня. Он спасал себя. Он, видимо, хотел продать квартиру или отдать её за долги. Но она была на мне. Поэтому он устроил этот спектакль с "уходи за 24 часа". Он хотел заставить меня переписать жильё под давлением, пока коллекторы не пришли к нему.
А теперь...
Теперь я осталась одна в квартире, которую ищут бандиты. И они думают, что я — жена должника.
В дверь позвонили.
Не в домофон. Сразу в дверь.
Я замерла. Полиция уехала. Виталий уехал.
Кто там?
Я тихо, на цыпочках, подошла к глазку.
На площадке стояли двое. Крепкие, в кожаных куртках. Не полиция. Не Виталий.
Один из них заклеил жвачкой глазок. Стало темно.
— Вероника Андреевна? — голос за дверью был вежливым, но от этой вежливости кровь стыла в жилах. — Открывайте. Ваш муж сказал, что деньги у вас.
— Вероника Андреевна, — повторил голос. — Мы не хотим шума. Виталий сказал, что пять миллионов у вас в сейфе. Он нам расписку написал, что вы в курсе и готовы отдать.
Я стояла, вжавшись спиной в стену, и чувствовала, как по спине течёт холодный пот. Сейф? Какой, к чёрту, сейф? У нас деньги лежали в конверте в шкафу, и там было от силы тысяч сорок — на продукты.
Виталий не просто хотел отобрать квартиру. Он кинул меня под танк. Он натравил на меня своих кредиторов, чтобы выиграть время. Или чтобы они меня запугали настолько, что я подпишу всё что угодно, лишь бы остаться в живых.
— У меня нет сейфа, — крикнула я. Голос дрожал, но я старалась говорить громко, чтобы слышали соседи. — Виталий вам соврал!
— Нехорошо обманывать, — голос за дверью стал жёстче. — Муж сказал, вы сейчас дома одна. Сказал, что деньги у вас. Откройте, мы заберём своё и уйдём. Иначе нам придётся зайти самим. Замок у вас новый, но дверь-то... стандартная.
Я посмотрела на дверь. Металлическая, но не бронированная. Если у них есть лом...
Взгляд упал на ноутбук, который всё ещё лежал на тумбочке открытым. Файл с перепиской.
В этот момент страх сменился ледяной, кристальной ясностью. Я поняла: если я сейчас промолчу, меня не станет.
Я схватила телефон. Набрала 112. Не нажимая вызов, держала палец на кнопке.
— Слушайте меня внимательно! — крикнула я через дверь. — Виталий Смирнов вас кинул! Он не живёт здесь! Он уехал к матери, на улицу Белинского, дом 42, квартира 18!
За дверью повисла пауза.
— Адрес матери мы знаем, — ответил голос, уже без наигранной вежливости. — Но он сказал, что бабки у жены.
— У жены нет денег! — заорала я. — Квартира оформлена на меня по дарственной, это моё личное имущество! Виталий банкрот! Он вам соврал, чтобы вы пришли сюда, а сам сбежал! Я сейчас вызываю полицию, наряд был здесь двадцать минут назад, они вернутся за две минуты!
Я блефовала. Полиция не вернётся так быстро. Но адрес свекрови подействовал.
— Если вы сейчас не уйдёте, — продолжала я, чувствуя, как адреналин жжёт вены, — я отправлю вашу переписку с угрозами в прокуратуру! У меня его ноутбук! Я вижу все ваши сообщения!
Шорох за дверью. Тихий разговор. Кто-то кому-то что-то шепнул.
— Белинского, 42? — переспросил голос.
— Квартира 18! Тамара Игоревна Смирнова! У неё деньги есть, она за сына платит! А я с ним развожусь!
Снова тишина. Потом — тяжёлые шаги, удаляющиеся к лифту. Звяканье металла.
Я сползла по стене. Телефон выпал из рук.
Они ушли. Не потому что поверили мне до конца, а потому что поняли: здесь будет шум, менты и проблемы, а там, у мамочки, есть реальный шанс выбить долг. Виталий ведь наверняка сейчас там, пьёт коньяк и жалуется маме на "сумасшедшую жену".
Я представила лицо Тамары Игоревны, когда к ней в дверь позвонят эти двое. И, Господи прости, я улыбнулась.
Ночь прошла как в тумане. Я не спала. Сидела в коридоре на табуретке, сжимая в руке газовый баллончик, который нашла в старой сумке Виталия (он купил его мне три года назад "для самообороны", какая ирония).
Каждый шорох в подъезде заставлял вздрагивать. Лифт гудел — я замирала. Сосед сверху уронил что-то тяжёлое — я чуть не закричала.
Я читала его ноутбук. И чем больше читала, тем больше волосы шевелились на голове.
Оказалось, "успешный менеджер" Виталий уже два года как не совсем успешен. Он вложился в какую-то "перспективную тему" с криптовалютой. Прогорел. Взял кредит, чтобы отыграться. Снова прогорел. Занял у "серьёзных людей".
Пять миллионов.
И всё это время он жил со мной, ел мои котлеты, критиковал мою пыль и планировал, как продаст эту квартиру, чтобы закрыть долг.
Дарственная на меня была его главной ошибкой. И его единственным шансом. Он рассчитывал, что я, "удобная Ника", подпишу всё не глядя.
К утру я знала всё. Я распечатала выписки, скрины переписок, долговые расписки. Принтер жужжал в предрассветной тишине как пулемёт.
В 8 утра я позвонила на работу.
— Я беру отгул. Или увольняйте. Мне всё равно.
В 9 утра я была у нотариуса. Не у того, к которому мы ходили с Виталием, а у первого попавшегося в соседнем доме. Оформила запрет на любые сделки с недвижимостью без моего личного присутствия (на всякий случай, вдруг он подделает доверенность).
В 10 утра я вернулась домой.
У подъезда стояла машина Виталия. Его чёрный кроссовер, которым он так гордился.
Только теперь у машины не было зеркал. А на лобовом стекле белой краской было написано одно слово: "ВЕРНИ".
Я поднялась на этаж. Дверь моей квартиры была цела. Жвачку с глазка кто-то отлепил.
Я вошла, закрылась. И стала ждать.
Он пришёл через час. Не один. С Тамарой Игоревной.
Звонок был долгим, настойчивым.
— Ника! — голос свекрови дрожал. В нём не было вчерашнего высокомерия. В нём была паника. — Ника, открой! Нам надо поговорить! Это вопрос жизни и смерти!
Я открыла. Но не дверь, а цепочку.
Виталий выглядел ужасно. Под глазом наливался синяк. Губа разбита. Дорогой пуховик испачкан чем-то белым. Тамара Игоревна была без макияжа, в каком-то старом платке.
— Чего вам? — спросила я.
— Ника, девочка, — запричитала свекровь. — Пусти нас! Они... они приходили ночью! Они разбили Виталику лицо! Они сказали, что сожгут мою дачу!
— Ужас какой, — сказала я без эмоций. — А я тут при чём?
— Ты должна переписать квартиру! — взвизгнул Виталий. — Срочно! Сегодня же! Мы продадим её, отдадим долг, и они отстанут! Ника, они убьют меня! Ты понимаешь?!
— Понимаю, — кивнула я. — А квартира тут при чём? Это моё имущество.
— Твоё?! — он ударил кулаком по косяку. — Ты, тварь неблагодарная! Это мамина квартира! Мы просто записали её на тебя! Отдай!
Тамара Игоревна оттолкнула его.
— Виталик, помолчи! Ника, послушай. Я всё понимаю. Мы были неправы. Я... я извиняюсь. Но сейчас речь о жизни сына. Мы продадим эту квартиру, закроем долг. А потом... потом мы купим тебе комнату. Я обещаю! Клянусь здоровьем!
Комнату. Щедрость королей.
Я посмотрела на них. На "любимого мужа", который вчера натравил на меня бандитов. На "вторую маму", которая десять лет вытирала об меня ноги.
— У меня встречное предложение, — сказала я.
— Какое? — с надеждой спросила свекровь. — Ты подпишешь?
— Нет. Я не подпишу. Я продам квартиру.
Глаза Виталия загорелись.
— Да! Да! Продавай! Срочно!
— Я продам её, — продолжила я, глядя ему прямо в разбитое лицо. — Но деньги заберу себе. Все до копейки. Это будет компенсация. За десять лет обслуживания. За ремонт, который я делала на свои деньги. За унижения. И за вчерашнюю ночь, когда ты послал ко мне убийц.
— Ты не посмеешь... — прошептал он.
— Посмею. А вы... — я перевела взгляд на свекровь. — Тамара Игоревна, у вас же есть дача? И трёхкомнатная квартира в центре? Продавайте. Спасайте сына. Вы же мать.
Лицо свекрови вытянулось. Продать своё? Свою "трёшку" с антикварной мебелью? Свою любимую дачу с розами?
Она медленно повернула голову к Виталию.
— Виталик... — сказала она тихо. — Сынок... Но ведь это ты виноват. Ты играл. Ты занимал.
— Мам? — он отступил на шаг. — Мам, ты чего?
— Я не могу продать квартиру, — голос Тамары Игоревны окреп. — Где я буду жить? На старости лет? В коммуналке? Из-за твоих долгов?
Вот он, момент истины. Крысы начали жрать друг друга.
— Но, мам... они же убьют меня...
— Иди в полицию! — визгливо крикнула она. — Пиши заявление! Пусть их ловят! А моё не трогай! Я тебе говорила — не лезь в эти аферы!
Я смотрела на них и понимала: всё кончено. Мне даже не надо ничего делать. Они сами себя уничтожат.
— Уходите, — сказала я. — Я вызываю полицию. И передам им записи с ноутбука Виталия. Там много интересного про его махинации. Думаю, кредиторам тоже будет интересно узнать, что деньги он не проиграл, а вывел на счёт... — я сделала паузу, — ...на ваш счёт, Тамара Игоревна. Пятьсот тысяч в прошлом месяце.
Свекровь побледнела так, что стала похожа на мумию.
— Это... это долг был... Он мне возвращал...
— Расскажете следователю. Вон отсюда. Оба.
Я захлопнула дверь.
Прошло три месяца.
Я сижу на кухне. Той самой, где десять лет была "приживалкой". Только теперь здесь другие обои. Я переклеила их в первые же выходные. Содрала те, которые выбирал Виталий ("бежевые, это благородно"), и поклеила ярко-синие. Может, безвкусно, зато моё.
Квартира выставлена на продажу. Я не могу здесь жить. Слишком много теней по углам. Слишком часто мне кажется, что в дверь звонят.
Виталия я не видела с того дня.
Знаю, что его сильно избили через неделю после нашего разговора. Сломали руку и нос. Он лежал в больнице. Тамара Игоревна продала дачу, чтобы откупиться от части долга, но квартиру свою не отдала. Сейчас они судятся друг с другом — Виталий пытается доказать, что мать должна платить за него, а она — что он украл у неё золото.
На меня они тоже подавали в суд. Пытались признать договор дарения недействительным.
Судья — уставшая женщина в очках — слушала их крики ровно пять минут. Потом посмотрела документы.
— Срок исковой давности истёк, — сказала она. — К тому же, квартира была подарена в трезвом уме, нотариально заверена. Истец, у вас есть доказательства давления? Нет? В иске отказано.
Я вышла из суда и впервые за много лет вдохнула полной грудью. Воздух пах весной и выхлопными газами, но для меня это был запах свободы.
С Виталием нас развели быстро — он даже не пришёл на последнее заседание, скрывался от коллекторов.
Осталась ли я счастливой?
Не знаю. Счастье — это слишком громкое слово. Я осталась живой. Я осталась с крышей над головой.
Я продаю эту "сталинку" за девять миллионов. Куплю себе маленькую студию в новостройке, подальше от центра, а на разницу открою, наконец, свой кабинет подолога — я давно хотела, но Виталий говорил: "Фу, в чужих ногах ковыряться". А мне нравится. Это честная работа.
Иногда, по ночам, мне снится тот глазок, заклеенный жвачкой. Я просыпаюсь в поту, бегу к двери, проверяю замки. Психолог говорит, это пройдёт.
Вчера я встретила Виталия на улице. Случайно. Он шёл сгорбленный, в какой-то дешёвой куртке, хромал. Увидел меня. Остановился.
Я думала, он начнёт орать. Или просить.
А он посмотрел на меня с такой тоской, с такой завистью.
— Ты ведь знала, — сказал он хрипло. — Знала, что я не выплыву.
— Я знала, что ты утопишь меня, чтобы всплыть самому, — ответила я. — И просто не дала тебе руку.
Я прошла мимо. И не обернулась.
У меня было ещё много дел. Выбрать плитку для новой ванной. Записаться на курсы. Жить.
Жду ваши мысли в комментариях! Как думаете, права ли Ника, что не помогла мужу с долгами, зная, что ему грозит опасность? Или предательство не прощают?
