В доме графа Моркова накрывали к обеду. Заезжий иностранец, большой ценитель живописи, заметил в столовой художника, потащил его за стол, усаживая рядом с собой на почётное место.
Морковы молча отводили глаза. Объяснять гостю, что портретист, которого знала вся Москва, всего лишь дворовый человек, лакей и крепостной, было неловко, хотя графа это не смущало уже много лет.
Художника звали Василий Тропинин. Ему шёл уже пятый десяток.
Москва полнилась слухами о мастере, чьи краски сияли не хуже тициановских. Журнал «Отечественные записки» не стеснялся в выражениях, смешивая восторги с горькой правдой. Там писали, что Тропинин, будучи крепостным графа Моркова, одарен счастливым талантом и склонностью к живописи, напоминающей великого итальянца.
Василий появился на свет весной 1776 года, 19 марта, в новгородском селе Корпово. Его родитель, Андрей Тропинин, слыл человеком преданным и толковым; за исправную службу управляющим граф Миних пожаловал ему вольную.
Казалось бы, радость! Да только по закону вольная распространялась лишь на самого Андрея. Дети его как были крепостными, так и остались. Батюшка свободен, а сын при барине. (Каково видеть отца вольным, зная, что сам ты чужое имущество?)
Когда дочь графа Миниха вышла замуж, маленький Василий достался новому хозяину в качестве приданого. Звали этого хозяина граф Ираклий Иванович Морков. Человек с интересной биографией. Он штурмовал Измаил под началом Суворова, получил Георгиевский крест, а сам Суворов называл его «храбрым и непобедимым офицером». Вот только к своему крепостному художнику храбрый генерал оказался до странности безжалостен.
Граф отправил юного Тропинина в Петербург, в дом графа Завадовского, учиться на кондитера. Профессия по тем временам вполне почтенная. Кондитер обязан был украшать торты замысловатыми, подчас аллегорическими фигурами. Мальчику, который рисовал с детства, лепка сахарных фигур давалась легко, а вот по по ночам он сбегал.
Дело в том, что Академия художеств в Петербурге не принимала крепостных на обучение. Крепостной мог быть лишь вольнослушателем, и то за плату. Тропинин ходил туда тайком от хозяина, посещая класс профессора Щукина. Ходил шесть лет, и дважды занимал первое место на конкурсах. Но ни одна живая душа из семьи Морковых об этом не подозревала.
Обнаружил всё кузен графа, Алексей Иванович Морков, и надо отдать ему должное, вместо того чтобы наказать строптивого крепостного, он принялся уговаривать графа дозволить Василию учиться.
Уговорил, и граф махнул рукой, пускай, мол, рисует, коли хочет. Академия приняла Тропинина, профессора его хвалили, а ректор Акимов обратил на ученика внимание.
И вот тут-то случилась беда.
На выставке 1804 года полотна Тропинина произвели фурор. Сама вдовствующая императрица Мария Фёдоровна не скупилась на похвалы. Президент Академии граф Строганов тут же посулил выхлопотать вольную для самородка.
Слухи летят быстро, и граф Морков узнал обо всём в тот же день. Говорят, он покраснел и ударил кулаком по столу.
— Никакой вольной! Отправить обратно, немедленно! — велел граф.
Тропинина спешно отозвали из Академии и сослали в малороссийское имение Морковых - Кукавку.
Чем он там занимался?
В 1913 году журнал «Искусство в Южной России» сухо констатировал:
вернувшись к хозяину, художник занял унизительное положение «между поваром-кондитером и личным лакеем». Любая попытка проявить гордость или самостоятельность могла стоить ему кистей и красок навсегда.
Скажу от себя, что круг его забот в Кукавке просто в голове не укладывается. Лакей, кондитер, пастух, да еще и архитектор с богомазом в одном лице.
Он сам спроектировал церковь Дмитрия Солунского и расписал в ней все иконы (храм, кстати, уцелел до наших дней).
Скульптор Николай Рамазанов, знавший мастера лично, отмечал в «Русском вестнике» полвека спустя, что Василий Андреевич терпел обиды с величайшим смирением, забываясь только в работе, за которой порой и засыпал от усталости.
Удивительно, но сам Тропинин вспоминал это время светло:
«Я там без отдыха писал с натуры... и эти мои работы, кажется, лучшие».
Поразительная натура: его сослали в глушь, сделали прислугой, а он был счастлив, потому что ему позволили творить.
В 1807 году случилось ещё одно событие, о котором стоит сказать отдельно. Тропинин женился на Анне Ивановне Катиной. Анна была вольной поселенкой, свободной женщиной. И она знала, на что идёт. По тогдашнему закону жена и муж должны были иметь одинаковый статус, и уравнивание шло вниз.
«Идущая замуж за раба сама рабой становится».
Анна вышла за Тропинина по любви и стала крепостной. В 1809 году у них родился сын Арсений. Тоже крепостной.
А между тем известность Тропинина выплеснулась за пределы имения. Его портретов жаждали все: от помещиков и чиновников до знатных путешественников. Сравнения с Тицианом стали общим местом. Графа Моркова начали осуждать в открытую.
Вот тут и произошёл тот скандал за обедом, с которого мы начали. Иностранный гость, не знавший русских порядков, усадил Тропинина рядом с собой на почётное место, и домочадцы Моркова лишь смущенно прятали глаза.
После этого инцидента художника хотя бы освободили от унизительной обязанности прислуживать за столом.
Но дальше стало хуже, потому что загудела вся Москва. В Английском клубе, оплоте дворянской знати, однажды вечером некий Дмитриев обыграл Моркова в карты на солидную сумму.
— Ваше сиятельство, — предложил Дмитриев при свидетелях, — давайте разойдемся миром. Я прощаю вам долг, а вы даете вольную Тропинину.
Морков ответил жестким отказом. Тогда один из одноклубников, как свидетельствует искусствовед Амшинская, в сердцах бросил пророческую фразу: граф, дескать, пообещает сунуть Тропинину в рот пирог только тогда, когда у бедняги уже зубов не останется.
Не скрою, что история эта выглядит странно. Граф Морков не был ни глупцом, ни чудовищем. Боевой генерал, герой двух войн, человек, командовавший московским ополчением при Бородино в 1812 году.
Так почему же он с таким упрямством держал при себе крепостного, которого вся Москва считала гением?
Читатель, вероятно, ждёт какой-нибудь подлости. Тайной мести, личной обиды, застарелого конфликта. Но дело было проще.
Морков считал Тропинина своей собственностью. Именно так. Вещь, которая приносит пользу и украшает дом. Лакей подаёт обед, кондитер печёт торты, а художник тем временем пишет портреты гостей.
Зачем отпускать того, кто делает всё сразу? А чужое мнение графа не волновало. Ни императрицы, ни всего московского общества. Морков привык командовать полками. Крепостной был для него рядовым солдатом, у которого нет права на рапорт об отставке.
Долгожданную вольную Василий Андреевич получил лишь на Пасху 1823 года, разменяв уже сорок восьмой год. В отпускной грамоте значилось, что отныне графу и его наследникам до него, Василия, «дела никоторого нет». Такой вот барский «пасхальный подарок».
А вот жена его, Анна, и сын Арсений остались крепостными. Ещё на пять лет. Вольную они получили только после смерти графа Моркова 26 марта 1828 года. Пять лет Тропинин жил свободным человеком, а его семья принадлежала наследникам покойного графа. (Нешто можно привыкнуть к такому?)
Свободу Тропинин встретил спокойно. При встрече с бывшим хозяином поклонился и сказал негромко:
— Я жажду теперь лишь спокойной жизни, ваше сиятельство, и никакой официальной обязанности на себя не приму.
Ни злобы, ни упреков, и талант взял свое: уже в сентябре 1823 года Академия признала его «назначенным», высоко оценив «Кружевницу», «Старика-нищего» и портрет Скотникова. Год спустя он стал полноправным академиком.
А зимой 1826–1827 годов к нему заглянул друг Пушкина, Соболевский, с просьбой написать портрет поэта. Портрет, который теперь знает каждый школьник. Тропинину было пятьдесят. Он жил так, как хотел.
Тридцать лет он прожил в квартире на углу Волхонки и Ленивки. На входной двери его гости оставляли надписи. «Был Брюллов», «заходил Свиньин». Тропинин писал по три-четыре портрета в неделю. Всего за свою жизнь он создал более трёх тысяч работ.
В 1855 году умерла Анна, его жена. Та вольная женщина, которая полвека назад по доброй воле стала крепостной ради него. Рамазанов вспоминал слова Тропинина:
«Вот старуха моя умерла… хотя птички всё-таки хорошо поют, но его уже более не занимают».
Он перебрался в скромный домик в Замоскворечье, в Наливковский переулок, где и тихо доживал свои дни.
3 мая 1857 года сердце Василия Андреевича Тропинина остановилось. Ему был восемьдесят один год. Современник Николай Шихановский был поражен его проводами:
никогда еще дом скромного труженика не видел такого скопления людей.
Толпа, пришедшая проститься с благородным и неусыпным тружеником, стояла в полном безмолвии.
Похоронили его на Ваганьково. До падения крепостного права оставалось всего четыре года.
А спустя век с лишним, в 1969-м, коллекционер Феликс Вишневский, человек сложной судьбы, прошедший лагеря, передал городу свое собрание и особняк в Щетининском переулке, 10.
Там и поныне открыты двери музея Тропинина. Картины в нём висят по сей день.