Телефон зазвонил в половине одиннадцатого вечера, когда Марина уже перебирала в уме, что приготовить на завтра к завтраку, и тихо радовалась, что день наконец закончился. Она взглянула на экран — Таня — и сразу подняла трубку.
— Алло, Тань, ты чего так поздно?
В ответ — тишина. Потом что-то похожее на вдох, прерывистый и влажный.
— Тань. Что случилось?
— Марин… — голос у Тани был такой, что сразу стало ясно: она плакала уже давно, не первый час. — Ты сейчас можешь?
— Еду, — сказала Марина и уже вставала с дивана, нашаривая ногой тапку.
Таня открыла дверь в халате, без единой косметики на лице, с опухшими глазами и всклокоченными волосами. Марина обняла её прямо на пороге, ничего не спрашивая, просто так — крепко и молча. Таня уткнулась ей в плечо и снова заплакала, уже в голос.
Марина провела её на кухню, усадила, поставила чайник. Нашла в шкафу печенье — початая пачка, Таня всегда держала там что-нибудь сладкое. Сама присела напротив и ждала.
— Рассказывай.
Таня подняла взгляд. Лицо у неё было совершенно голым — и именно в этой незащищённости было что-то невыносимо больное.
— Представляешь, — начала она, и голос снова дрогнул, — он рассказывал друзьям, какая я страшная без макияжа.
Марина не сразу ответила.
— Кто рассказывал?
— Костя.
— Откуда ты знаешь?
— Его друг, Гена, — Таня вытерла щёку ладонью, — он позвонил мне сам. Говорит, Тань, я не могу молчать, потому что так нельзя. И пересказал. Слово в слово, Марин. Там был целый разговор. Костя говорил им, что я специально делаю макияж плотным, потому что без него на меня смотреть невозможно.
Чайник закипел. Марина встала, налила кипятку в две кружки, опустила пакетики.
— Это было когда?
— В пятницу. Они с ребятами в баре сидели. Гена говорит, что все смеялись. — Таня сглотнула. — Все.
Марина поставила кружку перед ней.
— Пей.
Таня обхватила кружку обеими руками — словно ей было холодно, хотя на кухне было тепло.
— Марин, я не понимаю. Мы два года вместе. Два года. Он видел меня и утром, и когда болела, и когда вообще не до того было. И никогда ничего не говорил.
— А ты сама с ним говорила об этом?
— Нет ещё. Я вчера узнала, а сегодня он на работе, потом у друзей. Я сижу здесь и не знаю, что делать.
Они помолчали. За окном шумел редкий ночной транспорт, в трубах что-то негромко гудело.
— Таня, — сказала Марина, — а ты ему точно доверяешь? Этому Гене?
— Ну, я с ним знакома уже давно, через Костю. Он всегда нормальный был. И врать ему незачем.
— Всякое бывает.
— Марин, он прислал мне аудио. — Таня подняла на неё взгляд. — Он записал кусок того разговора. На телефон. Костин голос, я его узнала бы из тысячи.
Марина помолчала.
— Ты слушала?
— Несколько раз.
— Не надо было.
— Я знаю. Но уже не вернёшь.
Таня отпила из кружки и снова уставилась в стол. У неё была привычка так смотреть — вниз и чуть в сторону, когда было совсем тяжело. Марина эту привычку знала ещё со школы.
Они познакомились в седьмом классе, когда Таня пришла в их класс новенькой — тихой, аккуратной девочкой с двумя косами и портфелем, застёгнутым на все молнии. Марина тогда сидела одна за второй партой, и учительница посадила Таню рядом. К концу первой недели они уже делились бутербродами. С тех пор прошло больше двадцати лет, и всё равно — стоило Тане вот так опустить взгляд, Марина сразу чувствовала, что надо просто сидеть рядом и не уходить.
— Он часто так делает? — спросила Марина.
— Как — так?
— Говорит про тебя с другими. За спиной.
Таня задумалась.
— Я не знаю. Может. Я же не слышу.
— Но что-то было? Что-то, что тебя смущало?
Таня медленно подняла глаза.
— Было один раз. Мы с его сестрой разговаривали, и она вдруг говорит мне: Костя рассказывал, что ты по дому ходишь нечёсаная. Я тогда не придала значения. Сказала что-то вроде, у всех так бывает, и забыла.
— А сейчас?
— А сейчас думаю: зачем ему было это рассказывать сестре?
Марина взяла печенье, откусила кусочек. Таня смотрела на неё.
— Что ты молчишь? — спросила она.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что это не про макияж, Тань.
— А про что?
Марина отложила печенье.
— Человек, которому с тобой хорошо, не ходит и не рассказывает про тебя такие вещи друзьям. Даже если они правда. Особенно если они правда.
Таня снова опустила взгляд.
— Может, он просто треплется? Мужики все так.
— Не все.
— Ну, многие.
— Таня, — Марина наклонилась чуть вперёд, — мой Игорь за пятнадцать лет ни разу — ни разу — не сказал про меня ничего такого чужим людям. Я точно знаю. Потому что у него такого в голове нет. Понимаешь? Не потому что он держит себя. Просто ему это в голову не приходит.
Таня молчала долго. Потом сказала очень тихо:
— Я его люблю.
— Я знаю.
— Мы два года. У нас планы были.
— Знаю.
— И что мне теперь делать?
Марина встала, забрала их обе кружки, вылила остывший чай, налила свежего. Поставила обратно.
— Сначала поговори с ним. Сама, без Гены, без аудио. Скажи, что знаешь. Посмотри, что он скажет.
— А если будет отпираться?
— Тогда ты уже сама решишь.
— А если не будет?
— Тогда тоже сама решишь.
Таня невесело усмехнулась.
— Полезный совет.
— Таня, никто за тебя не решит. Я могу сидеть с тобой хоть всю ночь. Но решить — нет.
Они замолчали. Было слышно, как в соседней комнате тикают часы на стене — Таня купила их года три назад на каком-то рынке, большие, деревянные, и Марина тогда сказала, что они слишком громкие. Таня смеялась: привыкнешь. Марина привыкла.
— Он сегодня придёт? — спросила она.
— Должен. Около двенадцати.
— Хочешь, я останусь?
— Нет, — Таня покачала головой. — Нет, не надо. Это я сама.
— Хорошо.
— Только… Марин. — Она подняла взгляд. — Ты не уходи, пока я не успокоюсь немного. Ладно?
— Куда я уйду, — сказала Марина.
Они допили чай. Таня умылась, причесалась, надела свитер поверх халата. Вид у неё был всё равно усталый и немного потерянный, но уже не такой страшный, как в дверях.
Они перешли в комнату, включили телевизор — просто чтобы не было тишины, звук убрали почти до нуля. Какой-то старый фильм, Марина не вникала. Таня сидела рядом, прижавшись боком, и молчала.
В половине двенадцатого в замке повернулся ключ.
Костя зашёл в прихожую, снял куртку. Увидел в комнате Марину, чуть удивился, кивнул.
— О, привет. Не знал, что ты здесь.
— Привет, — сказала Марина.
Таня встала с дивана.
— Нам надо поговорить.
Костя посмотрел на неё. Потом на Марину.
— Сейчас?
— Да.
Марина поднялась.
— Я пойду на кухню, — сказала она.
На кухне она сидела и листала что-то в телефоне, не читая. Слышала голоса из комнаты — сначала спокойные, потом Танин стал выше, потом снова ровнее. Костя говорил тихо, она почти не слышала его слов. Один раз что-то упало — кажется, книга с полки.
Она налила себе воды и ждала.
Через двадцать минут Таня вошла на кухню. Присела напротив. Лицо у неё было спокойное, только глаза — красные.
— Ну? — спросила Марина.
— Не отпирался. Говорит, просто треп, не думал, что это дойдёт. — Таня провела пальцем по краю стола. — Говорит, прости.
— И что ты?
— Сказала, что мне надо подумать.
— Правильно.
— Он сейчас в комнате сидит.
Марина кивнула.
— Тань, ты хочешь, чтобы я ушла?
— Да. — Таня встала, обняла её. — Спасибо, что приехала.
— Позвони завтра.
— Позвоню.
Марина оделась в прихожей. Таня стояла рядом, прислонившись к стене, с тем самым выражением лица, которое Марина знала ещё с седьмого класса — усталым и немного отдельным от всего.
— Знаешь, что самое обидное? — вдруг сказала Таня.
— Что?
— Что я утром, перед тем как выйти из дома, всегда трачу кучу времени на макияж. Всегда. Даже когда некогда. Потому что думала, что без него… — она не договорила.
— Без него ты точно такая же, как с ним, — сказала Марина. — Это просто краска на лице.
— Легко говорить.
— Трудно говорить. Но это правда.
Таня открыла дверь. В подъезде пахло сыростью и чем-то отдалённо хвойным — видимо, кто-то из соседей мыл пол с ёлочным средством.
— Пока, — сказала Таня.
— Пока. Позвони.
Марина спустилась по лестнице и вышла на улицу. Было уже за полночь, тихо, только в самом конце улицы катила одинокая машина с жёлтыми подфарниками. Она постояла секунду, подняла воротник и пошла к своей.
Дома Игорь не спал — сидел на кухне с книгой и чаем, в очках, которые немного съехали на нос. Поднял взгляд, когда она вошла.
— Таня?
— Таня.
— Всё нормально?
— Не очень. Но справится.
Он кивнул, не стал спрашивать дальше. Марина разулась, повесила куртку, прошла на кухню. Игорь подвинулся, она села рядом. Он налил ей чаю из своей заварки, не спрашивая.
Она сидела и смотрела на его руки — большие, с широкими пальцами, с тонкой царапиной на большом пальце левой руки, откуда-то со вчера. Пятнадцать лет она знала эти руки. Знала, как он смотрит на неё утром, когда она ещё с опухшим лицом и всклокоченными волосами тащится на кухню за кофе. Он смотрел — и улыбался. Не потому что надо, просто так.
— Игорь, — сказала она.
— М?
— Ничего. Просто так.
Он посмотрел на неё поверх очков — с той тихой, немного смешной внимательностью, которая у него была всегда.
— Ложиться скоро?
— Скоро, — сказала Марина. — Ещё чуть-чуть посижу.
Она держала кружку и смотрела в окно — на тёмные крыши, на рыжее городское небо, на одинокую звезду, которая едва пробивалась сквозь облака.
Завтра она позвонит Тане. Или Таня позвонит ей. Так было всегда — в седьмом классе, и потом, и сейчас, и, наверное, будет ещё долго. Это и есть дружба: не умные слова и не правильные советы, а просто — приехать в половине двенадцатого и сидеть рядом, пока не станет хоть немного легче.
Чай остыл. Марина допила его холодным, поставила кружку в мойку.
— Пойдём, — сказала она Игорю.
Он закрыл книгу, снял очки, сложил их аккуратно на стол. Встал, выключил свет.
В темноте кухни ещё немного светилось окно — рыжее, ночное, тихое.